Помоги проекту - поделись книгой:
В 60-е годы главным военным, экономическим и политическим партнером Израиля была Франция. Во Франции и заказал Израиль ядерный реактор — для «мирных целей», мощностью всего в 24 мегаватта. Тут-то все и началось…
Монтажом реактора в Димоне занималась французская компания «Сен-Говен» — та самая, которая построила французский ядерный реактор в Маркуле. Получив «под столом» изрядную сумму (какую — никто не знает), компания согласилась создать в Димоне систему обслуживания реактора, раза в три превышающего объявленную мощность. Дальнейшее было делом техники. Мощность реактора была доведена до 70 мегаватт, и он смог производить до 22 килограммов плутония в год. Этого количества достаточно для создания атомной бомбы, равной по мощности той, которая была сброшена на Хиросиму…
Но Перес был всего лишь «повивальной бабкой» израильской атомной бомбы. «Отцом» же столь многообещающего ребенка стал известный французский ученый — еврей Бертран Гольдшмидт, физик и химик, специализировавшийся в таких областях, как производство плутония и обогащение урана. Во время Второй мировой войны Гольдшмидт находился в Америке, где принимал активное участие в проекте «Манхеттен», завершившемся созданием первой в мире атомной бомбы.
После войны ученый вернулся во Францию, где был встречен с распростертыми объятиями, и в дальнейшем приложил немало усилий для оснащения своей родины (Франции) самым грозным из всех изобретенных человеком видов оружия.
В конце 1956 года Гольдшмидт, по просьбе Переса, приехал в Израиль и прямо из аэропорта был доставлен к Давиду Бен-Гуриону. О чем беседовали в течение нескольких часов два почтенных еврея, — навсегда осталось тайной. Но после этой встречи израильско-французское сотрудничество в деле «мирного использования ядерной энергии» пошло полным ходом.
Много лет спустя французский посол в Вашингтоне, встретивший Гольдшмидта на каком-то приеме, спросил, несет ли Франция ответственность за создание израильской атомной бомбы. Гольдшмидт расхохотался и ответил: «Мы не только лишили девицу невинности, но она от нас еще и забеременела».
Президенту Джону Кеннеди все это очень не понравилось: «Только израильской атомной бомбы нам не хватало», — сказал он и чуть ли не в ультимативной форме потребовал от израильского правительства допустить в Димону группу американских экспертов, чтобы выяснить, что там на самом деле происходит. Делать было нечего. Контрольный пульт управления реактором пришлось замаскировать. Вместо него был создан ложный пульт, присоединенный не к реактору, а к компьютерам, показывавшим то, что было нужно хозяевам. Американских гостей радушно встретили и повезли в Димону. Смотрите, мол, нет у нас от друзей никаких секретов. Американцы посмотрели и, вернувшись в Вашингтон, доложили, что мощность реактора не превышает 25 мегаватт. Кеннеди успокоился. А затем произошла трагедия в Далласе…
Его преемники, узнавшие благодаря усилиям ЦРУ очень многое об атомных секретах Израиля, предпочли до поры до времени игнорировать эту болезненную проблему.
Первая израильская атомная бомба была создана в начале 1968 года, после того, как министр обороны Моше Даян пришел к двум выводам: во-первых, Советский Союз намерен силой добиться отступления Израиля к границам, существовавшим до Шестидневной войны; во-вторых, США не пойдут из-за Израиля на риск ядерной войны и, в случае прямой советско-израильской военной конфронтации, оставят Израиль на произвол судьбы. Атомная бомба должна была стать фактором, способным удержать СССР от нападения на Израиль.
Не все шло гладко. Израильский «железный» министр финансов Пинхас Сапир, узнав, что стоимость проекта превысит миллиард долларов, был вне себя. Кричал, что Израилю не по карману такие дорогие игрушки. Пришлось Даяну взять его «на экскурсию» в Димону. Увидев все своими глазами, Сапир пришел в неописуемое волнение. «Никогда больше не будет Освенцима», — сказал он сдавленным голосом. И с тех пор не жалел средств на работы в Димоне.
Шли годы. Во Франции пришел к власти генерал де Голль, и Париж стал проводить антиизраильскую политику, но Израиль обрел надежного партнера в лице Южно-Африканской республики.
Сотрудничество между Израилем и ЮАР было предопределено совокупностью целого ряда причин. И ЮАР, и Израиль, находившиеся тогда перед лицом подавляющего демографического и геополитического превосходства противников, вынуждены были вести борьбу за существование. ООН и другие международные организации, не видевшие большой разницы между этими двумя странами, из года в год принимали резолюции, осуждавшие ЮАР за режим апартеида, а Израиль — за угнетение палестинцев. В ЮАР добывается урановая руда и есть пустыня Калахари, где так удобно производить подземные испытания ядерного оружия. Знаниями же и технологией, необходимыми для производства этого оружия, обладал Израиль.
Сотрудничество между странами-париями стремительно развивалось, к обоюдному удовлетворению, вплоть до 1977 года, когда в Израиле произошел переворот, поставивший у власти правый блок Ликуд.
В Претории мало искушены в тонкостях израильской политической кухни. Чуть ли не на следующий день после того, как к государственному штурвалу встал Менахем Бегин, в Иерусалим поступило требование правительства ЮАР о незамедлительном подписании соглашения, уже до последних деталей обговоренного с… Шимоном Пересом. Сказать, что Перес и Бегин терпеть не могли друг друга, — это значит ничего не сказать. Каждый из них искренне удивлялся, как другого земля носит. Поэтому Перес, уходя на скамью оппозиции, не передал Бегину никакой информации даже о самых важных вещах. Конечно, стоило Бегину попросить, и Перес ввел бы его в курс всех дел. Но Бегин решил обойтись без его услуг. Он предложил новому министру обороны Эзеру Вейцману отправиться в Преторию и выяснить, о каком, собственно, соглашении идет речь. Через день Вейцман уже звонил из Претории.
— Господин премьер-министр, — сказал он, — Перес обещал этим ребятам атомные снаряды…
Бегин ответил, чуть помедлив: — Ну что ж, государство должно выполнять взятые на себя обязательства. Подписывай, Эзер, соглашение, о котором договорился Маарах…
22-го сентября 1979 года в Индийском океане, в районе, расположенном между Африкой и Антарктидой, в 2400 километрах к юго-востоку от мыса Доброй Надежды, мглистую ночь прорезали две ослепительные вспышки. И как раз в это мгновение в низких свинцовых тучах, нависших над океаном, появился просвет, позволивший американскому спутнику «Вега» эти вспышки засечь. После того, как специалисты в американском центре во Флориде обработали полученную информацию, стало ясно, что в Индийском океане произведено испытание тактического ядерного оружия.
Возник вопрос: кем? И суток не прошло, как ЦРУ уже знало, что в районе испытаний находятся военные корабли Израиля и ЮАР. И уже 25-го сентября премьер-министр ЮАР Питер Бота заявил в Претории:
— Предупреждаю всех, кто вынашивает мысли об агрессии против ЮАР, что мы располагаем смертоносным оружием еще неизвестного типа…
Теперь о главном. Ядерная мощь Израиля базируется на стратегических ракетах средней дальности типа «Иерихон», оснащенных ядерными боеголовками, на истребителях-бомбардировщиках типа «Фантом», способных доставить атомные бомбы в любую точку арабского мира (и не только арабского), и на дальнобойных орудиях, могущих вести прицельный огонь атомными снарядами. Каждый такой снаряд в состоянии уничтожить целую дивизию противника в семидесятикилометровой прифронтовой полосе. Снаряды эти хранятся при артиллерийских орудиях в стальных контейнерах, открыть которые можно лишь тремя ключами по тройному приказу: премьер-министра, министра обороны и начальника генерального штаба. Располагает Израиль и нейтронными бомбами, уничтожающими живую силу противника, но не причиняющими материальных разрушений.
В течение длительного времени израильские стратегические ракеты были нацелены не только на арабские столицы, но и на восточные районы СССР — на такие города, как Баку и Тбилиси. Израильские же «Фантомы», оснащенные ядерным оружием, с легкостью могут покрыть расстояние до Москвы… С началом перестройки необходимость в таких мерах предосторожности отпала. Более того, премьер-министр Ицхак Шамир, никогда не испытывавший к США особых симпатий, в 1984 году распорядился передать Москве информацию, касающуюся тайных связей между Вашингтоном и просоветскими режимами в некоторых арабских странах (информация эта была получена от израильского шпиона Джонатана Полларда). Шамир считал, что такой жест доброй воли несколько охладит рвение, с которым Москва поддерживает коварных арабов, и поможет наладить взаимное доверие в израильско-советских отношениях.
Никогда израильское правительство не заявляло, что оно ведет борьбу против развития ядерной технологии в арабских странах. Но в том, что такая борьба ведется, уже никто не сомневается.
Легче всего проследить перипетии этой борьбы на примере Ирака.
1-го июня 1981 года израильские ВВС разбомбили иракский ядерный реактор Осирак, расположенный в Тувайте, вблизи Багдада. Вот что писала газета «Нью-Йорк Таймс» об этой акции, получившей кодовое название «Операция Вавилон»: «Как стрела из библейского лука, они взметнулись над Багдадом в лучах заходящего солнца. Сначала возникли шесть истребителей F-15 с характерной для израильских ВВС пестрой окраской под цвет пустыни. Затем восемь истребителей-бомбардировщиков F-16 с ревом устремились к бетонному куполу реактора Осирак. Сделав по одному заходу, эти маленькие самолеты сбросили свой смертоносный груз. Через две минуты они растаяли в сгущающихся сумерках, оставив позади себя несколько облачков от зенитного огня и зловещее ощущение, что ядерное противостояние вступило в новую опасную стадию».
Это была, так сказать, прелюдия к тайной израильско-иракской войне, которая с тех пор, в сущности, уже не прекращалась.
17-го августа 1988 года взрыв страшной мощи уничтожил сверхсекретный иракский завод «Do-1», расположенный в городе Хило, в 60 километрах от Багдада. Английская газета «Индепендент» сообщила, что в результате этой катастрофы погибло 700 человек. Курдские источники утверждали, что число погибших превысило две с половиной тысячи. Взрыв этого ракетного объекта явился весьма болезненным ударом по имперским амбициям Саддама Хусейна и его самолюбию. Огромные усилия, с таким трудом добытые миллиарды, новейшая технология, лучшие специалисты — все-все взлетело на воздух… Был полностью уничтожен огромный электронно-промышленный комплекс, состоявший из трех секторов: «Do-1», где производилось горючее для ракет «Кондор-2», «Do-2», где осуществлялась сборка ракет, и «Do-3», представлявший собой научно-исследовательский центр. Взрыв произошел в секторе «Do-1», и завод исчез, поглощенный огненным смерчем, рванувшимся ввысь, подобно ракете.
Баллистические ракеты «Кондор-2» с дальностью действия до 1000 километров должны были превратить Ирак в супердержаву. Эти ракеты могли поразить любую точку в ближневосточном регионе. Они могли сыграть роль пистолета, дуло которого приставлено к виску Израиля…
Проект создания баллистической ракеты «Кондор-2» совместно разрабатывался Ираком, Египтом и Аргентиной начиная с 1984 года при активном участии западногерманских, итальянских и французских частных фирм. Вполне понятно, что Мосад не мог равнодушно относиться к этой угрозе. Известно, что Израиль конфиденциально предупредил французскую компанию «Консон», что лучше бы ей прекратить участие в разработке проекта «Кондор-2», а то как бы чего не вышло. Генеральный директор компании не понял намека и утвердил поставки Ираку новейшего электронного оборудования. Летом 1988 года его машина взорвалась. От бедняги осталось так мало, что нечего было хоронить…
Египетскому инженеру-электронщику, ведущему конструктору проекта, повезло больше. 17-го августа он находился в Александрии. И благоразумно решил в Ирак не возвращаться. Но это лишь ненадолго продлило его жизнь. В начале сентября он то ли выбросился, то ли был выброшен из окна четвертого этажа фешенебельного отеля в Александрии. Кто теперь разберет, что там произошло…
После взрыва в Хило Саддам Хусейн отказался от идеи иметь собственные ракеты и решил довольствоваться советскими «Скадами», эффективность которых явилась для Израиля весьма неприятным сюрпризом.
Во время Войны в Персидском заливе, когда первые иракские «Скады» обрушились на Израиль, премьер-министр Ицхак Шамир объявил состояние ядерной готовности. Американский спутник зафиксировал выход израильских ракетных установок на боевые позиции. Баллистические ракеты с ядерными боеголовками были нацелены на Багдад. Иракский диктатор получил предупреждение, что если он осмелится применить против Израиля химическое оружие, то израильская реакция будет ужасающей. Это подействовало…
Сегодня арабы уже не сомневаются, что Израиль обладает ядерным оружием. Арабские политики, печать, радио, телевидение часто обращаются к этой теме и спорят о том, при каких обстоятельствах и на кого обрушит Израиль ядерный удар. Большинство из них считает, что это произойдет, когда Израиль будет проигрывать конвенциональную войну. Гибнущий Израиль захочет похоронить весь арабский мир под своими обломками…
Как бы то ни было, глупо рассчитывать на то, что арабы смирятся с ядерной монополией Израиля на Ближнем Востоке. Некоторые страны ближневосточного региона уже располагают необходимой технологией для производства атомной бомбы. Ирак временно вышел из игры, но Иран идет к этой цели семимильными шагами. Если Тегеран обзаведется ядерным оружием, то получит его и Сирия. Ядерная монополия Израиля на Ближнем Востоке будет утрачена.
Но это уже совсем другая тема…
Хранитель священного пламени
Михаилу Левину
Есть такое определение мировой культуры: плюралистический мир, вращающийся вокруг своих духовных центров. Одним из таких центров был профессор Яаков Тальмон.
Исайя Берлин назвал его хранителем священного пламени, являющегося единственной гарантией духовного выживания homo sapiens.
Тальмона отличала независимость мышления. Ему были ненавистны любые стремления свести божественное многообразие мира к единому знаменателю. Его терзала печаль из-за вековечной беспомощности человека перед насилием. Он не выносил жесткую ортодоксальность. Его охватывал ужас перед могильщиками добра и гармонии, глашатаями абсолютной истины, в ненависти которых к инакомыслящим предугадывался кошмар грядущей истребительной войны. Ему было тесно в профессиональных рамках. Он был не только выдающимся ученым, автором оригинальных исторических концепций, но и мыслителем, отличавшимся изысканной утонченностью стиля.
Его книги — счастливое и редкое сочетание самобытности мышления с фундаментальными идеями, приобретавшими под его пером особую, лишь ему присущую острую и выразительную экспрессию.
Профессор Тальмон понимал, конечно, какая пропасть отделяет идею от ее воплощения. Мыслители обычно не бывают практиками, а практики — мыслителями. И все же он пророчествовал, уподобляясь Кассандре, предлагал рецепты, могущие избавить от приобретенных язв израильское общество. И страдал, ощущая свое бессилие.
Лекции, которые профессор Тальмон читал в Иерусалимском университете, были грандиозным театральным представлением с элементами буффонады, красочным фейерверком мыслей, оценок, парадоксальных выводов.
Как творение художника-монументалиста, наплывала на ошеломленных студентов картина далекой эпохи, расплывчатая, колеблющаяся, оживленная волшебным свечением, прорвавшимся сквозь дымку столетий. Маленькая фигура Тальмона вдруг вырастала. Он взмахивал руками — и словно тень исполинских крыльев покрывала аудиторию.
«Наполеон Бонапарт», — гремел голос. И исчезал Тальмон. И тяжело шагали по Европе непобедимые «большие батальоны»…
Тальмон как бы обладал портативной машиной времени, переносящей из эпохи в эпоху, что позволяло ему превращаться в живого соучастника давно минувших событий. И этот эффект соучастия передавался студентам.
«Однажды мы сидели в деканате, — вспоминает коллега и друг Тальмона профессор Правер, — как вдруг вошел Яаков прямо со своего семинара. На нем лица не было. В глазах застыли растерянность и ужас.
— Что с тобой? — спросил кто-то. — Ты видел призрак?
— Нет, — ответил Тальмон. — Я только что убил Робеспьера…»
Лекции Тальмона посещали студенты всех факультетов. Самая просторная аудитория не могла вместить такого наплыва. Шел 1967 год. Я, репатриант, прибывший через Польшу, старался не пропустить ни одной лекции. Скудного моего иврита с трудом хватало на то, чтобы в общих чертах понять, о чем идет речь, но я все же вел конспекты, записывая ивритский текст русскими буквами. Конспекты эти хранятся у меня по сей день, но прочитать их уже невозможно.
И не дай Бог какому-нибудь студенту, вышедшему из-под влияния магических чар, нарушить благоговейную тишину в аудитории. Смутьян немедленно изгонялся. Однажды один из таких подвергнутых остракизму студентов позвонил вечером Тальмону домой и спросил, чем кончилась история с Дантоном.
— А вот этого, мой друг, вы не узнаете никогда, — любезно ответил ему профессор.
Когда я пришел к Тальмону со своими проблемами, он терпеливо выслушал меня и охотно согласился принять устный экзамен. Я, разумеется, волновался, а он, чувствуя это, спрашивал осторожно, словно поддерживал под локоть переходящего дорогу слепого. Когда же я стал демонстрировать знание дат, он сказал:
— Знаете, что нужно для того, чтобы стать хорошим историком? Забыть все даты.
Историком я так и не стал. Потому, наверное, что даты помню до сих пор.
Летом 1973 года Тальмон прочитал в мемориальном институте «Яд ва-Шем» лекцию, посвященную Катастрофе европейского еврейства. И доказал, что геноцид еврейского народа, осуществлявшийся Германией в невиданных прежде масштабах, имел иногда глубоко скрытые, иногда легко различимые корни в европейской культуре. Беспощадный анализ Тальмона заканчивался вопросами, на которые до сих пор нет ответов:
«Умерли ли миллионы евреев мученической смертью во имя прославления Господа?
Большая их часть погибла, не имея никакого понятия об этом.
Значит ли это, что они умерли напрасно, став бессмысленными жертвами человеческого скотства, проявляющегося на протяжении всей истории?
Была ли Катастрофа ничем иным, как следствием деградации человечества, которая может вызывать лишь притупленную боль и бесконечную скорбь?
Или, может быть, за непредставимым унижением Катастрофы есть какое-то страшное величие и великолепие?
Я имею в виду не только героизм и стойкость борцов Варшавского гетто и еврейских партизан.
Я имею в виду, что в более глубокой перспективе Катастрофа является следствием столкновения в гигантских масштабах полярных ценностей — нравственности и языческих культов, святости жизни и апофеоза войны, всеобщего равенства и превосходства немногих избранных, поисков истины и жизнестойкой инстинктивности, тяги к справедливости и восхваления инстинктивных импульсов, предвидения истинного общества равных и перспективы общества господ, правящих рабами.
В век демографического взрыва и расовых войн, когда в нашем распоряжении имеется все для обеспечения либо Золотого века, либо уничтожения всего сущего, — будущее человечества зависит, по-видимому, от выбора между двумя возможностями: либо установление истинно справедливого общества, либо подчинение тирании сильных.
Иными словами, стал ли Освенцим вечным предупреждением или лишь первой остановкой на пути к истреблению всех рас и самоубийству человечества?»
Тальмон, слишком хорошо знавший тайные пружины, двигающие историей, не был склонен к оптимизму в оценке перспектив дальнейшего существования homo sapiens. Не верил он и в исторический детерминизм. И акцентировал это в своей лекции о Катастрофе: «Некоторые считают, что Катастрофа явилась неизбежным этапом в еврейской истории — родовыми муками национального возрождения или, иными словами, ценой искупления. Я лично не в состоянии понять этот тезис. Я никогда не смогу поверить в ангела-хранителя Израиля, потребовавшего оплатить Национальное возрождение миллионами жизней».
Тем же летом 1973 года, готовя к печати третий номер журнала «Ами» с первой публикацией поэмы Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки», мы с Левиным искали автора, который мог бы соседствовать с создателем этого шедевра без ущерба для своей репутации. И нашли. Пришлось перевести и включить в номер лекцию Тальмона, чтобы избавить журнал от резкого крена в сторону гениальной прозы.
Две выдающиеся личности новейшей еврейской истории принадлежали к старой интеллектуальной элите польского еврейства: Тальмон и Бегин. На их сходство многие обращали внимание. Оба отличались личным обаянием, склонностью к патетике, ораторскими и литературными способностями, обостренным восприятием истории, высокоразвитым чувством справедливости. И одного, и другого окружал романтический ореол. Оба были либералами скорее английского, чем еврейского склада.
Яаков Тальмон родился в 1916 году в маленьком еврейском местечке на севере Польши. Поляки здесь не жили, поэтому в местечке не было антисемитизма. В детстве он восхищался изысканностью польской литературы и романтическим трагизмом польской истории.
Отчужденность от польской культуры пришла вместе с осознанием своего еврейства.
В 13 лет он вступил в молодежную сионистскую организацию «Ха-Шомер ха-цаир», но через год ушел из-за ее атеистической направленности.
В 15 лет отказался от религии. В Палестину Тальмон прибыл в 1934 году. Учился в Еврейском университете на горе Скопус. Изучал историю, философию, иудаизм и классическую филологию. Все общавшиеся с ним уже тогда чувствовали творческий заряд, скрытый в провинциальном пришельце. Своего преподавателя, увлекавшегося перечислением дат, Тальмон спросил не без иронии:
— Мы изучаем историю или коллекционируем марки?
В 1937 году молодой историк занялся якобинской диктатурой. И тут начались «московские процессы», ставшие поворотным пунктом в его эволюции и мировоззрении. Ленинская гвардия кончилась в дерьме и в позоре. Революционеры, уничтожившие старый мир, сами вышедшие из недр казнимой и ошельмованной ими русской культуры, получили пулю в затылок.
Тальмона поразило сходство между якобинцами и большевиками. — Кто предал русскую революцию? — задавал он себе вопрос. — Обвиняемые или обвинители? И как могут совмещаться чудовищные злодеяния с универсальной идеологией, провозгласившей своей конечной целью создание самого рационального и справедливого общества?
И он понял, что суть не в случайности, а в закономерности. Любая универсальная программа революционного преобразования общества приводит в ходе ее реализации к террору и тоталитарной диктатуре.
Тальмон начал развивать свою концепцию о перманентном конфликте между демократическим либерализмом идеалистического толка и болезненным мессианством апологетов материалистических учений, стремящихся к переустройству мира в утопическом духе. Как историка, его больше всего привлекали трагические всплески великих революций и тираны, готовые во имя иррациональной идеи утопить мир в крови.
Он хотел постичь механизм власти и психологию рабства. В книге «Истоки демократического тоталитаризма» Тальмон изложил свое понимание роли историка в этом мире. Возможности политического мыслителя и историка повлиять на развитие событий крайне ограничены. Но он в состоянии психологически подготовить людей к правильному восприятию происходящих в мире катаклизмов. Люди должны знать, что никогда человечество не придет к жизни спокойной и рациональной. Чувство безопасности и расслабленности уместно лишь в тюрьме. Ну, а жизнь — это кризис, бесконечный и неразрешимый.
Один из учеников профессора Тальмона, доктор Давид Охана, вспоминает: «Как-то я попросил учителя дать определение понятию „интеллектуал“. — Интеллектуал, — усмехнулся Тальмон, — это человек, который не спит по ночам, но не из-за того, о чем ты думаешь».
Шел 1940-й год. Немецкие бронетанковые дивизии вышли к Ла-Маншу. На последнем пароходе Тальмон отплыл в Англию, превратившуюся в осажденный военный лагерь. Английские интеллектуалы тепло встретили собрата из Палестины. Военные годы Тальмон провел в замке аристократа-археолога Джеральда Фитцджеральда.
Его английский стал безупречным. Он работал в польском отделе Би-Би-Си, выполнил ряд дипломатических поручений Еврейского агентства. Уже после войны стал доктором. Часто печатался в английской периодике, читал лекции, пользовавшиеся шумным успехом. Ему предложили британское гражданство и место в Оксфорде, но он бросил все и в 1949 году вернулся в Израиль.
Огромную роль в жизни Тальмона сыграла его дружба с Исайей Берлином. Этот человек стоит того, чтобы сделать маленькое отступление от нашей темы.
И сегодня в мире существует нигде не зарегистрированная, но тем не менее обширнейшая «международная ассоциация почитателей Исайи Берлина». Ее члены видят в своем кумире символического носителя духовной власти. Они прочитали все написанное Берлином, а ведь его книги не принадлежат к числу тех, которые приятно полистать перед сном, хоть и отличаются отточенностью стиля. Многие годы почитатели Берлина, располагавшие временем и средствами, приезжали в Лондон, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, ибо беседа с ним считалась чем-то вроде посвящения в рыцари культуры. Это и неудивительно, потому что сэр Исайя Берлин считается одним из величайших мыслителей нашего столетия. В западном мире в нем видят короля интеллектуалов. Стоило Берлину открыть рот, и ему внимали, боясь пропустить хоть слово, не только ученые, но и государственные мужи. Его знает и ценит не только интеллектуальный Запад, но и Восток.
В 1987 году Берлин приехал в Москву и через британское посольство попросил устроить ему встречу с Андреем Сахаровым и его женой Еленой Боннэр. Сахаровы никогда прежде не видели гостя и не потрудились внимательно прочитать записку, переданную им из английского посольства. Академик и его супруга думали, что принимают какого-то очередного туриста, решившего посетить их из праздного любопытства. Лишь в конце беседы, не вышедшей за рамки обмена светскими любезностями, Елена Боннэр еще раз рассеянно пробежала глазами записку и чуть не упала в обморок.
— Как? — спросила она. — Вы тот самый Исайя Берлин?
Берлин улыбнулся.
— Тот самый Берлин, которого мы не устаем цитировать, написавший удивительные заметки о своих встречах с Ахматовой и Пастернаком?
Когда радостное изумление Сахаровых улеглось, беседа, конечно, приняла совсем иной характер.
Литературовед Анатолий Якобсон, боготворивший Ахматову и неоднократно с ней встречавшийся, считал, что Исайя Берлин был ее последней любовью.
Касается этой темы и Л. К. Чуковская во втором томе «Записок об Анне Ахматовой»: «А. А. полагала, была убеждена: главная причина, вызвавшая катастрофу 1946 года, — это ее дружба с оксфордским профессором, историком литературы, мыслителем, специалистом по Толстому, Тургеневу, Герцену — сэром Исайей Берлиным (р. 1909), посетившим Советский Союз в 1945 году. Той же дружбе, которая, по ее мнению, разгневала Сталина, она приписывала и несчастье с Левой. Вот почему, когда ее друг осенью 1956 года снова приехал в Россию, она отказалась с ним встретиться. Таинственной невстречи Пустынны торжества… К этому же лицу обращены два ахматовских цикла: „Cinque“, созданный Ахматовой в 40-х годах, и „Шиповник цветет“ („Сожженная тетрадь“) — цикл стихотворений, написанных именно об этой невстрече. Ему же адресованы и некоторые строфы „Поэмы без героя“ („Гость из будущего“); о нем же сказано в посвящении „Третьем и последнем“: Он не станет мне милым мужем, Но мы с ним такое заслужим, Что смутится двадцатый век… и к нему обращены строки в „Эпилоге“: За тебя я заплатила чистоганом… „Заслужила“ — Постановление, „заплатила“ — Постановлением…»[2]
Не случайно, принимая Премию Иерусалима из рук мэра Тедди Колека, Берлин сказал: «По крови я еврей. По воспитанию — англичанин. А по неистово-пристрастному отношению к культуре — русский».
Исайя Берлин родился в еврейской семье в Риге. Отец, состоятельный коммерсант, не жалел средств, чтобы его единственный сын получил блестящее образование. Мальчик был отправлен к родственникам в Англию, где после окончания колледжа поступил в Оксфорд.
Острый ум и исключительные аналитические способности очень быстро сделали Берлина звездой первой величины в самом престижном университете Англии. Молодые интеллектуалы, считавшие, что весь мир начинается и кончается в Оксфорде или в Кембридже, не без колебаний и оговорок признали, в конце концов, своим этого блистательного еврея. Сам Берлин гордился своим еврейством и никогда не скрывал своей принадлежности к гонимому племени.
Во время Второй мировой войны Берлин был первым секретарем английского посольства в Вашингтоне и многое сделал для формирования американского общественного мнения в нужном направлении, внедряя в него ощущение, что лишь Соединенные Штаты могут сокрушить Гитлера и спасти гибнущую западную цивилизацию.
В те годы английское министерство иностранных дел было аристократическим, чуть ли не кастовым учреждением. Исайя Берлин стал единственным евреем, сумевшим благодаря своим редким способностям занять в нем столь важный пост, хоть этому и противился лорд Никольсон, влияние которого на внешнюю политику Великобритании было тогда весьма ощутимым. «Евреи никогда не будут до конца лояльны. Им не понять, что для нас арабская нефть гораздо важнее еврейских притязаний на национальный очаг в Палестине», — утверждал Никольсон.
Поделиться книгой: