В великую пятницу вечером Штефан отстоял в Бае службу погребения плащаницы. По христианскому обычаю постился он весь день, — лишь к заходу солнца отведал глоток воды.

Преклонив колени под крестом над входом в храм, князь, окруженный верными слугами, смиренно поблагодарил за дарованную победу. Священнослужители благословили его с поклоном, — что было для народа новым знамением. Той же ночью полетели по селам Верхней Молдавии проворные гонцы, оповещая людей и зовя их именем предсказанного обновления под руку нового господаря.

В субботу поутру конные полки, предводительствуемые гетманом[75], заняли Сучаву. Горожане, во главе с митрополитом Феоктистом и иными старыми боярами, встретили князя крестным ходом на Поле Справедливости, в месте древних судилищ; народу собралось — не протолкаться. Стоял погожий весенний день, давно сужденный божьим промыслом. Сучавские колокола благовестили о нем в отдалении. Княжеский поезд примчался в сверкании ратного убранства и стал пред многолюдием. Все спешились. Один лишь князь остался сидеть на коне. Пронзительно, сурово глядел он на людей; сразу стало тихо.

— Пусть народ скажет, — твердо проговорил он, — волит ли меня господарем. Я пришел в отнину и дедину Богдана и Александра-Воеводы.

Высокопреосвященный владыка Феоктист, облаченный в ризах, и клир, сопровождавший его, низко поклонились князю.

Народ, тут же признав господаря, радостно зашумел, как было исстари заведено при воцарении новой власти.

По знаку Штефана телохранители сели на коней и оттеснили толпу, а господарь спешился и подошел к владыке Феоктисту. Митрополит помазал его мирром и возложил на него венец.

Бояре, столпившиеся около, закричали:

— Здравствуй, преславный господарь, на многая лета!

— Я пришел водворить порядок в Молдавском господарстве, — отвечал Воевода.

И пошли гулять, что волна в половодье, слова князя из уст в уста.

Подъехали возы для клира. Князь сел на коня и позвал народ на службу светлого Христова Воскресения в полночь, когда он собирался клятвенно обещать прощение беглецам и правый суд всем жителям господарства. Ибо со второго дня начиналось обновление Молдавской земли.

Так и случилось. Господарь явился пред народом в пышном уборе, окруженный только что составленным двором. Сановные бояре были на своих местах, воины стояли стеной у святого храма митрополии, соблюдая величайший порядок. Вместе с князем стоял службу старый Маноил, бывший пыркэлаб, Добру-логофэт, Козма Шандру и Оанэ Джуля, Петре Поня и Костя Орэш, Илие Модруз и Мику Краю, Крецу, Оцел и другие большие и малые бояре, затеплившие свечи свои от свечи господаря, когда свершилось полночное таинство воскресения.

— Христос воскресе, братья, — обратился к дворянам своим Штефан-Воевода.

Многие поверили в него и не ошиблись. Один владыка Феоктист, умудренный старец, за 25 лет помазавший мирром столько голов и отпустивший грехи бренным останкам стольких князей, был вправе усомниться в завтрашнем дне. И все же сердцу порою больше доступно нежели мудрости; и истину прежде всего постигает тот, кто верит в нее.

III

В сомнении пребывал не только владыка Феоктист; недоброе замышляли не одни бояре, подавшиеся с Ароном за рубеж — Миху-логофэт, отвезший дань в Белград султану Магомету, паны Станчул, Дума Брэеску, Костя Дан и им же подобные. Готовы к смуте были не одни рэзеши, любители свар да ратной потехи. Во всей земле молдавской царило мятежное безначалие, словно только что вышла она из потоков той лучезарной весны. Несколько часов всего потребовалось Штефану, чтобы одолеть убийцу отца. А с молдаванами война тянулась месяцы и годы, пока не кончил он с державным нестроением.

Поначалу князь осмотрелся, взвесил каждого по его достоинствам. Затем выказал разумное мягкосердие, простив бояр-беглецов, пожелавших вернуться на родину. Разумно было теперь, при новых порядках, забыть о том, кому кто ранее служил: всем надлежало порадеть отечеству.

— Ибо время теперь лихое, — говорил князь. — Хотинская и Килийская крепости, оставленные нам Александром Старым, достались чужеземцам: одна — ляхам, другая — уграм. В пределы Молдавии вольно вступать кому не лень: на больших торговых путях шалят грабители; родня меж собою рубится — вотчины делит, — и некому рассудить ее; двуногие волки из-за Днестра терзают стада наши; пруды заболачиваются, мельницы ветшают; служители святых обителей вконец оборвались — в рубищах служат.

— Все должно перемениться, — порешил господарь. — Рука наша защитит достойных. Она же сразит мечом лиходеев.

Господаревы конники обшарили польский рубеж на Черемуше, доискиваясь следов Петру Арона. Сведав, что беглец скрывается тут же в Каменецкой крепости, крикнули страже за рекой — пусть-де знает его величество король, что гость у него опасный. Штефан же, выехав из Сучавы для устроения державных дел, остановился прежде всего под крепостью Хотином и долго глядел на нее. И повелел он зарыть в том месте, где стоял, стрелу — в знак того, что он сюда еще вернется. Затем побывал в Сороках и Белгороде Днестровском и поставил крепкую стражу вдоль всего гужевого тракта львовских купцов. Через сих честных и достойных львовчан передал господарь всемилостивейшему королю Казимиру послание дружбы, как было исстари заведено меж Польшей и Молдавией. При этом испросил он у короля свидетельства ответной дружбы. А таким свидетельством могло быть лишь изгнание братоубийцы Петру Арона, погубителя молдавского господаря и друга короля.

Затем обследовал он мытные заставы на Семиградском рубеже до реки Тротуш; посетил господарские вотчинные города; в Яссах, Васлуе и Бырладе чинил суд. Повсюду показывался в окружении бояр с верной ратью. Весь двор был на добрых конях, в крепких доспехах.

Повсюду учреждал он высшие чиновные должности и ополчение, жаловал землей, льготами и денежным окладом. Не в пышном одеянии узнала его страна, а в трудах неустанных. Челобитчики преклоняли по заре колени у господарева крыльца, знали — ждать придется недолго. Ответчики скоро поняли, как надо себя вести, чтобы спасти свои головы. Разбойников на кол не сажали, шкуру с них не сдирали, — на то потребовалось бы много времени. Кого не вздергивали ратники на краю дубрав, тех гнали под рэзешской стражей на соляные копи.

Так он без устали трудился, пока не назначил повсюду своих войсковых капитанов и пыркэлабов над крепостями, пока не учредил почтовую гоньбу и нарочных по всем дорогам. Он останавливался по святым обителям, наделяя их угодиями; поклонившись гробам усопших князей Мушатского рода, назначил им поминальные службы. Пожелал увидеть повсюду на пути следования крепкие запруды и мельницы в ходу. Познакомился с ремеслами в городах. Послал дружеские грамоты торговым людям и кузнецким мастерам Брашова, отписывая, какое сукно угодно ему для служилых людей, какого веса быть мечам и копьям, потребным господарю.

И пожаловал он боярина Добрул великим логофэтом и древним — от Александра-Воеводы Старого — знаком достоинства отметил его: ожерельником на золотой цепи; отдал ему в кормление Белгородскую крепость и город Черновицы.

Ворниками укрепил дядю своего Влайку и боярина Гояна, и знаком достоинства дал позолоченный посох.

Сучавскому гетману и портару[76] Томе Кынде вверил полки. Постельничьему Краснишу отдал под власть дворцовую челядь и порубежные конные дружины. Спатарами-меченосцами, носителями знаков княжеской власти, пожаловал бояр Албу и Сакыза. Первым чашником был боярин Тоадер; однако трудиться поначалу пришлось ему немного. Так расписал он бояр в дворовые чины — чему свидетельствуют древние жалованные грамоты. Помимо чиновных бояр в господаревой раде сидели именитые вельможи того времени — Маноил, Ходко Штибор, Мику Краю и другие, — владевшие обширными вотчинами, многими селами и поставлявшие Штефану немало ратников.

С тем же тщанием отобрал князь и малых — второй и третьей статьи — бояр и дворовых челядинцев.

В Сучаве держал он десять капитанов над сейманами[77], оберегавшими поочередно стены крепости. У каждого было под началом по сто воинов на добром жалованьи.

Четыре капитана-немца имели под рукой по 1000 наемных панцирщиков — тяжелое войско господаря.

И было у него еще четыре тысячи легкой казацкой конницы с четырьмя есаулами.

В волостях держал он на жалованьи 21 предводителя конных полков. Там же князь назначил 22 капитана пешего войска и сотников, предводительствовавших в ратное время отрядами хуторян. Надо всеми рэзешами Штефан поставил начальников, повелев им служить на заставах, торговых путях и у бродов, промышлять и казнить злодеев. Среди рэзешей и подобрал себе князь наилучших ратников для тех 36 войн, которые вел он.

На дорогах ко всем крепостям и заставам учредил он быстрых гонцов, дабы вести от чиновных людей доходили до него в любой час дня и ночи. Для большей скорости основал почтовые ямы, где дожидались нарочных оседланные кони.

И учредил он маяки на путях набегов, и передачу вестей трубачами на холмах, дабы ведали капитаны и служивые бояре о случившемся и о повелениях, идущих из стольной Сучавы. Одних служителей научил палить луга и отравлять колодцы на пути врагов в Нижней Молдавии. Других — ломать мосты и заваливать горные проходы перед войском ляхов или угров.

Сам же князь основался на второе лето княжения в нямецком монастыре, построенном прадедом Петру-Воеводой; оттуда часто наезжал он в крепость над Озаной-рекой[78], следил, как она отстраивается. Там возводились хоромы и домовая церковь. Бойницы и вторая стена были укреплены, мост и зубчатая решетка подвешены на тяжелых цепях. По окончании работ передал князь крепостцу на попечение нямецких охотников и их капитана. Поставил новым пыркэлабом Исаию. И накрепко установил такой порядок, дабы в ратное время там было прибежище княгиням и княжеским детям. А тем охотникам, что жили в селе за Озаной, велено было снабжать господареву кухню дичью и рыбой.

Тем же летом встречал воевода меж нямецкой крепостцей и монастырем, в месте, именуемом Браниште, родительницу свою княгиню Олтю, ныне монахиню Марию, явившуюся на праздник святых апостолов поклониться гробу убиенного мужа Богдана-Воеводы. Благочестивая инокиня привезла с собою светлокудрого внученка Алексэндрела, сына Штефана. Спешившись и облобызав руку матери, господарь обнял сына и устремил сквозь слезы взор в далекую полуденную сторону, где некогда похоронил он первую свою любовь.

Затем вернулся к державным делам, и вновь предстал перед страной в трудах неустанных, пока не свершил всего, что надлежало свершить. В лето 1459, как только отшумели вешние потоки, вышло повеление казацким есаулам закрыть дороги в Ляхию. Конные отряды переправились через Черемуш. Часть из них повернула к Каменцу, где скрывался беглец Петру Арон. Польские порубежные капитаны успели только подивиться такому враждебному поступку. Нашлись, однако, люди острые на язык, и разъяснили тут же, что молдавский господарь два года дожидается первого свидетельства дружбы от своих соседей, а его все не видать. Петру Арон, братоубивец и погубитель господаря, получает прибежище и кормление у светлейшего короля, и прибежище это находится под самым молдавским рубежом в Каменце. Пусть скажут честные львовские и генуэзские торговые люди, была ли им за последние годы поруха в молдавской земле; докучал ли им служивый, отбирал ли боярин товары силком; поступали ли заставы и мытники не по чести, слышали ли купцы бранного слова против светлейшего короля Казимира? Полагалось бы и соседям устанавливать такие добрые порядки. Когда же польский король занят делами на других рубежах и войной с крестоносцами в Пруссии, то за Черемушем наведет порядок меч господаря Штефана. Простому люду тревожиться нечего. Опасность грозит лишь князю-беглецу, да тем боярам, какие заодно с ним. Так оно и случилось. Молдавские конники прорвались разными путями к Каменцу; Петру Арону пришлось бежать ночной порой с малой свитой вглубь страны к крепости Шмотрич. Больше всего пострадало Покутье, многие православные хлеборобы поднялись и перешли со всем скарбом под руку нового господаря, ибо в Молдавии объявлены были великие льготы.

— Штефан-Воевода, — говорили военачальники, — наказал нам воротиться сюда к Иванову дню, когда поспевают хлеба, если не одумаются до той поры вельможные паны.

Порубежные магнаты зашевелились, поддержали Штефана. Дошли до вельмож республики и купеческие голоса. Так что, вскоре после этого, в начале апреля, прибыли в Оверкелэуцы послы с докончальными грамотами.

Как водится в посольских делах — разговоров было немало. И Штефан стал дожидаться исполнения главной своей просьбы. Когда же солнце поднялось к солнцевороту следующего года и, вступив в зодию Рака, отметило, что обещания нарушены, есаулы повели опять казаков через Черемуш.

Сам же господарь пошел с другими полками на Хотин и стал на той высоте, где была зарыта стрела. Господарский посланец погнал коня к воротам крепости и, постучав в них булавой, передал его слова:

— Его светлость господарь Штефан повелевает вам покориться, ибо крепость сия — исконное Молдавское владение.

Больше всего понравились эти слова тем самым рэзешам из Нижней Молдавии, что плели осенью на сходах небылицы. И усмехнулись они в подстриженные усы.

Тут же вышло повеление запереть выходы из крепости и стрелять в любого горожанина либо воина, который выйдет за припасами, дровами, либо на реку за рыбой. Кто не повинится до утра следующего понедельника, тот изведает гнев господаря, ибо полки его готовы карать и копьем и мечом.

И вскоре взвилось на большой башне Хотинской крепости знамя с изображением турьей головы; а пыркэлабами были поставлены их милости бояре Влайку и Гоян.

В этот час Молдавия поняла, что у державного кормила стоит крепкая сила, и вместе с нею правит мудрость.

Глава V

Магомет-султан идет походом в Валахию на Влада-Воеводу. А в это время Штефан принимается за дело. О взятии вслед за Хотином Килии и войне с Матвеем Корвином, венгерским королем

I

В лето 58-е торговые люди принесли с севера удивительную весть о кончине угрского короля Владислава, сраженного смертью на собственной свадьбе. С простолюдинами такое не случается. Для Венгрии то был небесный знак, указывавший, что чаша весов державной власти склонилась в пользу пятнадцатилетнего сына Яноша Корвина. Свадебный пир превратился тут же в пир кровавый, ибо многие магнаты не приняли Матвея; светлейший кесарь Фридрих, соскучившись в немецком царстве, возжаждал тоже угрского престола. Лишь по прошествии трех лет, после многих усобиц и мятежей, удалось Матвею крепко сесть на престол — силой одних магнатов и мудростью других. Он был горячим и надменным юношей. При всех высоких помыслах, он все же не забывал подсчитывать своих противников, дабы в свое время оплатить им за все надлежащим металлом. Среди них числил он семиградских саксов, сторонников немецкого кесаря, и Штефана, заметившего как-то, что власть державная — не лакомство для малолетних, не игрушка, чтоб они ее ломали.

Под нажимом молдавской рати, тревожившей польские рубежи, мудрый король Казимир послал в 1462 году своих панов для мирного докончания и возобновления вассальной клятвы, учрежденной Александром Добрым. За письменным обязательством должен был последовать сам обряд присяги, только попозже, когда король сочтет возможным оставить непрочные северные и западные рубежи, а Штефану позволят отлучиться невзгоды той поры. Ибо снова надвигались с юга рати султана Магомета. Поставив свои подписи и вислые печати на пергаменте, первосвятитель Феоктист с боярами и королевские послы и паны облобызались и поздравили друг друга с замирением двух христианских народов. При всем том, молдавские дворяне улыбнувшись, грешным делом, заметили промеж себя, что милостивому пану Музило де Бучачи и Станиславу, галицкому воеводе, и прочим шляхтичам пришлось пожаловать для докончания[79] в стольную Сучаву, да и то лишь тогда, когда Петру Арона не стало в Польше.

Почти все сбежавшие бояре, повинившись господарю, вернулись на родину. А Петру Арон, одинокий, еще более ожесточившийся, стал искать другого пристанища, тоже близ рубежей Молдавии. Он испросил поддержки у семиградских бояр и воеводы Севастиана де Рогзон.

Сведав, что братоубивец нашел приют в секлерской земле, Штефан-Воевода отрядил тотчас своих людей к тамошним боярам упредить насчет беглеца; других гонцов направил он к приятелям своим брашовским купцам, прося их вразумить секлеров; ибо место, где находится Арон, проклято от бога, и тем, кто пригревает беглеца, грозит беда. Когда гонцы вернулись с Тротуша с известием, что Арон стоит на прежнем месте, Штефан повелел капитанам конницы, воевавшей Лехию, ополчиться. Наемное войско и часть рэзешей-добытчиков[80] перешли горы по тропинкам и напали на секлерские земли, сея великое смятение.

— Такова оборотная сторона господаревой грамоты, — кричали бирючи. — Пусть знает всяк человек, будь то секлер, венгр или цыган: не быть меж нами дружбы, покуда в сих краях обитает Арон, убивец родителя Штефана-Воеводы.

Узнав об этой смуте, юный Матвей Корвин не очень закручинился об участи жителей Семиградия: среди них насчитывал он немало недругов, и мятежи против короны еще не утихли. Но, перелистывая памятную книжицу, он обнаружил среди должников Штефана и велел канцлеру отписать воеводе Севастиану де Рогзон следующее:

«Дошло до нас, что князь Петру Молдавский находится в твоей земле. И мы по важным причинам желаем видеть его при нашем дворе. Просим и повелеваем послать к нам оного Петру, из чего воспоследует для твоей милости выгода, а для него — немалая польза».

II

В те годы, когда султан Магомет, неудержимо следуя велению своей судьбы, готовил новый поход на запад, в третьем княжестве даков — Валахии — правил грозный Влад, сын Воеводы-Дьявола. Князь сей, прозванный Цепешем, был, несомненно, отважнейшим полководцем своего времени. Но демон беспокойства мутил его и снились ему кровавые сны. Затрудняемся сказать, в какой мере превосходил этот посланец гнева воителей той поры. Ибо дьявол то и дело стучал когтем в его висок, и глаза князя горели ненавистью к людям.

Король Матвей и его советники крепко надеялись на ратную доблесть Влада-Цепеша в войне, которую неверный со всей очевидностью готовил против европейцев. Дабы привлечь князя, Матвей надумал породниться с ним, отдав ему после победы в жены свою сестру. Подобные христианнейшие мысли, весьма угодные венецианцам и римскому папе, подкреплялись и прямым расчетом: нужно было удержать Килию, восточный амбар Венгрии, охраняемый угрскими пушками и добрыми ратниками под начальством королевских капитанов.

В Валахии, как и в Молдавии, было немало искателей престола. Влад-Воевода правил с 1456 года. Только успел он основаться в Дымбовицкой крепости[81], как в Бырсе[82] объявился другой скиталец, Владислав Дан, нашедший приют и кормление у жителей Брашова; третий, Влад-Монах, жил среди саксов[83] Сибиуской земли. В канун лихого 1462 года Влад-Цепеш, преследуя то одного, то другого соперника, счел себя вправе воевать земли, давшие им прибежище. Возглавив конные отряды, он приказал им сперва растоптать засеянные поля Бырсы, а затем спалить их; стада не гнали в Валахию через перевалы, а посекли на месте; словно собрались тут волки со всего света и, зарезав овец, оставили их гнить без надобности. Горящие села на холмах освещали ночные кутежи в долинах. Простершиеся ниц рабы были вознесены гораздо выше, чем сидят обычно люди, — на то в обозе были заготовлены колья с паленым острием. Правда, для детей имелись колья покороче. Для брашовских купцов и их служителей были уготованы более жестокие и долгие пытки. Люди того времени привыкли вообще к подобному искусству. И все же слава Влада Сажателя на кол дошла до персидского хана Узуна и Людовика XI, французского короля. Особенно король Людовик, носивший шляпку с ликами святых, мечтал, блаженно улыбаясь, о том полезном искусстве разрушения, которого достиг далекий дунайский князь. Ибо купцы короля, которых ему приходилось защищать от нападений собственных баронов, поведали, что на большом валашском шляхе, ведшем в Бузэу и Килийскую крепость, для мошны путника нет вернее места, чем порог подворья или просто пыль дороги. Злодеи-воры гнили на кольях, вниз головой, пронзенные насквозь до самой макушки. Оставшиеся в живых бегут от мошны, как крысы от крысоловок.

Валашский воевода обрел княжение по милости султана Магомета, приславшего полки неверных из самого Стамбула и придунайских крепостей. Но, воцарившись на престол, он сразу обратился к христианскому венгерскому королю и возобновил старинную вассальную зависимость. После смерти Владислава он нашел поддержку у Матвея. Война с язычником назревала: первый удар угрожал Венгрии, а Валахия и вовсе была на самом пороге нашествия. А посему между Будой, Тырговиште[84] и Дымбовицкой крепостью то и дело скакали гонцы с грамотами, содержащими призывы, советы и посулы. Несмотря на жалобы саксов, разбой, чинимый Цепешом в Семиградие, оставался незамеченным. Крепкая рука, опустошившая загорье, должна была служить противу общего врага.

В лето 1461 валашский князь прекратил выплату дани туркам золотом и детьми[85]. Магомет улыбнулся, зная, что еще до него о том проведал веницейский посол синьор Балби, получивший специальным курьером весть от посла в Буде, синьора Томасси.

— Отписать видинскому паше, — распорядился падишах, поводя острым носом в сторону тайных служителей и греческих дьяков. — Пусть отправляется к гяуру да сведает, в чем дело. Коль он на самом деле занемог, пусть привезут его сюда, мы исцелим его. И пусть слуга наш Юнис-бей Катаболинос отвезет немедля сию грамоту да шепнет на ушко Кара-Ифлак-бею[86], что нет иного мудрого решения, как быть под нашею рукой. Ибо милость наша — что вешнее дыханье ветерка, а гнев — смерчу подобен. Пускай не слушает он венгров, папистов да купцов, тогда заживет припеваючи.

Отуреченный грек Юнис-бей поскакал в окружении султанских служителей к Видинской крепости. Представ перед Хамзой-пашой, он с почтительным поклоном протянул ему на ладонях высочайшую грамоту. Хамза-паша послал сейчас же весть спагийскому[87] аге: точить сабли и седлать коней.

Катаболинос поспешил дальше за Дунай и, застав Влада-Воеводу в стольном городе, шепнул ему на ушко разумнейший совет султана. Тем самым он доказывал князю, что, хотя волею судеб вынужден носить тюрбан, он — верный брат ему. Влад-Воевода оглядел его большими печальными глазами и, горестно вздохнув, улыбнулся.

— Не соблаговолит ли господарь встретиться с Хамзой-пашой? Обменяться бы словами дружбы и договориться бы о сроках выплаты дани…

Конечно, господарь готов встретиться с Хамзой-пашой. За добрыми советами следует добрая дружба. Если тем самым возможно унять гнев наипреславнейшего падишаха, тени Аллаха на земле, то Влад-Воевода пойдет на эту встречу, не опасаясь хитрости или засады.

Юнис-бей Катаболинос, ухмыляясь в бороду, сопровождал его. Хамзу-пашу он тайно известил не обнаруживать всей ратной силы, ибо злодей не ведает заботы. Но на пути к городу Джурджу, в час, назначенный для встречи, налетели, словно коршуны, ратники Цепеша. Сперва они схватили султановых посланцев, затем окружили и полонили видинских спагиев. Пленных повели к Тырговиште. В просторном поле цепешские мастера потрудились над ними, проткнув всех до последнего кольями сквозь шаровары и подняв затем высоко над землей.

— Добротная работа, — кивнул князь, тоскливо разглядывая казненных, — только его светлость Хамзу надобно снять и поднять на более высокий кол, как подобает старшему по чину.

Не сразу дошли до Стамбула валашские вести: для плохих вестников немые служители Сераля держали наготове шелковые шнурки. И лишь когда зима воздвигла ледяные мосты через Дунай, заторопились к Стамбулу фракийские гонцы, словно нес их на крыльях ужаса полночный ветер.

Оказывается, Кара Ифлак-бей перешел Дунай со своими подмастерьями по кровавому ремеслу и захватил один за другим правобережные города от Чатала до Никополя. Прорвавшись в крепости, он вспарывал животы агам и сердарам[88]; затем прошел огнем и мечом все села подряд. Командиры вели счет сожженным домам и отрубленным головам. Так что вскоре Цепеш смог отправить королю Матвею подробный счет за подписью и печатями: 23 809 голов были сложены в кучу и сосчитаны при нем. Что до других 884 подданных проклятого Махмета, князь клятвенно уверял, что они сгорели в домах. В итоге получается 24 693 убитых.

Синьор Томасси, спеша порадовать сенаторов Республики, отослал в Венецию копию описи. И приписал, что Влад просит срочной помощи у венгерского короля, ибо в ответ на подобный вызов весной неминуемо последует турецкое нашествие. Он же против несметной лавины османов может выставить не более двадцати тысяч настоящих воинов. Конечно, насколько возможно, король поможет валашскому господарю, однако у него у самого немало трудностей и осложнений. Впрочем, главнейший пункт его стратегии теперь осуществлен: Магомет обрушится на Валахию, а не на Венгрию. Пусть же сами мудрые сенаторы и благородный дож решают, как им быть при данных обстоятельствах: послать ли денежную помощь, либо ограничиться дипломатическими акциями. Во всяком случае воевода полон решимости сражаться со всей силой отчаяния, — иного выхода у него нет.

По ратному обычаю Блистательной Порты[89], войска покинули свои стоянки на третий день после Егорья вешнего в лето 1462 года. День спустя в Стамбуле янычарские отряды доели свой последний бараний плов; аги подняли бунчуки, и трубачи возвестили, что падишах вышел из Сераля на горе западному миру, на страх его властителям.

Военные корабли и суда с припасами пересекли Черное море и, войдя в устье Дуная, поднялись до впадения реки Моравы. Сухопутные войска следовали от стана к стану; всепресветлейший падишах ехал в окружении янычарских отрядов; впереди шла легкая конница — спагии; войска других родов, каждое со своим оружием — сулицами, луками, саблями иль пищалями — шли разными путями, а за ними тянулись тысячи подвод с припасами и харчем — и толпы грузчиков и дорожных рабочих; повсюду скакали на низкорослых и быстрых конях следившие за порядком чауши с боздыханами[90] наготове. Ливийские гонцы спешили разносить султанские грамоты, исписанные кудрявым почерком ичогланов. Сто тысяч ратников вел Магомет в Кара-Ифлакию: покарав Цепеша-Воеводу за небывалую дерзость, он собирался двинуть войско дальше. А при шатре своем держал он нового властителя валашской райи[91], юного и красивого друга своего Раду Басараба, брата господаря Влада.

К концу первой недели июня войска перешли Дунай на челнах и плавучих мостах. Спагии повторили путь через Делиорман[92]. Гонцы, прибывавшие в стан падишаха, доносили, что вся Дунайская долина опустела, жители по стародавнему обычаю отступили в леса и горы со всем своим скарбом.

Первой целью похода была крепость на Дымбовице, а затем город Тырговиште. Нужно было поставить в стране нового князя, а жителей призвать к послушанию: пусть только отдадут в руки слуг всемилостивейшего падишаха бея — Сажателя на кол и его подмастерьев. Однако стоянки следовали одна за другой, а о Цепеше и его рати не было ни слуху, никаких вестей. Путь был труден, белесое засушливое небо дышало нещадным зноем; кони вскоре ослабели, начался падеж, лишь с сумерками наступало оживление, когда все делали привал и, отгородившись возами, отправляли по призыву ходжей вечерний намаз. Тогда звезды роняли росу. Люди жадно поглощали ужин и тут же засыпали под стражей. Лишь беспокойные верблюды ревели на луну.

Однажды в такую ночь в пустыне, окружавшей янычарский стан, показались цепешевы мастера. Шатер султана стоял среди янычар. Внезапно глубь земли и устрашающая тьма разразились диким воинственным воем. Волки в человеческом обличье пробрались с саблями в зубах, через ряды скрепленных возов, сквозь тын скрещенных сулиц и, ударив в двадцати местах одновременно, вызвали тот самый животный ужас, который называют паникой. Подмастерья воеводы трудились крепко, спеша пробиться к середине круга, где должен был стоять высокий шелковый шатер султана; турецкие же ратники, обезумев от ужаса, резали друг друга.

Султанская стража забила тревогу. Магомет повелел выстроить воинов четырехугольником и опустить сулицы. Трубачи трубили, добиваясь тишины. Воинов усмиряли саблями и железными палицами. Валашские волки ловко секли турок, покуда тревога в таборе не улеглась. Но вихрь безумья перекинулся дальше: верблюды и кони, разломав коновязи, стали топтать смешавшихся воинов. Когда на востоке, над далеким Царьградом, забрезжил рассвет, вышло повеление рабочим собрать убитых и увечных и зарезать для кухонь поврежденный скот.

Конные отряды вышли в поле на поиски ночных гостей. Вокруг простирались все те же горелые луга и поля; леса молчали, в сторону гор лежала пустыня. То была жестокая война древних скифов, которую пришлось изведать еще в древнюю пору другим покорителям народов[93].

И снова двинулись войска в неведомые дали, спеша добраться до указанных городов. Кое-где беи рубили местных плугарей, добивая их, словно зверей, из лесных берлог. Дни были томительны, солнце палило сильнее, чем на счастливых берегах Пропонтиды[94]. А ночи становились все тревожнее из-за таившихся призраков и людей.

Оправдались расчеты мудрых советников Матвея-короля. Бессилен гнев великого султана, тщетна отвага оттоманских войск, в ту пору — лучших в мире. Это была не война между обычными войсками, а поединок с тенью.

Раду Басараб-Воевода получил в шатре всепресветлейшего султана фирман[95] на княжение. Тех подлых валахов, которых удалось переловить, повергли в прах к ногам султана: пусть лицезреют в страхе грозное чело его; но для прорыва через Семиградские перевалы уже не доставало сил. Воинственный пыл турецких армий был заметно охлажден. В начале июля Эль-Фаттых уже спешивался в Адрианополе. По заведенному обычаю, повсюду трубили о победном завершении похода; а остатки войск стекали вместе с горными водами к Дунаю. Только морские суда продолжали обстреливать из бомбард Килийскую крепость, где стоял в осаде королевский гарнизон. Это была действительно важная крепость, взятие ее возместило бы все убытки.

Все это время, покуда велась изнурительная июньская кампания 1462 года, Штефан стоял со своим войском на рубеже. Пытать изменчивое счастье он не мог: и сам недолго княжил, и войско было слишком молодое. Приходилось дожидаться часа, когда порядки, учрежденные им, дадут свои плоды. Ратная доблесть Цепеша и валашских войск обеспечили Молдавии эту передышку, отдалив от ее рубежей лавину, которая в будущем неминуемо докатится и до нее. В каждом деле есть свой глубокий смысл: события 1462 года показали, что Владу-Воеводе пришлось уповать лишь на самого себя. Он, Штефан, тоже не может положиться на скороспелую дружбу короля Казимира.

Для Штефана, с его трезвым умом, поступки Влада имели преходящее значение. В сущности — это было безумием. Войско, подобное турецкому, можно одолеть лишь с помощью такого же войска, — значит, нужно долго и тщательно готовиться. Ратная доблесть ополчения могла принести лишь непрочную победу; а ход событий показывал, что нужно год за годом побеждать врага; такое под силу только строевому войску, как явствует из самого турецкого примера.

Итак, когда затихнет буря и войско Эль-Фаттыха поворотит к Дунаю, не следует ни радоваться, ни печалиться, а упорно довершать задуманное дело. Прежде всего нужно добиться, чтобы валашский господарь послушен был ему, а не другим, дабы тем самым отодвинуть опасное соседство нечестивца как можно дальше. По всему видать, однако, что не Влад является тем другом и братом, который ему нужен в соседнем господарстве. Болезненная суетливость и опрометчивость томят его, словно хворь в крови.

Храбрый он воитель — но сумасброден и опасен. Правда, Цепеш помог ему отвоевать отчий престол. Господь рассудит, мог ли он из-за приязни давней забыть о благе христиан и Молдавии. Долг его, защитника веры, велит совсем другое: укреплять как можно больше христову рать.

Вот почему не допустил он Влада-Воеводу к себе, не подал ратной помощи, а направил к семиградским рубежам. Сам же не медля осадил Килийскую крепость и повелел королевскому начальнику оставить ее, ибо Килия — исконное владение Молдавии и ее князя.

Турецкие пушки продолжали обстрел с Дуная.

Венгерский комендант ответил как храбрец, с той дерзостью, которая — он знал — была по вкусу королю Матвею: он забросал каменными ядрами и турецкие галеры на Дунае, и молдавские полки.

Сучавский воевода мог покуда только заявить о своих правах на Килию. Взять крепость не хватало сил; оставалось зарыть стрелу, как под Хотином, и воротиться сюда позднее. 22 июня, стоя близ крепостной стены во время осады, Штефан был ранен в ногу. Всю жизнь, не заживая, ныла эта рана: возможно, то был знак, что кривда искупается в страданиях; а может быть, напоминание о том, что удаются лишь искусно подготовленные предприятия.

III

Изгнанник Влад нашел убежище у венгров. С востока, терзая гордое сердце князя, долетала слава о его подвигах. И вдруг, то ли подчинившись внезапному порыву или печалясь о своей судьбе, а то и просто из чувства презрения к друзьям и недругам, направил он султану Магомету письмо такого содержания:

«О, пресветлейший владыка оттоманов. Я — Ион Влад, Кара-Ифлакский бей, раб твоего величества, молю коленопреклонно простить мне злодеяния мои против тебя и царства твоего. Окажи великую милость и дозволь направить к тебе послов моих. Семиградие и Венгерское королевство ведомы мне, как мои пять пальцев. А будет твоему величеству угодно, так я бы мог — вымаливая грехи мои — отдать тебе под руку Семиградие; после чего ты легко одолеешь всю Угрскую землю. Послы мои сказали бы тебе поболе, а я всю жизнь буду тебе верным слугой и рабом и молю господа о продлении жизни твоего величества на многие лета».

Гонца, везущего грамоты к султану и к визирю, перехватили и обыскали, по наущению мудрых королевских советников, служители Матвея Корвина. Вероломство Влада-Цепеша казалось всем очевидным, Матвей распорядился заключить вассала в темницу. Горько усмехнулся Цепеш и спросил своих судей, за что сия немилость: за ратные дела на пользу короля и угрской державы, либо за пустые слова, отписанные им султану.

— Ты слукавил против его величества, — отвечали судьи.

Влад-Воевода окинул их проницательным взором. Он знал: со временем, покуда он будет томиться в Вышеградском заточении, венгры поймут, что место его не в темнице, а на валашском престоле; что и подтвердилось полностью впоследствии.

Бейлербеи Фракии поставили на княжение Раду Басараба Красивого и для охранения новой власти усилили гарнизоны в Видине и Джурджу; затем исполнили и главное повеление своего господина: осадили Килийскую крепость и принудили венгерский гарнизон сложить оружие и сдаться.