Помоги проекту - поделись книгой:
Летом 1989 года Дан Бен-Амоц устроил для друзей прощальный вечер. В его доме в Яффо собрались писатели, журналисты, художники, светские знаменитости и несколько женщин, которых он когда-то любил.
Это был последний его бенефис и прощание с жизнью. Рак уже пожирал его изнутри. Отринув мир страстей, суеты, книг и любовного пота, Дан Бен-Амоц приготовился остаться наедине со смертью.
Дан прочел присутствующим отрывок из своего рассказа о том, как он прощался со своей матерью в гостинице во Львове в 1938 году. Мать прижимала сына к груди и шептала на идише нежные слова. Им больше не суждено было встретиться. Вся семья Дана погибла в Катастрофе, превратилась в легкий дым над крематорием…
Дан читал и плакал. Плакали все. Подозрительно чесались глаза и у Амнона Данкнера, но он сдержал слезы, потрясенный неожиданным озарением. Данкнер вдруг понял, что Дан был любовником своей матери…
Вернувшись домой, Данкнер всю ночь перечитывал книги Бен-Амоца, ища подтверждения своей догадке. И нашел. И открыл жуткую тайну Дана, являющуюся ключом к пониманию его личности.
На следующий день рано утром Данкнер пришел к Бен-Амоцу и рассказал о своем открытии. Дан сидел, окаменевший. Потом зарыдал, забился на полу, как в припадке падучей, норовя размозжить голову о стенку.
Наконец, стал говорить, захлебываясь от слез, сломленным голосом. Завершив исповедь, Бен-Амоц долго молчал. Молчал и Данкнер. Он просто не знал, что сказать. Наконец Дан глухо произнес: «Уходи. Я не хочу больше видеть тебя. И забудь о нашем договоре…» Данкнер потом говорил, что Бен-Амоц позвонил ему из больницы в Нью-Йорке и разрешил продолжить работу над его биографией. Никто этого утверждения подтвердить не смог, и оно осталось на совести биографа.
Дан Бен-Амоц родился в 1924 году в польском местечке Ровно. Родители, Захария и Этель Тегелимзейгер, назвали сына Моше.
Ровно населяли преимущественно евреи. Сотни таких еврейских местечек были разбросаны по территории тогдашней Польши.
Отец, владелец мясного магазина, с утра до вечера занимался своим бизнесом.
О матери Дана — разговор особый. Это была женщина дородная, осанистая, с легкой поступью и тяжелым шлемом темных волос. Было в ее глазах что-то, вызывавшее смутное раздражение и беспокойство. Захария был ее вторым мужем. О первом муже Этель мы знаем лишь то, что она вышла за него в 16 лет. Через год он умер от чахотки. Узнав о его смерти, Этель пришла в исступление. Ворвалась в комнату, где остывало тело, схватила плевательницу, которой пользовался чахоточный, и с воплем: «Не хочу больше жить!» — осушила ее, как стакан водки.
Женщина, способная на такой поступок, способна на все. Изнывая от безделья в пронафталиненном доме, Этель занялась сексуальным воспитанием рано повзрослевшего сына.
Данкнер подробно описывает, как это произошло. Нас же интересуют последствия.
Благодаря Фрейду, мы многое знаем о тайниках наших душ, где притаились, кривляясь, хихикающие призраки. Древние дикарские инстинкты у нас в крови, и никакой налет культуры не может оградить человека от рецидива варварских чувств и вожделений. Хорошо, если их удается контролировать и направлять в нужное русло.
Дан Бен-Амоц всю жизнь играл, и первая его роль была сыграна в драме об Эдипе, что во многом предопределило его судьбу. Овладев матерью, он предал отца и всю жизнь потом мучился чувством вины. Пережитой в детстве драмой объясняется и его отношение к женщинам, в которых он видел одновременно возвышенное и низменное начало.
Дом не может долго хранить секреты от домочадцев. Захария стал подозревать, что в его доме творится нечто ужасное. Он любил жену и сына. И решил проблему по-своему. Дан был отторгнут от семейного очага и отправлен в подмандатную Палестину. Было ему всего 14 лет. Через год семья его оказалась в эпицентре Катастрофы.
Прибыв в Эрец-Исраэль, Дан в первую очередь решил избавиться от фамилии Тегелимзейгер, а заодно и от имени Моше, которое ему тоже не нравилось. Случай вскоре представился. Дан вместе с группой еврейской молодежи из диаспоры был отправлен на учебу в интернат в Бейт-Шемене. В группе этой считался лидером эрудированный подтянутый подросток. Звали его Шимоном Перским.
Знакомясь с учениками, директор интерната сказал поморщившись:
Что у вас у всех за ужасные имена! Выберите себе ивритские фамилии.
Шимон Перский выбрал фамилию Бен-Амоц. Дан посмотрел на него с завистью. Сам он так и не сумел ничего придумать, и учитель назвал его Шаони. Из Моше он превратился в Дана.
Зато Шимон быстро понял, что сделал плохой выбор. Ученики стали упорно называть его Бен-Поц. На их лицах при этом появлялись глумливые ухмылки. Нервы Шимона не выдержали, и он отказался от двусмысленной фамилии. И тогда ее взял Дан, оповестивший об этом с такой угрюмой решимостью, что его дразнить никто не осмелился. А Шимон Перский стал Шимоном Пересом.
Была ли в жизни Бен-Амоца хоть одна по-настоящему глубокая привязанность, затронувшая самые потаенные струны сердца? Любила ли кого-нибудь до полного самоотречения эта гордая, погрязшая в надменности и эгоизме душа?
Разворачивая длинный свиток с именами его друзей и любовниц, приходится признать, что ни к кому Дан не был так привязан, как к другу своей юности Хаиму Бен-Дору, по прозвищу «Хамдор».
Рано умерший, он навсегда остался в том уголке его души, которого не могла коснуться никакая скверна.
Хамдор был сыном Ицхака Бен-Дора, редактора газеты «Давар», официоза Рабочей партии. Бен-Амоц познакомился с ним в 1942 году, когда поступил на службу в английский королевский флот. И сразу попал под обаяние этого юноши с нежным выразительным лицом.
Хамдор поразил его прежде всего своими познаниями. Казалось, он знал все. Языки, философию, литературу, историю. Дан, спрятав самолюбие в карман, слушал его часами. И он дал себе слово рано или поздно подняться до интеллектуального уровня своего друга.
Это Хамдор предсказал Дану, что он станет писателем. И это он поучал его: «Не принимай на веру никаких авторитетов. Во всем сомневайся. Всегда бунтуй. Будь всегда непоколебимым».
Два года прослужил Дан на английском эсминце. Потом ему это надоело, и он предложил другу дезертировать. Хамдор улыбнулся.
«Иди, куда зовет тебя твое предназначение, — сказал он. — А я не могу. Отец никогда не простит мне, если из-за своей прихоти я ослаблю хоть на одного солдата армию союзников, сражающуюся с Гитлером».
И Бен-Амоц дезертировал один. Укрылся в киббуце Бейт-Кешет, где позднее написал свою первую книгу.
После окончания мировой войны друзья встретились вновь. Хамдор вступил в Пальмах, где уже служил Дан.
Это Хамдор показал Дану пульсирующую в напряженном ритме ночную жизнь Тель-Авива. Ввел его в круг артистической богемы. Познакомил в каком-то кабаке с поэтом Александром Пэнном[7], бывшим тогда тем, чем Бен-Амоц стал много лет спустя.
Это Хамдор, влюбленный в кино, научил Дана отличать настоящее киноискусство от ширпотреба. «Я ведь поехал в Голливуд учиться режиссуре лишь потому, что Хамдор хотел сделать это», — признал позднее Дан.
Хамдор погиб в бою за Тель-Ханан, в операции, в которой вообще не должен был участвовать. Вызвался заменить кого-то — и кончилась жизнь, обещавшая столь многое.
Своего сына Бен-Амоц назвал Дор. Дочь — Навой. Так звали подругу Хамдора, дочку Леви Эшкола, ставшую потом девушкой Дана.
Уже на склоне жизни Бен-Амоц писал: «Хамдор сделал для становления моей личности гораздо больше, чем мои родители. Его роль в моей жизни я осознал еще до того, как он был убит. Роль же в ней моих убитых родителей я не могу осознать до сих пор».
В середине 1989 года состояние Бен-Амоца резко ухудшилось. Как в андерсеновской сказке, смерть сидела по ночам у его изголовья и отнимала один за другим все атрибуты его призрачной власти. И он решил дать неумолимой гостье последний бой. Пусть она заберет его, черт возьми, но хотя бы потрудившись для этого как следует.
И Бен-Амоц согласился пройти в Америке экспериментальную операцию, проверенную пока только на вивисецируемых животных. Суть ее заключалась в том, что она позволяла вводить лечебные препараты не в организм, а прямо в пораженную раком печень.
Прибыв в Нью-Йорк и попрощавшись с детьми, Бен-Амоц лег на операционный стол. Операция прошла неудачно. Он получил кровоизлияние в мозг. Лишился речи. Половина тела была парализована. В Израиль его привезли в тяжелом состоянии.
Умирал он мучительно. Бывшая жена Батья и дочь Ноэми не отходили от его постели. Речь частично вернулась, но он почти не разговаривал с теми из своих друзей, кого все же допускал к своему ложу.
Нежные, любящие, но все же чужие руки прикасались к беспомощному телу. Кормили его, мыли, переодевали, меняли простыни.
Это было невыносимо, но он не роптал. Знал, что конец близок, и терпеливо ждал. Он не хотел умирать ночью, не хотел, чтобы смерть забрала его, как тать, под покровом тьмы.
Умер он в три часа дня. Шел сильный дождь, и потоки воды неслись к морю по ступенькам узких яффских улиц. И Батья подумала, что это они унесли душу его…
Король на нарах
Королевство Герцля Авитана — преступный мир. Никто не оспаривал его королевских прав. Четырнадцать лет заключения с короткими просветами двух дерзких побегов лишь подняли авторитет короля, ни в чем не умалив прерогатив его самодержавной власти. Авитан правил своим королевством из тюремной камеры в 12-м спецотделении тюрьмы Аялон в Рампе. Никого так не охраняли, как короля, что не помешало ему совершить побеги, потрясшие израильскую пенитенциарную систему.
Три убийства на его совести. Причастность к двум из них он отрицал, а третье считал следствием фатально сложившихся обстоятельств. «Я знаю цену человеческой жизни, и не подниму руку на ближнего своего без крайней необходимости», — сказал как-то Авитан.
Его сила не в жестокости. И в тюрьме, и на воле достаточно людей, слепо ему преданных. Любой преступник знает, что рано или поздно он попадет в тюрьму и окажется во власти короля. Поэтому каждый приказ Авитана, переданный на волю, выполняется. Одного его слова достаточно, чтобы обнажились ножи и загремели выстрелы.
Когда иракские «Скады» обрушились на Израиль, авторитет Авитана прекратил мародерство. Авитан позвонил из тюрьмы в редакцию газеты и предупредил «крысятников», бросившихся грабить разрушенные «Скадами» дома, что осудил их на смерть. «Крысятники» тут же исчезли…
Это был эффектный жест, прибавивший королю популярности. Но ведь и «крысятники» принадлежат к миру, из которого вышел король. И требуется изрядное усилие воображения, чтобы сравнить Авитана с бабелевским Королем, изворотливым и веселым хозяином декоративно-красочной Молдаванки. Беня Крик — опоэтизированная легенда, а Герцль Авитан со всем его бандитским шиком — всего лишь порождение мира, в котором любовь к ближнему выражена в формулировке: «Умри ты сегодня, а я завтра». Блатари всюду одинаковы, ибо их порождает мир, в котором действуют законы крысиного царства, а подлая жестокость причудливо сочетается с сопливой сентиментальностью.
И Авитан, как бы себя ни оправдывал, стрелял, не задумываясь, когда человеческая жизнь стояла между ним и добычей. Волк разбойничает, пока не настигают, не вгрызаются в бока. Не случайно королевский свой авторитет приобрел он после того, как применил гранаты при ограблении банка. Ну, а став королем, Герцль вынужден был создавать легенду о себе, следуя правилам игры, которую не мог прекратить. В преступном мире вместе с титулом получают и роль.
Осознав это, Герцль удивился: «Да кто же режиссер этого спектакля?»
Действительно, кто?
Квартал бедноты на окраине Тель-Авива. Чахлая зелень не может оживить серого однообразия бетонных коробок, сгрудившихся, как овцы, на скудной земле. Неве-Шарет…
По здешним меркам семья Авитанов — одна из преуспевающих. Отцу Шимону некогда заниматься глупостями. У него две жены, Алия и Марсель, и двенадцать детей.
Мать Авитана, Марсель, считала сына воплощением всяческих добродетелей и так и не поняла, почему государство сочло необходимым изолировать его от общества.
Шимон Авитан, владелец мясной лавки, насквозь пропитался сладковато-сырым запахом освежеванных туш. Его душа ни в чем не нуждалась для ощущения полноты жизни.
Герцль, ребенок послушный и любящий, почему-то возненавидел школу и с семи лет предпочел получать образование на улице. В драках терял контроль над собой и пускал в ход все, что попадалось под руку. Даже взрослые предпочитали с ним не связываться.
Красть начал с десяти лет. По мелочам, из азарта. До будущего королевства было как до звезд.
Будущая подруга короля, Орит Арбив, жила в соседнем квартале с отцом-шофером, матерью — домашней хозяйкой и тремя братьями. Крикливая эта семья размещалась в двухкомнатной квартире.
Орит было три года, когда потребовалось удалить ей глаз, чтобы спасти жизнь. Вместо живого глаза вставили стеклянный. Разные глаза, горячий, живой, и мертвый, с холодным изумрудным блеском, придавали дикое очарование ее лицу.
Как и ее будущий избранник, школу бросила. Полгода проработала кассиршей. Потом — надоело. С тех пор не работала ни дня.
Уличная шушера относилась к ней почтительно. Все знали, что стоит Орит вывести из себя — и она превратится в дикую кошку. Зато ее преданность тем, кого любила, доходила до исступления.
Однажды ей позвонил младший брат.
— Орит, — сказал он, — меня только что побили. Какой-то маньяк и его красотка. Попросили закурить, а у меня не было… Сейчас они едут в Неве-Шарет.
Орит шваркнула трубку и, захватив железную палку, помчалась на конечную остановку. Какая-то парочка вышла из почти пустого автобуса.
— Вы били? — не дожидаясь ответа, шарахнула красотку палкой. Длинные ногти провели по лицу обидчицы четыре глубоких борозды. Парень попытался схватить Орит за руку, но палка обрушилась и на его голову.
Мстительница напоминала Валькирию. Разметались черные волосы. Отрешенным блеском светился один глаз, зато во втором полыхала неутоленная ненависть.
Одна из роскошных вилл соседней Цахалы принадлежала доктору Александру Вольфу. Сын Ури был его единственной привязанностью и источником постоянных терзаний.
Ури Вольф отличался ангельским личиком, многих вводившим в заблуждение, и непостоянством характера. Воровал с детства — ради спортивного интереса. Его сверстники учились, а он разъезжал в такси и сорил деньгами в злачных местах.
Герцль и Ури дружили с пятнадцати лет. Угоняли и продавали машины. Работали по мелочам и по мелочам на месяц-другой садились. После мобилизации в армию Ури ограбил армейский магазин. Отец, примчавшийся в военную тюрьму, дал сыну пощечину. Ури улыбнулся мертвой, равнодушной улыбкой. Его признали психом и демобилизовали.
Не прижился в армии и Герцль. Угнал и разбил военный грузовик. Списали и его.
Друзьям было по двадцать, когда они пошли на первое крупное дело. Ограбили киоск спортлото в Неве-Шарете.
Ури отсидел пять лет. Герцль — четыре года. На одном из допросов Герцля ждал сюрприз. Следователь сказал с нехорошей улыбкой:
— Ты вот своего дружка выгораживаешь, а он вызвался быть государственным свидетелем. Хотел тебя утопить, лишь бы не сесть самому. Но нам это не нужно. Оба сядете.
— Покажи протокол, — тихо попросил Герцль. Следователь пожал плечами и протянул папку. Сомнений быть не могло. Ури предал.
«Я никому об этом не рассказывал, — вспоминает Герцль. — Если бы в нашем мире узнали, что Ури хотел стать государственным свидетелем, его бы замочили. Все-таки он был моим лучшим товарищем. Я решил закрыть этот счет по-своему».
Ури познакомился с Орит, получив благодаря отцовскому влиянию короткий отпуск. Элегантный вор с легкостью покорил сердце пятнадцатилетней девочки. Потом Ури вернулся в свою камеру, а Орит ежедневно писала ему по три письма.
Когда Герцль освободился, Ури оставалось сидеть еще 10 месяцев. Вначале планы Герцля не шли дальше того, чтобы переспать с подругой товарища и тем самым отомстить ему. Орит он не видел лет пять и смутно помнил ее маленькой девочкой.
Герцлю понадобилось все его обаяние, чтобы занять место Ури в ее сердце. И в первую же их ночь Орит под диктовку Герцля написала Ури письмо о том, что произошло.
В холодном бешенстве Ури рвал в камере ее письма. Их к тому времени было уже около тысячи.
Освободившись, Ури прикатил в Неве-Шарет на подаренной отцом новенькой субару. Увидев Орит с подругой, остановил машину и пошел навстречу. Орит побледнела, но не свернула с дороги.
— Ну, — произнес Ури, — может, расскажешь, как ты меня ждала?
— Я люблю другого, — в живом глазу Орит не было страха, и это взбесило Ури. Он ударил ее в лицо. И еще раз. И еще. Стеклянный глаз выпал. Хлынула кровь. Подруга бросилась искать Герцля.
— Ури убивает ее. Скорей! — прорыдала она. Когда Герцль подоспел, Ури уже не было. Орит сидела и плакала, зажав глаз в кулаке.
В Цахале Герцль вызвал бывшего друга на улицу.
— Она принадлежит мне, — сказал он, — и с этим ничего уж не поделаешь. Давай кончим наше дело сейчас. Я знаю, у тебя нож. У меня нет ножа, но я готов.
Ури молчал. Потом на его губах появилась мертвая равнодушная улыбка.
— Ладно, — проговорил он нехотя, — не стоит она того, чтобы мы перегрызли друг другу глотки. Баб, что ли, мало?
В апреле 1979 года Израиль потрясло исключительное по дерзости ограбление банка в Рамат-Авиве. Бандиты в масках ворвались в банк, стреляя из автоматов. Уходя с добычей, они приняли бой с полицией.
Герцль швырнул две ручные гранаты. Чудом обошлось без жертв.
Герцля и Ури взяли на следующий день. Денег, около двух миллионов лир, не нашли, и Герцль надеялся выпутаться. Но Ури выступил государственным свидетелем и утопил его.
Авитан получил пятнадцать лет. Когда судья огласил приговор, Ури улыбнулся все той же мертвой равнодушной улыбкой.
Поделиться книгой: