Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему дело должно провалиться? — удивился Михаэль. — Настройся на нужную волну, и все будет в порядке.
Исраэль Эльдад много лет прожил в Иерусалиме. Не было у него ни машины, ни водительских прав, ни постоянного дохода.
«Я живу трудом своих рук — я ведь пишу. И трудом языка своего — я ведь читаю лекции, — охотно удовлетворял Эльдад любопытство журналистов. — Имущество? Сбережения? Чего нет, того нет…»
Шел однажды Эльдад по улице. Кто-то сказал: «Смотрите, Бубер!»[4]. Знаменитый философ стоял на перекрестке. Поравнявшийся с Эльдадом прохожий произнес:
— Холуи ездят на машинах, а Бубер ходит пешком…
— Ну и что? — удивился Эльдад. — У холуев это все, что они имеют, а у Бубера есть другие вещи…
В 1950 году Эльдад был отстранен от преподавания в школе по распоряжению Бен-Гуриона.
— Эльдад, обучая детей Торе, занимается политикой, — сказал старый лидер. Эльдад обратился с иском в Высший суд справедливости — и выиграл дело. Бен-Гурион, узнав об этом, усмехнулся:
— Ну и что? Преподавательской работы он все равно не получит.
И Эльдад ее не получил. Напрасно он обивал пороги. Даже компенсацию за увольнение ему не выплатили. Директор иерусалимской гимназии сказал Эльдаду доверительно, с глазу на глаз:
— Мне запрещено давать работу коммунистам и членам Лехи.
Эльдаду даже показалось, что директор ищет у него сочувствия.
Директор школы в Хадере спросил с нехорошей усмешкой:
— А вы не втащите Лехи в Священное писание?
— Дорогой, — ответил Эльдад, — это ведь Священное писание втащило меня в Лехи…
Пришлось затянуть пояс. Впереди маячил голод. Но вмешался профессор Иехошуа Лейбович, его непримиримый идеологический противник и давний поклонник.
— Каждая страница Ницше, переведенная Эльдадом, стоит профессуры, — сказал он и выбил своему протеже место в Хайфском политехническом институте — Технионе.
Однажды некое высокопоставленное лицо поинтересовалось, что именно преподает бывший идеолог Лехи. Ему ответили: «Свое мировоззрение, которое он называет иногда Священным писанием, а иногда сионизмом».
В интервью журналу «Узы» Эльдад рассказал:
«После выхода первого тома Ницше в моем переводе, поздно вечером отворилась дверь (праведный рабби Арье Леви научил меня, что дверь в дом никогда не должна запираться) и вошел Лейбеле Вайсфиш, один из столпов иерусалимских религиозных ультраортодоксов. И сказал:
— Ты воображаешь, что твоя деятельность подпольщика, политика, публициста имеет какой-то смысл? Так вот, я, раввин, пришел к тебе, дабы объявить: ты оправдал свою жизнь лишь тем, что перевел Ницше.
— Но, Лейбеле, — удивился я, — что общего у вас с Ницше? И как насчет его известного постулата: „Бог умер“?
— Значит, даже ты не понял? Ницше, Боже упаси, не говорит, что Бога нет. Он утверждает лишь, что церковь и священнослужители убили Его в сердцах и помыслах людских. Это и к нам относится…»
В 1973 году явились к нему двое застенчивых симпатяг, поклонников Эльдада, Лехи и Ницше.
— Вы — наш вождь, — заявили они. — Пора переходить к настоящему делу.
— Какому? — поинтересовался Эльдад.
— Взрывать учреждения ООН.
В тот же день Эльдад позвонил инспектору полиции Турджеману.
— Если ты не хочешь, чтобы я устроил пресс-конференцию, то убери своих прохвостов.
Симпатяги исчезли навсегда, но телефонные разговоры Эльдада еще долго прослушивались.
Эльдад — учитель, миссионер — нуждался в трибуне. Несколько раз он пытался прорваться в Кнессет, но крупные правые партии — Херут и Тхия — отказались предоставить ему реальное место в предвыборном списке.
Вождь Херута Менахем Бегин, конечно, не считал, что Эльдад отстранит его и сам станет у руля. Он видел в Эльдаде не политического, а интеллектуального соперника. Эльдад же, разочаровавшись в бывшем товарище, был беспощаден: «В нем нет глубины. По строгим критериям идеологии, истории и философии — он не подходит для первых ролей. Он — полуинтеллигент, дилетант, никогда и ничем не занимавшийся серьезно. Мир искусства для него закрыт. Но его сжигает жажда власти, и он ищет дешевой популярности. Ему нужно количество, а не качество. Мне он сказал: „Вступай в Херут, как Шамир. Там видно будет…“ Помню выступление Бегина на площади Менора. „Государство, — говорил он, — получило два миллиарда долларов. Это значит, что каждый из вас приобрел по две сотни зелененьких“. Меня чуть не стошнило. Это и есть истинная демагогия! Но Бегин знал, что делает. Его разглагольствования привели в лагерь Херута рыночных торговцев…»
Когда Эльдад писал свою книгу «Первое десятилетие», Бегин работал над «Восстанием». Эльдад позвонил ему и сказал:
— Слушай, Менахем, у нас общие враги. Почему бы нам не выступить единым фронтом? Ты намного превосходишь меня как оратор, а я намного лучше пишу. Давай я отредактирую твою рукопись, а ты внесешь поправки в мою.
Бегин смертельно обиделся, а жаль. Его книга только выиграла бы от редакторских правок Эльдада.
Тхия была создана на квартире Эльдада. Он сам написал ее идеологическую программу. Лидеры только что родившегося движения — профессор Юваль Неэман и Геула Коэн — поблагодарили идеолога и ушли, забрав несколько исписанных им листочков. И забыли о нем, когда пришло время выборов.
Но места в Кнессете — это все, что они имели. У Эльдада же было другое. Он стал идеологом правого лагеря.
«Спор за нашу древнюю землю еще не окончен, — писал Эльдад. — Палестинцы многому у нас научились. Они строят, учатся и работают. У них есть свои поэты и свои идеологи. Они стали „сионистами“. Когда я вижу арабских детей, швыряющих камни в наших солдат, я говорю: что ж, получите наше уважение… и наши пули».
Исраэль Эльдад умер 21-го января 1996 года в возрасте 86 лет. В самом конце жизни он нехотя признал необходимость мирного решения спора двух народов за одну землю.
Жизнь по сценарию
Моей жене Марине
Дан Бен-Амоц взялся за перо в 1945 году. С тех пор сменилось несколько поколений, но каждое передавало его другому как эстафетную палочку.
Израиль — страна, в которой молодые люди рано проявляются и рано сгорают, не выдержав ритма жизни.
Дан Бен-Амоц, сознательно поставивший перед собой задачу не постареть, импонировал молодежи тем, что всегда оставался на ее уровне видения мира. Его книгам не хватало отрешенности и глубины, зато в них нашла выражение взрывчатая ненависть молодого поколения к обустроившемуся в стране новому бюрократическому истеблишменту.
Многое привлекало в нем: слава короля богемы, нарочито огрубленный цинизм, скандальные любовные похождения, чувственная одержимость. С искусством ваятеля создавал он свой образ, похожий на статую конкистадора, приподнявшегося на стременах и вглядывающегося в лишь ему видимую даль.
На деле же был он человеком закомплексованным, ранимым. Бич аморальности, которым он подстегивал себя в беге по жизни, давал ему возможность замедлить убийственное погружение в отчаяние и одиночество. Он так и не добился ни цельности, ни художественной глубины, но дух терпкого цинизма и обреченного бунтарства, присущий лучшим его книгам, импонировал молодежи.
Школьники старших классов и теперь зачитываются его «Положил с прибором» и «Ебля — это не все». Сила этих книг в болезненной чувственности. И в языке — царапающем, густого замеса, соленом, похожим на землю, только что впитавшую влагу первого дождя. Образная мощь его языка, замешанного на сленге, виртуозно передает и высший накал страстей, и необузданность стихий, захлестывающей человеческую душу. Не случайно Бен-Амоц был одним из создателей словаря ивритского сленга.
«Положил с прибором» — лучший роман Бен-Амоца и, пожалуй, самый глубокий. Роман этот — о конфликте поколений и о судьбах молодого Израиля — отличается сложной композицией. В нем семь частей, написанных разным стилем, чтобы подать сюжетную фабулу в нескольких перспективах. Стержнем сюжета является история парашютиста Рафаэля Левина, идеалиста, вернувшегося из армии калекой и медленно погрузившегося в пучину безумия.
Конфликт с матерью, нравственная деградация отца и брата произвели на чувствительного юношу ужасающее впечатление. Левин долго идеализировал армию, но после приказа взрывать арабские дома стал ощущать все возрастающее отвращение к израильской действительности.
По замыслу автора, Рафаэль символизирует все лучшее, что есть в Израиле, с фатальной неизбежностью подавляемое мрачными, жестокими силами.
«Ебля — это не все» — своеобразная фиксация эротического опыта автора, расцвеченная блестками юмора и непристойными, но не скабрезными шуточками. Работая над этой книгой, Бен-Амоц следовал классическим образцам, таким, как «Золотой осел» Апулея и «Декамерон» Бокаччо. Сотни эротических сцен сменяют друг друга, не повторяясь, но все же утомляя читателя, а «деятельность» героя в альковах сменяется в минуты отдыха остроумными диалогами. В конце этого пятисотстраничного труда Бен-Амоц начинает напоминать неутомимую рассказчицу из «Тысячи и одной ночи».
Жизнь Бен-Амоца сама могла бы стать фабулой увлекательного романа. Он не раз говорил, что если бы ему было дано прожить жизнь сначала, то ничего бы в ней не изменил. Он хотел стать тем, кем стал, и сделать то, что сделал.
Актер по сути своей, даже снимавшийся в кино, Бен-Амоц разыгрывал свою жизнь по им же написанному сценарию. Причем, поскольку он один играл все роли, то с легкостью необычайной переходил от вульгарного цинизма к утонченной человечности, от жестокосердия к доброте. Все состояния были для него одинаково естественны. Людей, общавшихся с ним, бросало то в жар, то в холод от перепадов его настроения, когда тепло товарищества без всякой причины сменялось деспотической отчужденностью.
Многое в его жизни вообще за гранью человеческого восприятия. Можно объяснить разрыв с женами, но как понять равнодушие к собственным детям? А ведь с ними Бен-Амоц не встречался десятки лет. Внуков своих вообще никогда в глаза не видел. Дело тут не только в предельном эгоцентризме, но и в желании любой ценой сохранить одиночество, являвшееся в глазах Бен-Амоца высшим проявлением воинствующего индивидуализма.
Лишь когда смерть, как в фильме Бергмана[5], постучалась в его дверь, возобновился контакт Бен-Амоца с его тремя детьми. Он прилетел в Нью-Йорк, чтобы вызвать Косую на ристалище, и дети навестили его в больнице. Об этой встрече, состоявшейся после стольких лет разлуки, человек, находившийся уже одной ногой в могиле, счел необходимым сказать следующее: «Я заговорил с ними о наследстве. Они поняли, что им ничего не полагается лишь за то, что они вышли „из чресл моих“. И лишь потому, что они это поняли и согласились со мной, я, по-видимому, все же завещаю им свое имущество…»
Даже со своей второй женой, художницей Батьей Аполло, и с их общей дочерью Ноэми не сумел Бен-Амоц сохранить теплых отношений. А ведь их он любил — насколько это вообще для него возможно. Батья была «прекрасной дамой» его богемной жизни с бесконечной вереницей любовниц. Она вернулась ухаживать за ним, когда болезнь превратила его в парализованный полутруп.
Было в нем что-то, заставлявшее людей платить добром за зло. А он, как и приличествует настоящему актеру, хотел, чтобы не только завсегдатаи нескольких богемных салонов, а все люди вообще превратились в зрителей его блестящей игры. «Других любят за достоинства, а меня — за недостатки», — сказал он как-то, и всем своим поведением старался подтвердить это.
И его любили. Не за недостатки, конечно, а потому, что вопреки им поддавались обаянию его личности.
Странности в его поведении с детства поражали окружающих и постепенно, как он и желал, стали неотъемлемыми атрибутами его личности.
— Это же Дан, — говорили все и лишь пожимали плечами, слушая рассказы о его диких выходках.
А Дан больше всего любил мистификации, часто граничащие с неприличием. Так, однажды, заканчивая учебу в киббуце Дегания Бет, он обнаружил в каком-то журнале рассказ Исхара Смелянского. Рассказ Дану так понравился, что он его бесцеремонно присвоил и читал как свое произведение девочкам, благосклонности которых хотел добиться. Рассказ был так хорош, что донжуанский список юного плагиатора значительно пополнился.
В юности Бен-Амоц перепробовал множество профессий. Был строительным рабочим, моряком, столяром. Потом, наконец, стал писателем.
«А ведь я сын мясника из Ровно», — любил говорить он, скромно потупив взор, когда восхищались его интеллектом. Отец же его, образованнейший, кстати, человек, был вовсе не разделывателем туш, а владельцем крупнейшего в Ровно мясного магазина.
Как-то раз у Бен-Амоца, известного уже писателя, попросил интервью начинающий журналист.
— Хорошо, — согласился Дан, — но при одном условии. Интервью должно называться: «Бен-Амоц: Бейте маленьких детей».
Изумленный журналист, который не мог вернуться в редакцию не выполнив задания, согласился. Во всем интервью, разумеется, не было ни слова о маленьких детях.
— Понимаешь, — объяснил Бен-Амоц с хитрой улыбкой, — все прочтут интервью до последней точки, чтобы узнать, почему оно так называется.
Натива Бен-Иехуда[6], потратившая несколько лет жизни на создание вместе с Даном словаря ивритского сленга, вспоминает: «Меня он не любил. Мы работали вместе, но, впряженные в одну упряжку, не стали товарищами. Потому, наверное, что на меня разыгрываемые им фарсы не производили никакого впечатления. И я его не любила. Меня раздражало его отношение к сексу, дешевое лицедейство, бравада, цинизм. Я не понимала его желания уподобляться иногда хрюкающему животному. Но я благодарна Господу за то, что он дал мне возможность работать с этим незаурядным человеком…
Дан не простил мне скептического отношения к его привычке ходить с нимбом и не разрешил посетить его в последние месяцы жизни».
И еще из воспоминаний Нативы Бен-Иехуды:
«Как-то пришел он к пальмахникам и спросил: „Кто у вас самая красивая девочка? Эта? Очень хорошо. Есть у вас, ребята, отдельная палатка? Отлично. Завтра утром на веревке перед этой палаткой вы увидите ее трусики“. Так оно и было…
А однажды я пришла к нему рано утром и попросила чашку кофе. Дан усмехнулся. „Иди, — говорит, — и выпей это пойло в кафе за углом“».
Вместе с тем, он мог быть очень тонким и нежным, если хотел. Познакомившись с книгой Йен Ренд «Падение гигантов», Бен-Амоц стал на какое-то время горячим апологетом ее теории о разумном эгоизме. Он приходил буквально в исступление, когда друзья говорили со скептическими усмешками:
— Брось, Дан, какой из тебя эгоист.
Вскоре Бен-Амоц и сам понял, что теория эта для выродков. А он таковым не был. Взять хотя бы одну из самых скандальных его историй.
В доме своих приятелей стал он уделять слишком пристальное внимание их несовершеннолетней дочери. Гладил ее по спине и ниже. Сажал на колени. Девочка пожаловалась родителям. Те обратились в полицию.
В кабинете следователя Бен-Амоц признал, что все ее показания — чистейшая правда.
— Конечно, я мог бы все отрицать, — говорил он позднее. — Кто поверил бы словам взбалмошной девчонки? Но я не хотел, чтобы у нее на всю жизнь осталось чувство горечи. Вот, мол, она сказала правду, а ей не поверили…
Вообще свои убеждения, по большому счету, Бен-Амоц отстаивать умел. Как-то участвовал он в демонстрации против отчуждения арабских земель в Галилее. К нему подошел один из великого множества его приятелей и сказал, хлопнув по плечу: «А ты, Дан, что тут делаешь? Ты ведь сам живешь в доме, отобранном у законных арабских владельцев».
И Бен-Амоц оставил свой обжитой дом в поселении Эйн-Ход. И купил другой, в Яффо, предварительно выяснив, что он всегда принадлежал армянской церкви.
Удивительно не то, что он развелся со своей первой женой Эллен, родившей ему троих сыновей, а то, что она прожила с ним 14 лет.
С этой элегантной и умной девушкой из респектабельной американской семьи Бен-Амоц познакомился в Сан-Франциско, куда прибыл, рассчитывая сделать карьеру кинорежиссера. Эллен Сен-Сор была христианкой, и потому они сочетались гражданским браком. Дану было тогда 27 лет, а Эллен — 20. В 1953 году они переселились в Израиль.
И вот настал день, когда она, забрав детей и послав Дана к черту, уехала в Америку, к отцу, известному адвокату.
Потом Эллен сделала неплохую карьеру. Стала профессором кафедры английской литературы в Стэнфордском университете. Вновь вышла замуж. И опять за еврея. Видно, пребывание в Израиле затронуло какие-то глубины ее души. Бен-Амоцу она оставила все имущество, не потребовала алиментов. Просто навсегда ушла из его жизни, тихо прикрыв за собой дверь.
Она не возражала, чтобы Дан поддерживал контакты с детьми, но он сам этого не хотел. Ей же написал несколько писем. Она не ответила.
Уже после его смерти ее разыскала в Калифорнии корреспондентка газеты «Маарив». Эллен сказала ей с отрешенной печалью: «Я не ответила на его письма, потому что боялась возобновить с ним контакт. К несчастью, он причинял лишь страдания всем, кто его любил. Так это было всегда. Ничего не изменилось. Лишь очень немногим из своих друзей он не влез в душу в грязных ботинках…»
В 1992 году израильский журналист Амнон Данкнер опубликовал биографию Дана Бен-Амоца. Книга эта сразу же стала бестселлером. Прочитавший ее инспектор полиции сказал: «Если бы Дан был жив, я привлек бы его к уголовной ответственности за употребление наркотиков и растление малолетних».
Данкнер и Бен-Амоц часто развлекались вместе. Как-то, за год до смерти, Бен-Амоц сказал приятелю:
— У тебя бойкое перо. Почему бы тебе не написать мою биографию?
— Ты это серьезно? — удивился Данкнер.
— Вполне.
Бен-Амоц уже знал, что он неизлечимо болен. Данкнер подумал и согласился. Но поставил условие, что Дан будет с ним сотрудничать и расскажет ему все, что он пожелает о нем узнать.
Бен-Амоц условие принял. И очень скоро пожалел об этом.
Данкнер вцепился в него, как бульдог. Их застольные беседы превратились в интервью, похожие на допросы. Напрасно Дан пытался что-то скрыть, переиначить, приукрасить. Данкнер неизменно докапывался до истины. Поняв, что проигрывает поединок со своим биографом, Дан стал избегать его.
Поделиться книгой: