Однако войско перестраивается медленно. Места у Раховы узки. На одной стороне скопились талые воды. На другой были пропасти и дремы лесные. Значит, путь к победе один: прорваться через рощу на простор, туда, где развернулась неприятельская рать. Но тут, покуда турецкое войско поворачивалось к призрачному неприятелю, ударили под покровом утренней мглы свежие рати Штефана с трех сторон: с тыла и с боков.

Этот главный удар, быстрый и мощный, был рассчитан на то, чтобы рассечь турецкое войско и вызвать смятение в полках. Буйволы с бомбардами увязали в топях. Смешавшиеся ряды турок ринулись друг на друга: началась сеча. Обратного пути не было: сталь сеяла смерть позади. Те, что прорубились саблями сквозь рощу, попали в новые топи. А дальше бегущих перенимали лихие охотники, заранее расставленные в удобных местах. На второй день солнце осветило лишь разрозненные кучки турецких воинов. Одни кинулись к Серетскому броду у Ионэшешть, оттуда к облучице, другие покорились молдавским воинам. Над частью пленников нещадно трудились рэзешские мечи. Несколько беев и сыновей беев были отданы князю. Господарь повелел подсчитать убитых и захваченные обозы. Тут же в поле — у Высокого моста, где в топях еще свирепствовала смерть, решил он отслужить благодарственный молебен. А 11 января все войско постилось.

В латинской грамоте Штефана-Воеводы, отправленной христианским князьям, говорилось следующее.

«Мы, Штефан-Воевода, милостью божьей господин земли Молдавской, бьем челом вашим милостям и шлем вам много здравия. И ведомо вашим милостям, что поганый царь турецкий был и есть гонитель христианства, денно и нощно помышляющий, как бы покорить и погубить христианский мир. Того ради извещаем, что в Крещение пришла из турского царства в нашу вотчину противу нас несметная рать числом 120 тысяч под воеводством бейлербея Солимана-паши. И были с ним придворные поганого султана и все племена Румелии, и валашский воевода со всею ратной силой; а орды вели Асан-бей и Али-бей, Скендер-бей и Грана-бей, и Ошу-бей, и Валтивал-бей, и Серефага-бей, повелитель Софии, и Кусенра-бей; и был еще Пири-бей, сын Исака-паши, со всеми своими янычарами.

Услыша и увидя такое, опоясались мы мечом и с помощью всемогущего бога вышли супротив неприятелей святого креста, одолели и растоптали их и мечом покарали; за что воздаем хвалу господу богу нашему. Сведав о том, поганый царь сам собирается в отместье к нам с несметной ратью к маю месяцу, дабы захватить нашу вотчину, ворота христианских земель. Господь дотоле хранил нас от подобной участи. Если же — упаси боже — турки овладеют сими воротами христианства, то гибель неминучая грозит всему христианскому миру. А посему молим ваши милости отрядить в подсобу нам, покуда не поздно, воевод ваших, ибо у турок ныне неприятелей много, и со всех сторон грозят им люди, поднявшие меч на них. Мы же верой своей христианской клянемся и обещаем, что будем стоять, не щадя живота своего, за Христов закон. И добро бы и вашим милостям стоять супротив поганства на суше и на море, когда мы с помощью всемогущего бога отсекли ему десницу. Готовьтесь же без промедления.

Дана в Сучаве, в день святого Павла, января 25-го в лето 1475 от рождения Христова.

Штефан-Воевода, господарь земли Молдавской…»

III

У этих почти неведомых «ворот» случилось событие, повергшее мир в изумление. Гордой птицей реяла слава над Сучавой. Участились слухи, вести, грамоты… Штефановы послы побывали у короля Казимира; помимо упомянутой грамоты, положили они к ногам его 36 османских знамен, взятых в битве у Раховы, и потребовали для своего князя ратной помощи на рубежах, а пуще всего искусников для приморских крепостей. К Матвею тоже отрядили посольство со взятыми знаменами.

— Ваши светлости, ваши величества, — говорили послы, — наступило время ополчиться всему христианскому миру. Господин наш рассчитал, что сразу за Егорием, когда язычник выходит по своему обыкновению в поход, Магомет-султан придет зорить Молдавию. Единяйтесь полками с нами, не оставляйте нас опять на жертву нехристям. Уж коли поляжем мы, то и вам гибели не миновать; и будет великий позор и оскудение христианскому племени.

— Поможем непременно, — ласково отвечал Казимир.

— Окажем помощь и поддержку, — заверил Матиас.

Но Молдавскому господарю помощь потребна была незамедлительно. Прилететь бы ей на крыльях ветра. Но нет на белом свете дел медлительней, сложней и противоречивей королевских. Так и пришлось господарю одному готовиться и обдумывать сведения, полученные из турецкого царства.

За целое столетие не терпели орды подобного урона. «Махмет-султан почитай всю бороду выдернул когтями, — ухмылялись рэзеши, брезгливо отплевываясь, — а выдернув, закричал, чтобы собрались все визири, и вельможи, и паши, и люто вопил на них. Пропали армии, и пушки, и возы. Сгиб цвет янычар и сам начальник их Пири-бей, сын Исак-бея, попал в полон к Штефану-Воеводе. Так пусть же ответит за подобный позор Али-бей Михалоглу, наместник придунайских земель, обманувший нас и отправивший любезных сыновей наших в пасть к молдавским волкам без должного осведомления и подготовки. Схватили служители Али-бея и поволокли в темницу. Другие тоже были схвачены и кинуты под башни, в подземелия. Затем, охваченный великой скорбью, турский султан отошел в самый дальний покой дворца, отказался от еды, питья и прочих удовольствий и повелел, чтобы никто ему не докучал. Так он сидел, поджав под собой ноги и сжимая в кулаке остатный клок бороды; сидел, упиваясь злостью своей».

Случилось так, как предвидел Штефан-Воевода: к середине мая султанские корабли подняли якорь и вышли из Царьграда, а Магомет-султан перенес свой двор в Одрию. Это означало, что карательный поход начинается, и сам Магомет идет на Молдавию. Поначалу на севере Черноморья соберутся все корабли. Затем через Румелию двенадцатью дорогами стекутся к дунайским крепостям и бродам войска из Анатолии, Греции, Албании, Боснии; в большие ломовые пищали впряжены по десять пар буйволов, в пищали поменьше — шесть; тут и вереницы возов с припасом ратным и всяким снаряжением; и тысячи грузов, которые везут болгарские и сербские возницы-рабы; и многие тысячи дорожных рабочих — одни темные лицом и губастые, другие — ясноглазые; и войско всех родов — кто налегке, кто в железных латах. Где они расположат свои станы? И вместит ли их тесная земля Молдавии? Из сокровенных тайников души поднималась боль тревог и сомнений. Никому не поведал Штефан о беде, таинственно предсказанной землетрясением, лишь сам терзался в тяжкие часы своего одиночества.

Великому и могущественнейшему султану еще не исполнилось 50 лет, но был он изнурен заботами и войнами, и пуще всего своей невоздержанностью; а потому начинал дряхлеть, и подагра подчас грызла ему кости и терзала плоть; случившееся в тот год дождливое лето изрядно докучало ему. С неделю на неделю откладывал великий визирь поход. В покои его султанского величества ежечасно наведывались византийские врачеватели.

Армии занимали исходные позиции. На севере Черноморья у Крымского побережья и генуэзской крепости Кафы трудились воины и моряки. На самом полуострове Менгли-Гирей, уступив давлению османских беев, готовился по получению приказа распустить в нужный час загоны на Лехию и Молдавию, дабы тем самым облегчить султану войну. В Мангопе, брат княгини Марии, Исак-деспот, покорился туркам и открыл им крепость.

Из Белгорода Днестровского тайно вышли два корабля с молдавскими ратниками и пищалями. С ними был другой брат княгини, Александр Палеолог. Господарь дал ему в подсобу своих военачальников и научил, как взять крепость. Молдавская рать напала неожиданно на Мангопскую крепость. Оттоманский гарнизон был порублен. Александр Палеолог казнил брата. Однако тут же вышло повеление султанским беям в Крыму обложить Мангоп.

— Повсюду, где только можно, — рассуждал про себя господарь, — будь то в Крыму, в Азии, будь то у ляшского рубежа или у Дуная через Валахию, будь то в Сербии или в Албании, надо тревожить врага.

Для этого он все чаще слал послов к венгерскому и веницейскому двору. Каждая неделя отсрочки — лишняя передышка. Скоро, глядишь, наступит зима. А там может вмешаться провидение, ибо век царей так же короток, как и век бедняка.

В имени Антихристовом заключено проклятие непокоя. Стало быть, смерть настигнет его в походе. Но когда это случится? Смертным этого знать не дано.

От святейшего Римского первосвятителя пришло в Молдавию благословение. Король Матвей никак не мог решить: спуститься ли к Дунаю, или осадить крепость Шабац в Сербии, отдать ли в руки господаря Чичейскую крепость для убежища в случае беды, освободить ли из заточения Влада-Цепеша и посадить его в Валахии, или бросить Валахию и послать его в боснийское войско. В конце концов он предоставил событиям идти своим чередом, а сам занялся свадебными приготовлениями. Послы, искавшие ему вторую королеву, требовали знатного приданого: и по желанию его величества нашли невесту с невиданным приданым в 100 тысяч злотых.

Королю Казимиру супруга подарила одиннадцатого отпрыска, и славный монарх блаженствовал у домашнего очага, откладывая державные заботы. Тщетно собирались в июле месяце на Люблинский сейм королевские советники, тщетно говорилось о турках и помощи Штефану-Воеводе. После речей других вельможных панов, гневно выступили против короля краковский воевода пан Днеслав Ризванский и владетель Сандомира и маршал королевства пан Ян Ризванский, твердя, что из-за Казимирова равнодушия дошла польская земля до великой скудности. Пышно расцветала некогда польская страна, теперь же презирают ее не только неприятели, но и друзья.

— Близорукость королей достойна удивления, — думал Штефан-Воевода.

Правда, в тот год султан Магомет отменил поход и воротился в Царьград, но поступил он так не ради Матвеевой свадьбы, не ради крестин польского королевича. Он был покамест во власти подагры и греческих лекарей. Но осени и зиме срок недолог; и грядущая весна — несет Молдавии великую скорбь.

Так воспрянем же духом, уповая на господа, усилим Белгородскую рать новыми воинами; умножим число пищалей и ратных запасов пороха и пуль. Разрушим укрепления Килии, ибо приступа они не выдержат; зато усилим остальные крепости на рубежах: не только кирпичные, но и те, что обнесены тыном и земляными раскатами. Ибо стоять нам одним супротив турецкой лавины. Христианские короли, христианские князья шлют одни грамоты, одни суесловные уверения, а в апреле пойдет на нас антихристова сила; рати двинутся с зимних станов, и будет их столько, что Дунай почернеет от них, и войдут они в наши «ворота».

Какой же должна быть эта война? Султанскому войску выгодно сразиться в открытом поле. Для Молдавии же возможна лишь малая война на укрепленных участках. Стало быть, половина наемной господаревой рати должна стойко оборонять крепости, особенно Нямцу, Хотин и Сучаву, а также Оргеев, Сороки и Белгород. Молдавскую же Крэчуну и Роман надобно держать, сколько хватит сил, затем, войска защищавшие их, присоединятся к господаревым полкам. Сам же Штефан-Воевода, с помощью местных хлеборобов и легких рэзешских отрядов, будет непрестанно тревожить неприятеля в лесах и у перевалов. В свое время станет ясно, в каких укрепленных лесах надо скрыть пищальные засады и ратные дружины, дабы сечь, изматывать неприятельские рати до самой последней. А уж коли орды, поднявшись до самой верхней части страны, захватят ее всю и придется воинам христовым склонить головы и покориться судьбе, они сделают это с саблей в руке.

Когда весной 1476 года Магомет-султан вышел к войску, Штефан повелел служить молебны во всех церквах и монастырях Молдавии, а ратникам поститься целый день. Затем простился с княгиней, княжнами, сыновьями, оставив при себе одного Александра-Воеводу. Пришла поклониться и Басарабова княгиня Мария с дочерьми. И наказал им всем господарь укрыться в Хотинской крепости, где пыркэлабом был Влайку.

Господарь повел войско на юг; по пути он сделал остановку в Нямцу, оттуда завернул в Бистрицкий и Проботский монастыри, — поклониться гробам почиющих родителей. Потом продолжал свой путь в Нижнюю Молдавию. В конце месяца Штефан еще стоял в Яссах, где и принял магометовых послов. Они требовали покорности, дани, крепостей и залога княжеской крови. Господарь отослал послов к их безбожному повелителю.

Затем, покуда турецкая лавина катилась через Добруджу и Валахию, Штефан достиг Бырлада с войском и отрядами льготчиков. Проводником у турок был Лайота Басараб — валашский. Он шел со своими дворянами вслед за передовыми отрядами наврапов. А когда ворота меж морем и горами заполнили турки, Менгли-Гирей распустил в степи свои загоны.

Князь и это предвидел. Если уж налетели татары на Верхнюю Молдавию, обходя по своему обыкновению крепости и разоряя села до Прута, великое волнение охватит ратные дружины крестьян. Придется отпустить рэзешей и прочих хлеборобов по домам, дабы укрыли они детей, жен и скотину в леса. А затем уж пусть непременно разыщут господаря там, где быть ему укажет провидение. Сегодня страна во власти потоков и бурь; но завтра — даст бог — установится мир, и ни один клятвопреступник не избежит кары. А посему быть всем в трехнедельный срок под рукой своего господина.

Шаг за шагом отступал Штефан со своими полками и вспомогательными отрядами горцев. Особые служители сжигали хлеб и луга вдоль большого шляха и отравляли колодцы бешеницей. Стоял нещадный июльский зной. Легкие конные отряды то и дело язвили турецкую гидру, медленно, но неотступно продвигавшуюся вдоль Серета.

Целью Магомета была Сучава. На пути к ней стояли крепости Роман и Нямцу с доброй осадной ратью. Недалеко от них в предгорьях за Молдовой-рекой служители князя укрепляли кодры: возводили земляные раскаты, деревянные крепи, пробивали тайные выходы к оврагам.

Там-то и произошла кровопролитнейшая в истории Молдавии сеча. Штефан понимал неизбежность этой жертвы. Ибо стезя мудрости ведет через страдание, подобно тому, как жизнь из смерти рождается. В начале своего княжения застал он в Молдавии двоемысленных бояр, слуг двух господ, страною правили тогда непрочные, изменчивые силы; народ был измучен державным нестроением. Теперь же, хотя молдавская твердыня была обречена на поражение, рядом с князем были верные, несгибаемые люди.

На глазах его светлости полегли в той сече на берегах Белой реки спэтар Михаил, постельничий Юга, ясельничий Илия Хуру, бывшие белгородские пыркэлабы Станчу и сын его Мырза, ворник Бодя, бывшие пыркэлабы Пашку и Бухтя и многие другие бояре; их имена были вписаны в поминальный синодик, позднее, когда отхлынули орды, улеглась гроза и были собраны останки павших.

Рать за ратью, словно волны, шли на приступ войска Магометовы под бунчуками и зелеными знаменами; потеряв множество ратников, они пробились все же в лесную твердыню. Пядь за пядью защищали воины Штефана родную землю, отстреливаясь с валов из пищалей, отходя к новым и новым укреплениям; когда же спустилась ночь, остатки молдавского войска растаяли в лесных дремах. Случилось это 26 июля, и многим день сей казался последним в истории свободной Молдавии.

Но до конца войны было еще далеко. Штефан горячо помолился в уединенном горном скиту. Земля, которой он коснулся губами, вдохнула в него, как в Антея, новые силы, молитва — новые надежды. Собрав округ себя уцелевшее войско, он дал ему отдохнуть в ожидании ополчения. Рэзеши и смерды явились вовремя. И снова начались налеты и стычки по старинному обычаю молдавской земли; а крепости с дворянами и пыркэлабами держались стойко и надежно.

Июльский зной и засуха жгли землю; не хватало кормов, земцы разбивали и грабили обозы с припасами, резали коней на пастбищах и быков в загонах; мор, вызванный скоплением войск, косил полки султана. Все это было словно божьей помощью, ниспосланной князю за мудрое его предвидение. Белгородский пыркэлаб Герман громил янычар; татарские яртаулы были порублены на морском побережье; отдельные султанские отряды исчезали; пошли слухи о походе семиградских воевод на турок. Наконец, нехватка хлеба и воды ускорила отступление Магомета на юг. Это случилось к концу августа.

Обессиленная страна лежала в развалинах. Но господаревы служители снова крепко брали в руки бразды правления, поднимая господарский жезл над землею и людьми. Штефан спустился со своим двором в Нижнюю Молдавию, дабы измерить своими глазами разруху, утешить людское страдание, пожаловать награды отважным, обновить сожженные обители. В опустевших и спаленных землях, на которые господарь указывал своей булавой, спали зерна той жизни, которую земцы увидели в новою весну Молдавии. Легкомысленный, гораздый на веселье люд славил князя, радуясь наставшему затишью. Но Штефан-Воевода проводил в печали дни свои, предвидя беды, сокрытые в мрачных пещерах грядущего.

Глава VIII

Из которой явствует, что беды ходят вереницами; что чаще всего не дух повелевает плотью; что Штефан-Воевода оставался одиноким в часы печали и в испытаниях. Наконец, рассказывается о жалобе его светлости Штефана-Воеводы

I

В Крыму, под стенами родного города княгини Марии, где были гробницы ее родителей и сокровища, увезенные в изгнание последними Палеологами, стояли турки. Грозно плыли на волнах султанские галеры, гремели выстрелы. Исак, старший брат княгини, казненный братом своим Александром, гнил в земле; люди Мангопа и счастливых садов Приморья жили в ожидании грозных событий: никто не сомневался в том, что и этот остров христианства будет разорен и стерт с лица земли поклонниками Магомета. С суши теснили татары; на водной глади понта Эвксинского[115] покачивались цареградские галеры. Перед последним штурмом, суда с войсками плыли под самым берегом для устрашения жителей. Черные моряки ухмылялись, держа в зубах ятаганы, а женщины в прибрежных садах, осеняя себя крестным знамением, ныряли в кусты дикой смоквы. На угрозы и бесовские оскалы земля отвечала мирным благоуханием цветов.

Молдавские воины, занявшие бойницы Мангопа, стояли насмерть.

Стены были крепкие, ворота окованы железом. Мангопские посланцы непрестанно шли в Кафскую крепость, призывая старшину генуэзских торговцев держаться стойко и вострить сабли; но торговцы всегда оказывались умнее воинов: пока молдаване, следуя повелению своего господаря, сражались, лукавые купцы успели сдать свою крепость и заплатить требуемое золото, тут же возместив убытки ловкими сделками.

Вскоре османы высадились на берег. И пожгли огнем и посекли мечом приморский край с его 30 тысячами домов. Женщин и дев уволокли в гаремы. Молодые мужи, не пожелавшие идти в рабство, были порублены и смешались с землей своих виноградников и садов. Святые обители были преданы огню. В некоторых из них турки устроили мечети, спешно пристроив к ним минареты, с которых муэдзины славили во все четыре стороны света имя Аллаха. Закованные в броню янычары тут же обложили Мангопскую крепость и принялись громить ее ломовыми пищалями, пока не пробили стены в шести местах, куда хлынули осаждавшие рати. Ни один защитник не остался в живых: молдавские воины пали все до последнего, сражаясь на обломках стен и в башне. Александру Палеологу вспороли живот, а голову его повезли в Византию на тот далекий берег, где некогда царствовали его предки. Весь род Палеологов был уничтожен. Одному лишь младенцу, племяннику княжны Марии, оставили жизнь, с тем, чтобы имамы обратили его в веру лжепророка. Его-то молдавская господарыня оплакивала пуще убиенных.

Вернувшись по окончании войны из Хотинской крепости в Сучаву, княгиня Мария жила в своих хоромах, окруженная ужасными видениями несчастий Молдавии и Крыма. И вскоре, убитая горем, уснула навеки. Случилось это в день 19 декабря 1477 года. Штефан-Воевода проводил до святой Путненской обители царственные останки, определив им до второго пришествия место вечного успокоения в молдавской земле.

II

В сияющий весенний день 8 мая 1478 года мимо великолепных дворцов и садов Венеции плыла гондола с пурпурным пологом. Она доставила на канал Гранде к портику Сеньории, около Буцентавра, Штефанова посла, архимандрита Иона Цамблака, мужа великой учености, знатока языков, господарева родича и наставника княжеских наследников.

Молдавские служители остались ждать внизу. Посла провели в сенатскую залу. Там сидел мессер дож со своими шестью советниками и со всеми господами сенаторами.

Его милость Ион Цамблак вез с собою грамоту, с переводом которой ознакомились накануне тайные советники и коллегия сановников. Но Сеньория желала торжественно почтить посланца знаменитого князя и выслушать его. Сказывали, что сей мелкорослый, аскетического вида валах владел особым даром речи, унаследованным от предков — Палеологов.

— Великий дож, и славные господа сенаторы, — заговорил посол, оглядывая богатое убранство залы и людей, — приношу вам поклон от милостивого господина моего и желаю вам быть во здравии и силе. Господину моему, Штефану-Воеводе, докучает рана на ноге, полученная под Килией 15 лет тому назад. И бьет он вам челом за врачевателя, коего изволили вы ему послать с послом ваших светлостей синьором Эманоилом Джерардо, побывавшим в нашей земле. От сего честнейшего и достойнейшего посла узнали вы, должно полагать, о последней войне нашей, когда на Молдавскую землю поднялся походом сам султан Магомет с такой несметной силой, какой еще не видывал мир. После той великой сечи у Белой речки, где повелителю моему пришлось склонить голову и уйти от беды, последовали новые схватки. И князь мой неустанно держал меч в руке и наносил удары, покуда не принудил Магомета оставить землю Молдавии; оказался султан скорее побежденным нежели победителем. На нашей памяти Веницейская сеньория не раз посылала против нечестивца храбрых кондотьеров. Осмелюсь, однако, сказать блистательным сеньорам, что не было победы, подобной той, что одержали молдаване в лето 1457 у Высокого моста; о чем ваши милости, должно полагать, наслышаны от агентов своих да из грамоты, посланной моим господином князьям и королям Европы.

— Как указывает в своем послании мой господин, сразу после войны позапрошлого лета пошел он ратью в Валахию вместе с Владом-Воеводой Дьяволом, пришедшим из Семиградия, и добыл для него княжий престол. О коем Владе-Воеводе вы, сиятельные сеньоры, должно быть, наслышаны. Хотя Али-бей и Скендер-бей напали со своим войском из дунайских крепостей и погубили Влада, Штефан-Воевода не покорился. И снова вступил он в пределы Валахии, дабы поставить там верного князя и отдалить тем самым нечестивца от рубежей Молдавии. Покуда хватит сил, мой господин останется божьим ратоборцем.

— Однако, великий дож и достославные господа сенаторы, мой повелитель Штефан-Воевода видит, что в тяжкую годину никто ему не пособляет. Ни в первой войне, ни во второй князья и короли не оказали ему помощи. Посланцы господаря, отправленные к его святейшеству и к славной Веницейской сеньории, принесли ему одни лишь слова утешения, на чем мой светлый князь и благодарствует; но господарю для войны нужны дружины.

— Ведомо мне со слов мудрых веницейских сеньоров, что стараниями Республики святейший папа римский отослал Матвею-королю немало денег, из коих часть предназначалась моему господину. Но денег тех в Молдавии и видом не видали. Известно также, по какой причине придержал их славный король Матвей: войну-мол он ведет, а Штефан-Воевода всего лишь вассал его. Думаю, сеньор Эманоил Джерардо показал вам, где истина. Я же в своем пояснении коснусь одной человеческой и прощения достойной слабости Матвея-короля: спесь и самохвальство унаследовал он в некоторой мере от родичей своих — валахов. Итак, Матвей-король присвоил золото для нужд своих, а господин мой получил от ваших милостей постав сукна, за каковой опять же благодарствует.

— Ведомо нам еще, преславный дож и досточтимые господа сенаторы, что, имея столько факторий и торговых дел в царстве нехристей, ваши милости не могут беспрестанно промышлять мечом; прежде всего потребен вам торговый промысел. Когда же другие чинят войну с турками, то вы довольны и помогаете христианам, только не хотите, чтобы в Царьграде сведали о вашей радости и вмешательстве Республики. Следственно, ведома мне истина, что вам, ваши милости, — не во гнев будь сказано, — жить без турок невозможно. Вопрос только в том, стоит ли, корысти ради своей, отдавать им «meno о piu di due per cento»[116]. Да будет мне дозволено напомнить, что господин мой мог бы в сей же час замириться с язычником и немалую пользу для себя извлечь; однако он считает, как то учил спаситель, что не хлебом единым жив человек. На суд господень золота с собою не прихватишь.

— А если мой господин не получит ратной помощи от его святейшества папы и от ваших милостей, либо от королей венгерского и польского, дабы укрепить морские твердыни, с новой силой ударить на врага и остановить его, — не миновать вам, медлившим с помощью, суда людского, не миновать ответа перед тем, кто постигает тайные помыслы ваши.

— Скажу еще раз, как пишет мой повелитель в грамоте: меч господаря — опора ваших милостей; его крепости — защита соседних королей; а через эти крепости молдавский князь мог бы отвоевать и Кафу и Херсон — на то владеет он особым искусством.

— Того ради, мой господин полагает, что ваши милости сумеют соблюсти и свою выгоду и долг души.

Досточтимые сенаторы благосклонно внимали речам занятного валаха Иона Цамблака; и, выслушав, согласились с ним. Больше того, — чиновники Сеньории вручили ему долговую запись на 3000 злотых, взятых некогда послами Штефана во время их пребывания в Венеции.

Тут же было постановлено направить призывные грамоты в Краков и Буду.

Молдавский посол спустился к гондоле на Большом канале и поплыл под Риальто. Повсюду видел он веселые толпы, под сенью вешнего расцвета. При всем падении своем, Венеция жила в великой пышности; слава ее зиждилась не только на мраморных дворцах и базиликах, книгохранилищах и галереях, но и на роскоши балов и изысканности пиров. Прошел всего лишь год после осады Лепанто; войска Магомета снова обложили крепость Скутари; не стало прежних кондотьеров Бертольдо и Малатеста; вечерами с дворцовых террас можно было обозревать подожженные наврапами фриулянские[117] села Тальяменто и Исонзо.

— Быть Штефану-Воеводе по-прежнему одиноким, — думал про себя архимандрит Иоанн, — Сеньория скоро замирится с султаном Магометом.

III

Жил в то время в Кракове, в келье, уставленной свитками, старый польский книжник по имени Ян Длугош. Имея от роду лет 65 и видя округ себя одни лишь суетные хлопоты, опечаленный скудоумием князей, жуя беззубыми деснами пепел неосуществленных надежд и мечтаний, он писал для грядущих поколений такие слова о подвиге Штефана-Воеводы у Высокого моста:

«О, удивления достойный князь, столь же великий, как древние герои, коих мы прославляем, который в дни наши первым среди князей одержал столь славную победу над турками. По определению моему, ты достойнейший начальства и владения над всею землею; коему особливо место военачальника и предводителя против турок по всеобщему совету и заключению христианства вручить должно; между тем как короли и князья-католики заняты междоусобиями, или пребывают в безделье и роскоши».

Но Штефан-Воевода не ведал еще этих слов; да если бы и ведал, они бы помогли ему столько же, сколько помогли и все прочие слова. Ибо отовсюду послы приносили одни грамоты. Он слушал их в молчании, а в это время грек-брадобрей заботливо удалял или искусно скрывал ранние седины господаря.

IV

В эти годы, покуда молдавский воевода без устали трудился, желая поставить в Валахии верного себе князя, покуда совершал он быстрые походы, то нападая, то обороняясь, покуда княжили в Валахии либо Цепелуш-Воевода, либо Влад Кэлугэру[118], покорные то воле господаря, а то турецким ордам Али-бея Михалоглу и Скендер-бея Михалоглу, — княжна Елена обручилась с княжичем Иваном и отбыла на север, в Московию.

Михайло Плещеев, боярин великого князя московского Ивана Васильевича, прибыл к сучавскому двору осенью 1480 года. Поклонившись знаменитому сподвижнику христианства Штефану Молдавскому, посол представил грамоты и устно посватал княжну Елену за Ивана Васильевича, наследника великого князя.

Господарь сватовство принял, собрал приданое и пышный поезд. Княжна отправилась в Московию в сопровождении именитых бояр Сынжера, Герасима и Ласку, подружек, дочерей сих бояр и служителей. В Кракове свадебный поезд сделал привал; сам Казимир-король встречал с вельможными панами молдавскую княжну, приветствуя ее любезными словами и поднося свадебные подарки.

В день Филиппа Заговения, начала рождественского поста, Елена Штефановна прибыла ко двору великого князя Ивана Васильевича. Старая государыня, мать великого князя, встретила ее и до свадьбы определила ей местожительство в Воскресенской обители. А в Крещение отпраздновали свадьбу.

Так и не привелось увидеть господарю Штефану свою дочь Елену в этой жизни. Много пришлось ей выстрадать среди неурядиц и интриг далекого московского двора. И умерла в конце концов от яда в темничном подземелье вместе с сыном Димитрием.

В ту весну, когда господарь разлучился с дочерью, повелел он собрать останки храбрецов, павших в Белой долине, и начать над их общей могилой построение святой обители Христа. Место битвы было названо Рэзбоень[119]. Сам князь своей рукой положил первый камень в основание храма. Затем велел он мастерам высечь надпись на плите, оставляя свободное место для года освящения.

— В суровые и нищие времена живем, — сказал господарь. — Столько у нас расходов с разными святыми обителями, частью разоренными ворогом, частью воздвигаемыми ныне, что не ведаем когда наступит день освящения Рэзбоенского храма; сроки жизни тайною покрыты; кто знает, доживем ли мы до того часа, а посему угодно нам прочесть своими глазами надпись; будет на то господня воля, мы установим ее; а не успеем, так это сделает наследник наш. Посвящение Штефана-Воеводы стоит там и поныне; вот что гласит оно:

«Во дни княжения благочестивого христолюбца князя Иоанна Штефана-Воеводы, милостью божьей господаря земли молдавской, сына Богдана-Воеводы, в лето 1476, а от начала нашего княжения двадцатое, встал на нас Махмет, турецкий царь, со всей своей восточной ратью; и с ним пришел еще Басараб-Воевода, по прозвищу Лайота, со всей басарабской вотчиной; и пришли они разорения и ограбления ради молдавской земли, и дошли до сего места у Белой речки. И мы, Штефан-Воевода и сын наш Александру вышли супротив них и была тут сеча великая в июле 26 дня; и божьим изволением язычники одолели христиан и пало тут многое множество молдавских ратников. Тогда же ударили с другой стороны на Молдавию татары. Того ради изволил Штефан-Воевода возвести сию обитель с храмом архистратега Михаила, молебства ради своего и княгини Марии и сыновей Александра и Богдана и для поминовения души всех православных христиан, павших в этом месте».

Над могилой и основанием обители отслужил пышную службу Романский преосвященный, поминая павших воинов. Стоя на коленях в окружении свиты, господарь пролил скупую слезу, вспоминая, как дрался каждый из его борцов за справедливость и как погиб в тот день; ярче всех припомнился ему молодой спэтар Михаил, который улыбнулся господарю — и тут же пал сраженный.

«Цветет, как полевой цветок», — вздохнул про себя воевода Штефан, следя как медленно уносятся к опушке леса клубы ладана. На костях павших воинов лежал шестой покров осенних листьев.

V

Сумрачным и печальным виделось Штефану будущее. А потому отрядил он мастеров в Килию строить новую каменную крепость. Пыркэлабами пожаловал панов Ивашку и Максима, придав им крепкую дружину с пищальным боем. Вскоре он вновь отстроил Романскую крепость. Но обретая в ратном деле, князь нес убытки в семейном. В июле месяце 1479 года умер, сраженный тифом, Богдан, второй сын. Вскоре в ноябре следующего года, угас и Петру, третий княжич.

Стремясь в какой-то мере оградить от бед оставшееся потомство, Штефан держал при себе в валашских походах первенца своего Александру. Неустанно повторял Молдавский князь эти походы, крепко оберегая Валахию; к осуществлению этой стратегической и политической цели он стремился все годы, покуда над Молдавией висел османский меч. В некоторых сражениях против Лайоты, а то и Цепелуша, господарь и сам участвовал. Второго клятвопреступника, Басараба Цепелуша Молодого он гнал до самых гор, до крепостей Дуная, до города Северина[120]. А в год, когда погиб Магомет-султан, молдавские конники побывали и под задунайскими крепостями. Наконец, посадил он на княжение своего нового ставленника — Влада-Воеводу, по прозвищу Монах, брата Цепеша по отцу и сына пригожей брэилянки Колцуны. Но хлипкий и малодушный князь вскоре покорился язычникам, — и покровителю его пришлось испить третью ядовитую чашу неблагодарности. И еще случилось так, что в 81 году в битве с Цепелушем при Рымнике пал близкий друг и свояк молдавского воеводы, храбрый гетман Шендря.

Когда распространилась весть о смерти Магомета Эль-Фаттыха, многие христианские князья вздохнули с облегчением. Однако Штефан знал, что число, о коем вещает Откровение Богослова, осталось на земле; лишь ослабевшая плоть царя тьмы уходит под землю. И в самом деле, как только завершилась в Азии война между сыновьями Магомета, Джемом и Баязетом, и последний стал султаном, угроза вновь нависла над христианским миром. Одно время ошибочно считали, что новый повелитель оттоманов прельщен утехами сераля. Что ж, он мог на краткий срок отдаться женским ласкам и хмельному делу. Сила ведь была не в нем, — а в ордах лжепророка; и этой стихии надлежало завершить свой путь.

И вот, по настоянию янычар и полководцев, Баязет обратил свой взор на запад. У Порты был недолгий мир с Унгарией, учиненный в ту пору, когда Матвею нужен был покой на восточных рубежах, дабы закончить войну с немецким кесарем. Узнав, что Баязет поднимается ратью, западные князья всполошились, стали гадать, на кого ринется ощетинившийся зверь. Штефан поспешил отправить послов на север и на запад, однако оба короля заверили его, что для тревоги нет оснований. Матвей Корвин полагал безопасность своих границ на силу договора с турками. Казимир и в мыслях не допускал, чтоб кто-нибудь нарушил его покой, тем более, чтоб нехристи дерзнули докучать великому и старому королю-католику. Поляки были лучшими, храбрейшими воинами Европы. Доселе турки обходили их. Следовательно, остерегутся и впредь, убоясь крепких и благословенных польских сабель.

Но демон тоже не лишен мудрости и отваги. В начале июля 1484 года цареградские корабли с лучшей судовой ратью и большими пищалями показались в устье Дуная. Янычары высадились на берег. Сражение началось столь стремительно, что, когда килийские гонцы достигли Сучавы, над дунайскими заводями и островами третий день гремели выстрелы.

Молдавские воины крепко сидели в осаде восемь дней, покуда не рухнули ворота и стены. Когда же закованные в латы янычары и черные моряки прорвались в крепость, молдаване откинули прочее оружие и взялись за сабли. Новая весть застала Штефана в Романе. Пыркэлабы Максим и Ивашку пали смертью храбрых. Все воины полегли рядом с ними. Когда последний молдаванин выронил саблю, ага янычар повелел снять с башни знамя с турьей головой.

Воевода спустился со своим двором к Бырладу, затем перешел Прут. По господареву приказу собирались рэзешские дружины. Другие отряды спускались вдоль Днестра в приморские земли. Но султанские войска на галерах не собирались воевать сушу. 20 июля турецкие суда, окутавшись пищальным дымом, уже толпились у Днестровского лимана. На высоких стенах Белгорода бояре, пыркэлабы Оанэ и Герман варили смолу и готовили ручные стрелы. А у бойниц с бомбардами подносчики громоздили чугунные ядра. Воины, смущенные поначалу дурной вестью падения Килии, все же стояли насмерть. В первые два дня штурма они отбросили все лестницы с повисшими на них гроздьями врагов. После двухдневного жестокого обстрела ломовыми пищалями с кораблей, янычары кинулись опять к проломам. Но защитники крепости рубили их жестоко, покуда не заполнили проломы телами врагов. На десятый день осады после третьего предложения о сдаче, молдавские воины сложили оружие. Турки обещали им жизнь. Но стоило им покинуть крепость, как все были тотчас изрублены ятаганами.

VI

«Господи, — взывала душа господаря, — повинен я пред тобою, не совершил задуманного. Грешен, ибо, гордыней обуянный, возомнил о себе. Один всевышний может отделить добро от зла, ибо перед ним вечность, а мое время — коротко: пустынь, где я некогда клятву давал, развеяна бурями и нашествиями; и следов моих на песке уже нет; увяла весна моей жизни; близкие мои оставляют меня один за другим, лишь немногие шагают рядом: пали лучшие мои воины; закатная заря встает передо мной. А я еще ничего не совершил; все содеянное мною — суета напрасная, погоня за призраками.

Дозволь мне, о боже, склонить колена средь степных терний, там, откуда виднеется на юге зарево пожаров. На тех крепостях основал я скудную силу, которую ты мне определил. Веди меня, господи, стезей своей истины, дабы отвоевать их снова.

Когда праведный в беде, ужели праведные не помогут? Ужель никто из тех князей, что лишь взирают на наше горе, не вспомнит о том часе, когда спящие в могилах услышат зов всевышнего, и творившие добро воскреснут к новой жизни, а творившие зло — познают вечную муку?

Тот, кто властен над жизнью и смертью, услышит смиренного раба и поведет его по лучшему пути.

Может быть, — думал Штефан-Воевода, — я согрешил, обратившись к венгерскому королю? Не следовало оставлять старого друга: новый оказался не, лучше. Так не прибегнуть ли снова к ляхам?

Молдавские крепости захватили неверные. Но кроме них, у турок есть и другие твердыни, взятые черными царями. Вокруг всего Понта Эвксинского развеваются теперь их знамена.

С моря опять же у них подсоба: теперь на Черном море нет иных судов, кроме турецких. Во всех покоренных странах до самой Азии стоят несметные рати. Вернуть потерянные крепости, можно лишь объединенными силами. С потерей Белгорода польской торговле грозит такое оскудение, что Казимир-король не может этого не уразуметь. Когда ему недоступен высший долг, так пусть по крайней мере просто, по-человечьи, уразумеет долг свой перед народом да купцами Республики.

До возобновления связей и посольских дел с Польшей, он, Штефан, может лишь усилить ратные дружины Нижней Молдавии и защитить от турок жителей края. Молдавские крепости обратились в гнездилища зла, от них страдать придется всем соседним землям. А если и пойдет на соглашение неверный, откроет — корысти ради — торговый путь, разве можно ему довериться? Завтра он захочет прибрать к рукам весь путь до Каменца, сесть на заставах, подчинить себе Молдавию. Великое страдание сулят Молдове эти раны. Еще страшней, однако, грядущая беда: стране грозит полное порабощение. А за падением этих ворот христианства последуют другие шумные падения. За Белгородом — Каменец. За Каменцем — вся Польша. Затем, зажатая с боков, падет и Угрская земля.

Прежде всего следует оборонять Молдавскую землю. Таков первый завет, подсказанный небом. А поэтому сперва укрепит он ратные силы Нижней Молдавии. А затем уж повелит дьякам написать латинские грамоты королю Казимиру».

Ознакомившись с грамотами, его величество долго размышлял, как быть. На Торнском сейме в марте следующего года некоторые магнаты, повскакав с мест, кричали о беде Штефана-Воеводы, об угрозе, нависший над христианством. И убеждали короля склонить ухо к просьбам молдавского паладина. Иные дерзнули восхвалять его сверх меры за смелую войну с турками; тогда люди короля Казимира поспешили ответить, что польско-молдавские отношения налажены прочно, и помощь его величества короля обеспечена Штефану-Воеводе. Хваленый молдавский паладин, ранее столь часто обещавший лично явиться на крестоцелование, и все же не державший слова, — прибудет, наконец, в Коломию, чтобы дать клятву верности своему сюзерену.