Помоги проекту - поделись книгой:
Когда Берлин ознакомился с первыми работами Тальмона, он сказал ему:
— Помни о корнях. Не забывай, что вся европейская философия представляет собой лишь комментарий к идеям Платона.
Тальмон считал, что Берлин создает вокруг себя магическое поле культуры, и каждый, кто с ним соприкасается, получает мощный заряд новых идей.
Эту оценку можно отнести и к самому Тальмону. В 1951 году, в разгар холодной войны, вышла в свет книга Тальмона «Истоки демократического тоталитаризма», сразу ставшая бестселлером. Это не только прекрасно аргументированный научный труд, но и стилистически отточенное произведение, представляющее интерес не для одних лишь любителей истории.
К тридцатипятилетнему автору пришла слава. Он стал читать лекции в Европе и в Америке. Ему предлагали кафедры крупнейшие университеты Запада, но Тальмон сохранил верность Иерусалиму.
В 1960 году он занялся политикой. Резко критиковал Бен-Гуриона, расколовшего рабочее движение. Старик отмалчивался. Потом вдруг позвонил Тальмону и предложил:
— Напиши мою биографию. Я чувствую, что лишь тебе по плечу эта задача.
— Согласен, — ответил Тальмон, — если ты разрешишь мне свободный доступ к своему архиву и не будешь вмешиваться в мою работу.
Бен-Гурион не рискнул принять эти условия.
В этот же период Тальмон женится на Ирене, и начинается самый счастливый период в его жизни. Рождаются обожаемые дочки, книги выходят одна за другой и пользуются неизменным успехом.
Его стиль становится строже и напоминает теперь готический собор своим величественным парением. Его преподавательская слава ширится и растет. Чтобы попасть на его лекцию, нужно прийти за несколько часов до ее начала. Тальмон становится арбитром в интеллектуальных спорах, символом переживаемого Израилем духовного ренессанса.
Когда грянула Шестидневная война, Тальмон оказался в числе тех немногих, кого не опьянила победа, превратившая Израиль в имперское государство. Народ ликовал. Правительство почивало на лаврах.
Среди всеобщей эйфории лишь Тальмон, предвидя грядущие беды, бил тревогу. Он понимал, на какой зыбкой основе покоится столь внезапно обретенное имперское величие. Страх за судьбу государства лишил его сна и покоя.
«Не играйте с огнем, — призывал он правительство, — не вносите в дом демографическую бомбу. Территории необходимо вернуть прежде, чем они отравят трупным ядом национальный организм».
Знаменитый историк уподобился рыцарю из Ламанчи, с безрассудной отвагой атаковавшему ветряные мельницы. Его популярность стала стремительно падать. Впервые увидел он пустые места в своей аудитории. Впервые почувствовал, как тяжело выносить улюлюканье враждебной прессы. Но он стоял на своем, как когда-то Мартин Лютер, неистовый монах, один из персонажей исследованной Тальмоном исторической мистерии.
Тальмон писал статьи и письма. Звонил Голде Меир, беседовал с Рабином. Предупреждал, заклинал и доказывал.
Лидеры государства жалостливо пожимали плечами. Мол, куда он лезет, этот историк. Занимался бы своими байками и не морочил всем голову. Дальше всех пошел Моше Даян, решивший поставить на место этого учителишку, рвущегося в спасители нации. То есть претендующего на место, по праву принадлежащее ему, Даяну. В одном из своих публичных выступлений министр обороны сказал, презрительно кривя рот:
— Не бойся, червячок Яаков Тальмон, ползающий по вспаханной нами благодатной почве. Народ сумеет отстоять свои завоевания.
Война Судного дня подтвердила худшие опасения Тальмона. Но он уже чувствовал себя усталым и разбитым. Последовавшие один за другим два сердечных приступа он воспринял как настойчивый стук в дверь той гостьи, которая рано или поздно приходит к каждому.
Пришлось отказаться от лекций, которые он так любил. Чувствуя, что час его близок, Тальмон опубликовал «Открытое письмо историка Яакова Тальмона историку Менахему Бегину», ставшее его завещанием.
«Я обращаюсь к вам, как сердечный больной к сердечному больному, — писал Тальмон. — Вольтер как-то сказал, что все люди рождаются равными, только жители Тимбукту ничего об этом не знают. Так вот, с тех пор, как они это узнали, мир не ведает покоя. Тот, кто соображениями безопасности оправдывает угнетение другого народа, вводит в заблуждение себя и других. Сидеть на штыках — это все равно, что поселиться у жерла действующего вулкана…»
Это была последняя статья Тальмона. После очередного приступа он скончался в больнице, держа в руках только что изданную третью часть своей трилогии «Миф революции и мессианство нации».
Будучи уже тяжело больным, Тальмон писал Исайе Берлину: «Я все не могу решить, как следует расценивать еврейскую историю новейшего периода. Является ли она проявлением огромной жизнеспособности народа, восстановившего свою государственность после величайших потрясений, или же ее нужно рассматривать как результат жесточайших разочарований, приведших, в конечном итоге, к созданию замкнутого национального гетто…»
Апология индивидуализма
Открытое письмо главе правительства Ицхаку Шамиру:
«Господин премьер-министр!
Когда мы находились в Союзе, то долгие годы отказа мечтали попасть в Израиль не только потому, что мы — евреи, и не потому, что здесь медовые реки текут в кисельных берегах. Мы хотели жить в свободном демократическом государстве.
Что же мы нашли здесь? Где они — свобода и демократия? Разве можно считать страну демократической, если отсутствует закон о правах человека?
— Если избирательный закон явно несправедливый?
— Если люди не имеют права жениться на ком хотят?
— Если запрещаются аборты?
— Если в выходной день нельзя поехать в гости, в театр, в кино, в музей?
— Если запрещают разводить и кушать самое питательное и вкусное свиное мясо?
Просим Вас высказать Ваше мнение по указанным вопросам на страницах русскоязычной прессы с учетом того, что это сильно повлияет на решение евреев репатриироваться ли из Союза в Израиль.
От имени всех олим из Нетании и по письмам друзей — Владимир Ойзерман».
Не дождавшись ответа от премьер-министра, автор этого письма отправил его в редакцию газеты «Новости недели», где я тогда работал.
Пришлось отвечать. Была середина 1990 года. Советская империя разваливалась на глазах. Непрерывно работал конвейер, ежемесячно доставлявший в Израиль тысячи новых граждан. С изумлением обнаруживали они, что язвы и пороки новой родины весьма похожи на те, которые остались у них за спиной. Они не отрицали израильских достижений. Скорее, воспринимали как должное и высокую степень социальной защищенности, и высокоразвитое сельское хозяйство, и успехи электронной промышленности. С пониманием относились к сложной специфике израильской действительности. К интифаде, к тяжкому бремени расходов на оборону.
Но, спрашивали они, разве из-за интифады впился, подобно злокачественному наросту, в израильский организм гипертрофированный бюрократический аппарат, съедающий большую часть национального дохода?
Разве неугомонные соседи повинны в социальном неравенстве, глубоко порочном и оскорбительном? Каковы доходы номенклатурных чиновников, начальников и начальничков всевозможных и неизвестно чем занимающихся учреждений? И сколько получают в Израиле рабочие госсектора, учителя, вообще, все люди, живущие своим трудом?
А коррупция, принявшая в Израиле, совсем как в России, размеры подлинного национального бедствия? Разве не растаскивают государство, загипнотизированно, как сомнамбулы, люди состоятельные, респектабельные, превратившиеся чуть ли не в сословие, так называемые «белые воротнички»?
Взять хотя бы дело Бен-Циона. Старожилы отнеслись к нему спокойно. Они и не такое видывали. А вот тем, которые только начали вживаться в израильскую действительность, казалось, что они попали в театр абсурда.
Бен-Цион был директором небольшого, но солидного банка «Израиль — Британия». Отличался набожностью. Регулярно посещал синагогу. Даже статейки пописывал по экономическим проблемам развитого сионизма. Банк под его руководством функционировал нормально до тех пор, пока Бен-Цион не перевел чуть ли не всю его наличность на свой секретный счет в Швейцарии. Обанкротившийся банк пришлось закрыть. Когда судья назвал его мошенником, Бен-Цион оскорбился. Мошенники — это ведь те, кто чеки и векселя подделывают. Оказавшись за решеткой — расстроился. Это ж надо — сидеть, когда у тебя заграницей более тридцати миллионов долларов.
Его так и не смогли заставить вернуть награбленное.
Постепенно с ним произошла метаморфоза. Стал чахнуть. Таял прямо на глазах тюремной администрации. И слал отчаянные письма во все инстанции. Взывал о милосердии. Мол, умирает еврей, и единственное его желание — скончаться на руках любящей семьи.
И ведь сработало. Помиловали. И сразу же состояние Бен-Циона резко улучшилось: стан выпрямился. Блеск в глазках появился. Зажил себе припеваючи…
А почему так редко выявляются в Израиле крупномасштабные государственные деятели? Уж не оттого ли, что административно-командный аппарат отторгает их, как инородное тело?
Отвечая Владимиру Ойзерману, я ссылался на эссе доктора Исраэля Эльдада «В своем пиру похмелье». Никто с такой твердой уверенностью не обнажал израильских язв и не указывал путей к их исцелению, как он. Конечно, доктор Эльдад говорил не о свинине, которую, кстати, в Израиле можно свободно купить в любом магазине деликатесов.
Доктор Эльдад писал: «Демократия требует зрелости. Минимум независимости, минимум экономического развития и зрелость — вот те условия, без которых демократия превращается в пустой звук.
В Израиле произошло то, чего не было ни в одной стране мира. В течение 30 лет в страну прибыло впятеро больше людей, чем жило в ней до основания государства. Возьмите любую страну Европы и Америки и представьте, что бы произошло, если бы ее население за 30 лет возросло в пять раз. Произошла бы катастрофа. У нас этого не случилось. Справились, одолели, но демократию не укрепили.
Известно, что каждый, кто прибывает в Америку, обязан прожить в этой стране пять лет, чтобы получить гражданство и участвовать в выборах. У нас эти права репатрианты получают сразу после прибытия в страну. А ведь выходцы из арабских стран или тоталитарной коммунистической России даже понятия не имеют о демократии. Многие просто никогда не слыхали о ней.
Не зная страны и ее проблем, не разбираясь в политических партиях и их программах, не понимая решительно ничего, они идут голосовать и решать судьбы государства Израиль. Я против такой системы выборов. И если в США после 200-летнего опыта требуется минимальная пятилетняя осведомленность о стране и государстве для реализации права голоса, то мы и подавно должны начать уроки демократии с квартала и города, с местного самоуправления, с наведения элементарной чистоты и общественного порядка.
Опыт не пропадает. Достижения не идут на свалку. Я верю, что есть у нас огромный потенциал, который предстоит использовать не в анархии стачек и не в предвыборной грызне политиканов. Есть духовные гены, позволяющие стать великими. Только бы не забыть, что мы в пути, и не поддаться самовнушению, что можно не быть к себе слишком строгими».
Исраэль Эльдад занимает особое место в новейшей еврейской истории и в становлении израильской общественно-политической мысли. Без него сила духовного накала, которой так гордится Израиль, была бы слабее. Каждый, кто смотрел посвященную ему телепередачу «Такова жизнь», почувствовал это.
Он сидел в мягком удобном кресле, восьмидесятилетний патриарх, окруженный внуками и друзьями, снисходительно взирающий на жизнь, сохранивший ясность ума и завидную работоспособность.
Высказываясь по различным вопросам, доктор Эльдад не выпускал из рук газету, приковавшую, наконец, всеобщее внимание, как готовый взлететь почтовый голубь. И наступил момент, когда Эльдад поднял ее высоко над головой.
— Вот, — сказал он, — газета «Дейли телеграф» от 9-го ноября 1917 года.
Газета затрепетала в его руках, словно ожила.
— Разворот, — продолжал Эльдад будничным голосом. — На одной стороне сообщение о том, что в Петрограде левые максималисты во главе с Лениным совершили военный переворот. На другой — Декларация Бальфура, провозглашающая Палестину национальным очагом еврейского народа.
Стартовали два движения: коммунизм и сионизм.
Где сегодня мы и где они?
Трудно передать впечатление от слов, сказанных этим человеком. Никакому Кашпировскому не достигнуть подобного эффекта.
Сила доктора Эльдада заключалась в исступленной правдивости. Не было у него ни задних мыслей, ни тайного расчета. Самые, казалось бы, упрощенные понятия возвращал он в состояние творческого хаоса, преобразив их экспрессивным накалом духовного пафоса. С аристократической непринужденностью переходил его ум от проблемы к проблеме, не сковывая себя устоявшимися представлениями.
Свойственный доктору Эльдаду экстремизм являлся, в сущности, выражением возведенного в абсолют индивидуализма. Многие не разделяли его взглядов, но и они восхищались силой этого интеллекта и беспощадностью анализа. В многочисленных эссе доктора Эльдада форма определяется содержанием. Каждое слово живет, течет, мерцает, выступая с потрясающей и даже пугающей обнаженностью.
Кем же был доктор Исраэль Эльдад? Основоположником максималистского направления в сионизме, идеологом тотального подхода к решению национальных проблем, историком, эссеистом, террористом, аналитиком, переводчиком, апологетом идеи целостного и неделимого Израиля без арабов. Этот перечень можно продолжить.
К нему не подступиться с обычными мерками. Не Герцль был его духовным учителем, а Фридрих Ницше, семь томов которого Эльдад с таким мастерством перевел на иврит. Сам же Эльдад был скромен в самооценке: «Для историков я учитель. Для учителей — историк. И те, и другие считают меня политиком. Политики же видят во мне просто непрактичного человека».
Правые считали его чуть ли не предателем. Левые пренебрежительно пожимали плечами. Опять, мол, этот Шайб со своими чудачествами. Настоящая фамилия Эльдада — Шайб. Сложилось так, что почитатели называли его Эльдадом, противники — Шайбом.
Уже в 90-х годах доктор Эльдад неожиданно для всех выступил за создание палестинского государства, но к востоку от Иордана. Он не возражал даже против соглашения с Арафатом.
«Если арабы признают, что земля к востоку от Иордана — это их Палестина, то они получат от еврейского народа финансовую и экономическую помощь, о которой не смеют и мечтать. Если же король Хусейн не пойдет на это, то от него можно будет избавиться, как от его деда Абдаллы. Рано или поздно, он получит пулю», — писал Эльдад, сохранивший и в глубокой старости убежденность в том, что физическое устранение противников является целесообразным и оправданным, когда речь идет о благе государства.
Доктор Исраэль Эльдад (Шайб) известен прежде всего как идеолог подпольной организации Лехи, боровшейся за независимость Израиля методами индивидуального террора.
В подмандатную Палестину он прибыл в 1942 году в рядах польской армии Андерса вместе со своим другом, а позднее — идеологическим противником Менахемом Бегином. Здесь пути их разошлись. Бегин возглавил Эцель. Эльдад ушел в Лехи. Именно он был мозговым центром этой организации и действовал, как курок, посылающий смертельной силы заряд.
17-го сентября 1948 года боевиками Лехи во главе с Иехошуа Залтером был убит в Иерусалиме граф Фольке Бернадотт, шведский дипломат, назначенный ООН посредником в арабо-израильском конфликте. Бернадотт предлагал значительно урезать территорию еврейского государства, утвержденную резолюцией ООН о разделе Палестины.
В последние годы приподнялась завеса над этой давней историей. Убийцы Бернадотта были названы поименно. В Швеции поднялась волна общественного негодования. Еще бы. Ведь один из них занимал пост премьер-министра Израиля…
Доктор Эльдад не только не смутился, но и написал статью, в которой доказывал, что убийство Бернадотта было политической необходимостью. Перечисляя тех, кто принял роковое решение, Эльдад назвал и Ицхака Шамира. Сразу набежали журналисты:
— Как? Неужели же и премьер-министр? Но ведь Шамир это отрицает…
— Да? — усмехнулся Эльдад. — Ему пришлось о многом забыть, чтобы стать премьер-министром. Центр Лехи принял решение, и с точки зрения истории вопрос о том, кто спустил курок, не имеет значения. Четверо боевиков, ликвидировавших Бернадотта, были из лучших наших людей. Но выбор исполнителей меня не интересовал. Я участвовал в принятии решения и горжусь этим. Его убили, ибо этого требовали интересы государства…
Исраэль Эльдад воспринял покушение как жертву, принесенную на алтарь отечества. Он был убежден, что Лехи спасла Иерусалим, ликвидировав Бернадотта. Ни сожалений, ни угрызений совести не испытывала эта цельная натура.
Иное дело — Натан Елин-Мор, он же Гара, перешедший в 50-е годы на крайне левые позиции. Узнав, что Бернадотт спас во время войны около десяти тысяч евреев, Елин-Мор испытал шок. Чтобы избавиться от угрызений совести, он попытался вытравить из памяти все, что связано с организацией убийства.
Спустя несколько лет после гибели Бернадотта, Елин-Мор и Эльдад сидели в тель-авивском кафе.
— Эльдад, — внезапно спросил Елин-Мор, — когда мы решили убрать Бернадотта? Мы ведь не принимали такого решения. Иехошуа Залтер совершил покушение на свой страх и риск. А мы с тобой ни при чем, дружище. Разве не так?
Эльдад взглянул на него, как на человека, внезапно свихнувшегося.
— Гара, — произнес он изумленно, — мы здесь беседуем без свидетелей. К чему ты говоришь мне эту чушь?
— Ты, может, и причастен к убийству Бернадотта, а я — нет, — уперся Елин-Мор. Эльдад молча вышел. Потом он говорил:
— До сих пор я не понимаю мотивов его поведения. Это загадка для меня. Решение о ликвидации Бернадотта приняла наша тройка: я, Гара и Шамир. Обсуждали мы этот вопрос на квартире Елина-Мора в Тель-Авиве. Гара сам предложил возложить ответственность за это убийство не на Лехи, а на мифическую организацию «Фронт отечества». Сам составил текст заявления.
Кончилось тем, что Эльдад порвал с Елином-Мором личные отношения.
Когда-то доктор Эльдад писал в издаваемом им журнале «Сулам»: «Мы радуемся, когда изгоняют арабов. Мы все пользуемся плодами убийства арабов в деревне Дир-Ясин[3]. Каждый, кто говорит и пишет иначе, — лжец, поставщик смертельного наркотика государству. Без Дир-Ясина не было бы Израиля».
А под занавес долгой своей жизни старый человек, включая телевизор, видел арабских детей, швыряющих камни, ведущих борьбу за свою свободу. О чем он думал в эти минуты? Всю жизнь Эльдад соглашался с Голдой Меир, что палестинского народа не существует. И он нашел в себе мужество признать, что палестинская нация переживает процесс своего становления.
— Как старый подпольщик, я хорошо понимаю те идеалы, за которые палестинцы готовы сражаться и умереть, — обронил он в одном из последних своих интервью.
В 1943 году английская полиция напала на след идеолога Лехи. Услышав резкий стук в дверь своей конспиративной квартиры, Эльдад стал спускаться по ржавой водосточной трубе — и сорвался.
Очнулся в больнице. Тело — в гипсе. Вокруг стеночкой полицейские. Боль накатывала волнами. Казалось, что во всем мире ничего не существует, кроме нее.
Около двух лет Эльдад провел за решеткой. Из тюремного окна он впервые увидел свою годовалую дочку и передал ей подарок: слоника, сделанного из зубной щетки.
1-го сентября 1944 года Эльдада перевели в тюремную больницу в Латруне. Он знал, что боевики Лехи подготавливают его побег, и предложил осуществить операцию во время врачебного обхода. План побега был детально разработан «Михаэлем» — Ицхаком Шамиром. Руководил операцией «Дов», блондин с арийским лицом. Четверо «санитаров» в белых халатах внесли в приемный покой носилки со стонавшим человеком.
— Немедленно врача, — приказал блондин. — Смертельный больной.
Сестра засуетилась. Появился врач. «Смертельный больной» выхватил пистолет. Пятерка боевиков разоружила двух ошалевших полицейских у палаты Эльдада. На улице ждала машина. Проехав на ней метров триста, пересели в другую, которую вела девятнадцатилетняя Дрора, связная Эльдада. Два часа сумасшедшей езды — и они уже в Бней-Браке, на конспиративной квартире.
Дрора потом рассказывала, что когда ей предложили доставить узника из Иерусалима в Бней-Брак, она, следуя первому побуждению, отказалась.
— Если, не дай Бог, дело провалится из-за меня, я покончу с собой, — сказала она Михаэлю.
Поделиться книгой: