Помоги проекту - поделись книгой:
Мюнхенский сговор также поставил окончательную точку в деятельности Лиги Наций — этого воплощения Версаля, — впитавшей в себя все худшие черты политики двойных стандартов западной дипломатии, как «червь» подточившей основы этой предшественницы ООН. Как тут не вспомнить еще одно крылатое высказывание Черчилля: «Миротворец — это тот, кто кормит крокодила, надеясь, что крокодил съест его последним»[318].
В завершение приведем цитату известного английского поэта — романтика Перси Шелли, вполне применимой для характеристики того, что произошло в Мюнхене в сентябре 1938 г. (равно, как и уровня морали в международных отношениях в целом и в прошлом, и в настоящем): «Самая губительная ошибка, которая когда — либо была сделана в мире — это отделение политической науки от нравственной»[319].
ПОЛЬША И СУДЕТСКИЙ КРИЗИС 1938 г. Дмитрий Буневич
Тешинский вопрос[320] и польско — чехословацкие отношения накануне Мюнхена
Созданная державами Антанты, одержавшими победу в Первой мировой войне, Версальская система международных отношений отличалась нестабильностью. Кроме фундаментальных военно — политических и экономических диспропорций, лежавших в основании версальского мироустройства, международный порядок в 1920–1930‑х гг. подрывали многочисленные «вопросы» — пограничные конфликты и противоречия держав, связанные с принадлежностью того или иного региона. В их основе в большинстве случаев лежали скверно решенные национальные проблемы. Наибольшее их число оказалось сосредоточено в Центральной и Восточной Европе — регионе, претерпевшем самые значительные изменения после поражения Центральных держав в войне и революционных потрясений, приведших к распаду Российской империи и Ав- стро-Венгрии[321].
Одним из таких «вопросов» был польско — чехословацкий спор, связанный с принадлежностью Тешинской области — небольшого региона в исторической Силезии со смешанным польско — чешско — силезско — немецким населением, принадлежавшего до конца Первой мировой войны Австро — Венгрии. Распад дунайской монархии Габсбургов в ноябре 1918 г. и провозглашение независимых Чехословацкого и Польского государств заставили тешинских чехов и поляков определяться с государственно — политической принадлежностью своего края, а оба молодых государства сразу же заявили о своих претензиях на этот регион[322].
Первая Чехословацкая Республика обосновывала свои притязания экономическими и стратегическими соображениями. Здесь пролегала железнодорожная ветка из Чехии в Словакию, а сама область, одна из самых индустриально развитых в бывшей Австро — Венгрии, была богата каменным углем, весьма важным стратегическим ресурсом. От него зависела мощная чехословацкая промышленность. Польская же сторона апеллировала к тому, что этнические поляки составляют относительное большинство региона и заметно превалируют в его отдельных районах. Разумеется, как всегда бывает в таких конфликтах, обе стороны прибегали и к «историческим» аргументам, доказывая «исконную» принадлежность Тешинской Силезии средневековым Польше или Богемии. Но, как зачастую происходит в периоды войн и революций, трудный и противоречивый вопрос решался не путем долгих переговоров, компромиссов и плебисцитов, а военной силой, шантажом и закулисными договоренностями.
Уже в январе 1919 г. Прага ввела в регион свои войска, быстро разгромившие польские вооруженные силы. Варшава не смогла найти на это достойного военного ответа, поскольку недавно созданная польская армия была занята на востоке: она боролась с Западно — Украинской Народной Республикой (ЗУНР) и готовилась к наступлению вглубь Украины с целью захвата Киева. Хотя вмешательство Антанты и прекратило конфликт, а обе конфликтующие стороны подписали соглашение в Париже, спустя год противостояние разгорелось вновь: воспользовавшись трудным положением Польши, чьи войска летом 1920 г. стремительно откатывались на запад под давлением Красной армии, чехословацкий президент Томаш Масарик пригрозил полякам, что вступит в союз с Москвой, если Тешинский вопрос будет решен не в пользу Чехословакии. Вероятно, именно страх войны на два фронта предопределил то, что Варшава уступила чехословацкому нажиму и по итогам арбитража Антанты на конференции в бельгийском курортном городке Спа Польша и Чехословакия 28 июля 1920 г. заключили в целом более выгодное Праге соглашение, в соответствии с которым западные районы Тешин- ской области переходили Чехословакии, а восточные — Польше. Прага, таким образом, получила 58 % спорного региона, где проживало почти 68 % его жителей. Кроме того, к Чехословакии отошел ряд районов за рекой Ольша с преобладающим польским населением, который в Польше стал известен под названием Заользье (
Хотя Польша и не была удовлетворена соглашением (тем более что вопреки первоначальным декларациям, Прага начала постепенную политику чехизации оказавшихся на ее территории поляков), в 1920‑х — начале 1930‑х гг. Тешинский вопрос активно не поднимался Варшавой, поскольку гаранты версальского мироустройства, очевидно, не были заинтересованы в разрастании конфликта в регионе. Все изменилось с приходом к власти в Германии нацистской партии, чей фюрер, став канцлером, все громче стал говорить о пересмотре «несправедливого» устройства Европы. Разумеется, Адольф Гитлер имел в виду Германию и немцев, но его стремление потрясти устои европейского миропорядка, казалось, открывали и перед другими странами возможность вновь предъявить свои старые счеты соседям.
Одной из таких стран — ревизионеров стала Польша, где после Майского переворота 1926 г., организованного антидемократически настроенными военными (т. н. группа полковников), установился правоконсервативный и националистический режим санации (
Формирование польско — германского согласия и договор 1934 г.
Последним серьезным внешнеполитическим актом, своеобразным «дипломатическим завещанием» маршала Юзефа Пилсудского, бесспорно, был польско — германский договор от 26 января 1934 г. (лидер «режима санации» скончался через год). Соглашение было подписано в Берлине министрами иностранных дел Польши и Германии Юзефом Липским и Константином фон Нейратом в форме небольшой совместной декларации, которую стоит привести полностью[324]:
«Польское правительство и Германское правительство считают, что наступил момент, чтобы путем непосредственного соглашения между государствами начать новую фазу в политических отношениях между Польшей и Германией. Поэтому они решили настоящей декларацией заложить основы будущей организации этих отношений.
Оба правительства исходят из того факта, что поддержание и обеспечение длительного мира между их странами является существенной предпосылкой для всеобщего мира в Европе. По этой причине они решили установить обоюдные отношения на принципах, изложенных в Парижском пакте от 27 августа 1928 года [Имеется в виду Пакт Бриа- на-Келлога, направленный на сохранение мира в Европе. —
При этом каждое из двух правительств констатирует, что взятые им до сих пор на себя по отношению к другой стороне международные обязательства не препятствуют мирному развитию их обоюдных отношений, не противоречат настоящей декларации и не затрагиваются этой декларацией. Далее они констатируют, что эта декларация не распространяется на такие вопросы, которые по международному праву считаются внутренними делами одного из государств.
Оба правительства заявляют о своем намерении непосредственно договариваться о всех вопросах, касающихся их обоюдных отношений, какого бы рода они ни были. Если, например, между ними возникает спорный вопрос и если его разрешения нельзя достигнуть непосредственными переговорами, то они в каждом отдельном случае на основании обоюдного соглашения будут искать решения другими мирными средствами, не исключая возможности в случае необходимости применять методы, предусмотренные для такого случая в других соглашениях, действующих между ними. Ни при каких обстоятельствах они не будут прибегать к силе для разрешения спорных вопросов.
Гарантия мира, созданная этими принципами, облегчит обоим правительствам великую задачу разрешения политических, экономических и культурных проблем образом, основанным на справедливом учете обоюдных интересов.
Оба правительства убеждены, что таким образом отношения между странами будут плодотворно развиваться и приведут к созданию добрососедских отношений, что явится благоденствием не только для их стран, но и для всех остальных народов Европы.
Настоящая декларация должна быть ратифицирована, и обмен ратификационными грамотами должен произойти возможно скорее в Варшаве. Декларация действительна в течение десяти лет, считая со дня обмена ратификационными грамотами. Если в течение 6 месяцев по истечении этого срока она не будет денонсирована одним из правительств, то она остается в силе и на дальнейшее время. Однако может быть в любое время денонсирована любым правительством за шесть месяцев».
Обращает на себя внимание тот факт, что в декларации отсутствовало стандартное для такого рода документов положение о прекращении действия в случае начала вооруженного конфликта одной из договаривающихся сторон с третьей державой, что позволяет трактовать Договор Липского — Нейрата как скрытую форму союза. Более того, спустя несколько месяцев после заключения соглашения во французской печати, а также в официальной советской прессе, появились сведения о существовании т. н. секретных протоколов к договору, в которых якобы фиксировалось намерение рейха и Польши проводить скоординированную политику, а в случае начала войны выступить общим фронтом против «агрессора». Хотя польская сторона официально сразу же опровергла существование каких — либо секретных статей, а архивные изыскания не смогли пока обнаружить приложений к Декларации 1934 г., вопрос о существовании секретной части договора остается дискуссионным в исследовательской литературе[325].
В любом случае заключение Договора Липского — Нейрата произвело дипломатический фурор. С одной стороны, его приветствовали в Лондоне, очевидно рассчитывая, что польско — германское сближение основано на общей для обоих режимов враждебности к Советскому Союзу. Министр иностранных дел Великобритании Джон Саймон даже счел необходимым поздравить польского посла Константина Скирмунта с достигнутым соглашением[326]. В то же время Франция была серьезно обеспокоена договором, поскольку Париж традиционно рассматривал Варшаву в качестве своего естественного союзника против возможного германского реваншизма. Заключение польско — германского соглашения ставило крест на этих надеждах и фактически разрывало франкопольский военный союз, что заставило Францию искать новых партнеров на востоке Европы. Именно установление польско — германского согласия подтолкнуло Францию к началу переговоров с СССР. Они завершились в начале 1935 г. подписанием франко — советского пакта о взаимопомощи, который обязывал страны прийти друг другу на помощь в случае агрессии против одной из них.
Стремительное польско — германское сближение вызывало неподдельное беспокойство и в Праге. В конце января 1934 г. посланник в Варшаве Вацлав Гирса сообщил в свою столицу, что польская сторона считает конфликт с Чехословакией неизбежным и полагает, что будет достаточно сил одной польской дивизии, чтобы захватить Заользье[327]. Чехословацкая дипломатия верно предположила, что на основе враждебного отношения к СССР между Берлином и Варшавой наметилось также сближение по таким проблемам, как аншлюс Австрии и пересмотр чехословацких границ, до которых осталось еще четыре года.
Как справедливо отмечает британский историк Ричард Эванс, говоря о значении договора 1934 г.: «Для Гитлера преимуществом этого пакта было то, что он позволял прикрыть уязвимый восточный фланг Германии в период тайного перевооружения…»[328]. Действительно, спустя всего несколько месяцев после заключения договора Липского — Ней- рата фюрер утвердил тайную программу ускоренного перевооружения и увеличения численности германской армии[329], а также проинформировал военных о своем твердом намерении не позднее весны следующего года ввести в стране всеобщую воинскую повинность и официально отказаться от версальских ограничений[330]. В это же время польский Генштаб отдал распоряжение о подготовке на территории Тешинской Силезии законспирированных боевых групп для последующей организации античехословацкого восстания, которое можно было бы использовать в качестве предлога для нападения на соседа[331].
Варшава ясно демонстрировала свое желание установить прочные партнерские отношения с нацистской Германией и поучаствовать совместно с ней в переустройстве Европы. Более того, сразу после подписания в начале 1935 г. советско — чехословацкого договора о взаимопомощи, который предусматривал оказание советской военной поддержки Праге в случае агрессии против нее (при условии, что аналогичная помощь будет оказана и Францией в соответствии с Франко — чехословацким договором о взаимопомощи 1925 г.), Польша разорвала все военные контракты с чехословацкой «Шкодой» и передала свои заказы в Великобританию и Швецию, словно подчеркивая, что никакая кооперация между двумя державами более невозможна. В это же время в Польше, где с середины 1920‑х гг. была восстановлена цензура, власти отчасти ограничили публичную критику политики нацистской Германии: в стране даже изымались из продажи газеты и журналы, печатавшие антигерманские материалы[332].
Надо признать, впрочем, что кроме «германофильской» линии в польском политическом руководстве и дипломатическом ведомстве существовали силы, понимавшие все риски, связанные с сотрудничеством с нацистами. Например, такой высокопоставленный дипломат, как Кароль Бадер выступал против соглашения с Гитлером, однако вскоре после подписания Пакта Липского — Нейрата он был вынужден уйти в отставку[333].
К началу острой фазы Судетского кризиса 1938 г. Польша подошла как бесспорно дружественная рейху держава, имевшая к тому же территориальные претензии к Чехословакии.
Польша и вопрос о советской военной помощи Чехословакии
С весны 1938 г. нацистская пропаганда начала активную «обработку» населения, готовя его к агрессии против Чехословакии. 30 мая Гитлер утвердил директиву армии, в которой утверждал: «Моим неизменным решением остается ликвидация Чехословакии посредством военной акции в ближайшем будущем»[334]. Великобритания и Франция весной — летом 1938 г. колебались между желанием найти компромисс с нацистами за счет чехословаков и нежеланием полностью сдавать свои позиции в Центрально — Восточной Европе. В условиях изощренной дипломатической игры важнейшим для будущего Европы становился вопрос о готовности чехословаков сопротивляться германской агрессии. И обладавшая двухмиллионной армией Чехословакия, вероятно, была бы готова дать отпор Германии, если бы была уверена, что получит поддержку со стороны своих союзников — Франции и СССР. Париж колебался, но Москва неоднократно и ясно заявляла о своей готовности выступить на защиту суверенитета Чехословакии при условии, что все условия договора 1935 г. будут соблюдены.
В дело, однако, вмешивалась география: у СССР не было общей границы ни с Германией, ни с Чехословакией. Для оказания реальной военной поддержки потребовалась бы организация транспортных коридоров для советских войск через территорию Польши или Румынии. Второй вариант, впрочем, был менее надежен из — за слабости румынских коммуникаций. Польша же выступала категорически против какого — либо сотрудничества с советским правительством. В отличие от Румынии, которая хотя бы не возражала против воздушных коридоров над своей территорией, Польша заявляла о твердой готовности сбивать советские военные самолеты, направляющиеся в сторону Чехословакии[335]. Более того, посол Польши во Франции Юзеф Лукасевич еще 21 мая 1938 г. сообщил своему американскому коллеге Уильяму Буллиту, что в случае, если СССР попытается направить свои войска на помощь чехословакам через польскую территорию, Варшава немедленно объявит войну Мо- скве[336].
Одновременно с этим Польша и Германия вели интенсивные консультации по вопросу о будущем чехословацких земель. 23 февраля прошли продолжительные переговоры Германа Геринга с польским главой МИД Юзефом Беком, на которых было достигнуто принципиальное взаимопонимание по вопросу о расчленении Чехословакии. О достигнутом польско — немецком согласии быстро стало известно и за пределами Центральной Европы. Так, 27 мая 1938 г. министр иностранных дел Франции Жорж Бонне в беседе с польским послом открыто заявил, что «План Геринга о разделе Чехословакии между Германией и Венгрией с передачей Тешинской Силезии Польше» не является секретом для Парижа[337].
Не ограничиваясь декларациями, летом 1938 г. Варшава активизировала деятельность подпольных польских организаций в Тешинской области и начала военные приготовления у чехословацкой границы, одновременно стягивая силы и к границе с СССР на случай, если Красная армия все же получит приказ прорываться на помощь Чехословакии[338].
Польские (а равно и венгерские) претензии позволили гитлеровскому правительству представить свои требования отторжения Судетской области не как германскую агрессию, а как международный спор, связанный с «несовершенством» чехословацких границ и защитой проживающих там различных национальных меньшинств, что, кстати, было зафиксировано в дополнительной декларации к Мюнхенскому соглашению, подписанной также 29 сентября. Именно позиция Польши в Судетском кризисе, обусловленная как недоверием к СССР, так и захватническими устремлениями в отношении Заользья, во многом способствовала заключению Мюнхенских соглашений. Ведь отсутствие польского согласия на пропуск войск делало невозможным оказание эффективной советской помощи Чехословакии, что в свою очередь подтолкнуло Францию, связанную с чехословаками оборонительным договором, к поиску компромисса с Гитлером. Чехословацкие лидеры же, лишившись внешней поддержки западных демократий, оказались не готовы самостоятельно сопротивляться германскому нажиму, поддержанному к тому же в итоге Великобританией, Францией и Италией.
Расчленение Чехословакии. Аннексия Заользья
Польских представителей не было на Мюнхенской конференции вопреки желанию самой Польши — Западные державы, продолжая политику «пакта четырех»[339] 1933 г., считали, что только сотрудничество Великобритании, Франции, Германии и Италии сможет обеспечить выгодное им развитие Европы и «мягкую» ревизию версальских принципов. Ни итальянский и немецкий диктаторы, ни западные лидеры не видели в польском президенте Игнации Мосцицком представителя великой державы, которого стоило пригласить на обсуждение вопросов будущего Европы.
Это, впрочем, не помешало полякам 21 и 27 сентября выдвинуть свои территориальные претензии Чехословакии. Попытки чехословаков начать предметное обсуждение положения польского меньшинства привели лишь к тому, что Юзеф Бек днем 30 сентября (Мюнхенское соглашение было подписано в ночь с 29 на 30 сентября) направил Праге ноту с требованием в течение 24 часов эвакуировать все чехословацкие войска из Тешинской области, разоружить там оборонительные сооружения и уволить уроженцев данного региона, говорящих на польском языке, из чехословацких вооруженных сил. Отдельным пунктом в ноте шло требование «не предпринимать каких — либо дискуссий по содержанию ноты, т. к. эти требования являются безоговорочными»[340]. Сломленный президент Эдвард Бенеш, только что согласившийся на отторжение Судет от Чехословакии, в отчаянии обратился к французам и англичанам — гарантам только что заключенной мюнхенской сделки — с просьбой о защите от польских притязаний. Однако те вновь предали Прагу. Кроме того, Польша заручилась германской поддержкой на случай, если СССР все — таки решится двинуть свои вооруженные силы на помощь Чехословакии: Берлин заверил, что Варшава в этом случае может рассчитывать на «самую эффективную помощь»[341] Германии.
Части Войска Польского стремительно заняли спорные территории, а деморализованные чехословаки не оказали им сопротивления. Лишь СССР объявил, что в случае начала столкновений Москва денонсирует советско — польский договор о ненападении 1932 г.[342] В результате этого агрессивного акта Польша захватила промышленно развитую территорию площадью более 800 км кв., на которой проживало более 120 тыс. чехов и около 80 тыс. поляков. По оценкам современных историков, после захвата Тешина и прилегающих районов Польша увеличила мощность своей тяжелой индустрии почти в два раза[343]. Польские аппетиты к территориальным захватам, однако, росли вместе с достигнутыми «успехами». Вскоре после аннексии Тешинского региона Варшава потребовала новых территориальных уступок в Словакии и добилась заключения 30 ноября 1938 г. соглашения, в соответствии с которым территории на севере Словакии (районы Орава и Спиш) площадью более 200 км кв. также были переданы Польше[344].
Уже 9 октября 1938 г. официозная
Пиррова победа 1938 г.
Мюнхен подвел черту под существованием независимой и демократической Первой Чехословацкой Республики — уже в марте 1939 г. Германия цинично нарушила достигнутые договоренности и захватила остатки чешских земель, объявив их своим протекторатом, а в Словакии немцами был установлен марионеточный пронацистский режим во главе с католическим священником Йозефом Тисо. Примечательно, что из четырех соседей трое (Германия, Венгрия и Польша) приняли участие в расчленении Чехословакии. Лишь Румыния не выступила с претензиями на территории соседа, а вскоре и сама была принуждена под давлением Берлина уступить Венгрии спорную Северную Трансильванию.
Руководители Польши наивно полагали, что после краха Чехословакии они вместе с Венгрией и, возможно, Италией и Югославией образуют самостоятельный полюс силы в Европе[346], который будет независим как от Германии, так и от Западных держав, все еще претендующих на статус арбитров континента. Ничего этого, как известно, не произошло: фашистская Италия и хортистская Венгрия закономерно предпочли союз с Третьим рейхом, а не с Польшей. Проявив удивительную мелочность, польская дипломатия отказалась видеть, что только партнерские отношения с такой промышленно развитой и миролюбивой страной, как Первая Чехословацкая Республика, могли стать залогом безопасности самой Польши. Гипотетический союз этих двух стран (тем более при поддержке Франции) представил бы собой серьезное препятствие на пути германской агрессии в Центральной Европе. Польша, однако, оказалась ослеплена национальным эгоизмом и великодержавными амбициями, которые не позволили Варшаве подняться над незначительными в сущности территориальными претензиями и увидеть стратегическую карту Европы целиком. Поддержав германского фюрера в его игре против Чехословакии, Польша в результате осталась в Центральной Европе тет — а–тет с решительно усилившейся Германией.
В связи с этим любопытно, что, согласно некоторым воспоминаниям, маршал Пилсудский, тяжело умиравший в Бельведерском дворце в мае 1935 г., в предсмертной агонии, словно прозрев на пороге смерти, призывал своих соратников отказаться от сотрудничества с нацистской Германией, которое сам же ранее и благословил[347]. Апокрифический или нет, но этот сюжет со всей остротой показывает, насколько ошибочный выбор был сделан тогда Польшей. Пойдя на партнерство с Гитлером, Пилсудский, всю жизнь боровшийся за восстановление и сохранение независимого Польского государства[348], не только предопределил постыдное соучастие своей страны в уничтожении демократической Чехословакии, но и сделал решительный шаг к катастрофе сентября 1939 г., в которой погибла созданная им Вторая Речь Посполитая.
ЧЕХОСЛОВАЦКИЙ КРИЗИС 1938 г. НА СТРАНИЦАХ ПОЛЬСКОЙ ПРЕССЫ. Александр Киселёв
Периодическая печать зачастую является надежным показателем господствующих в общественном мнении настроений. Польская межвоенная пресса не является исключением из этого правила и позволяет составить представление об отношении польской общественности к территориальным претензиям Польши к Чехословакии, присоединению Тешинской Силезии в дни накануне и после заключения Мюнхенских соглашений. Поскольку достаточно затруднительно обобщить все позиции, высказанные в этот период на страницах польской прессы, то нами был выбран ряд изданий, относившихся к разряду ведущих газет того или иного идейно — политического направления.
Среди газет консервативной ориентации ярким явлением были публикации главного редактора виленского «Слова» Станислава Мацкевича. Взгляды самых влиятельных оппонентов режима санации — сторонников идеолога польских национал — демократов Романа Дмовского — невозможно представить без варшавского еженедельника «Национальной мысли»
Следует сразу отметить, что практически все отмеченные издания, несмотря на большую или меньшую степень своей оппозиционности и критической настроенности к правящим властям, поддержали тер — риториальные претензии к Чехословакии и ввод польских войск в Те- шинскую Силезию. В частности, на страницах газеты «Слово»
В редакционной статье национал — демократического еженедельника «Национальная мысль» от 9 октября 1938 г. об инкорпорации Заолзья писалось как об восстановлении исторической справедливости, попранной в июле 1920 г. По мнению автора, именно из — за чехословацкой экспансии в Тешинской Силезии на десятилетия оказались испорчены польско — чехословацкие отношения. Чехословацкой политической элите помешала «мещанско — крестьянская скаредность, зависть к шляхетской Польше», которые не дали «ожидаемых процентов»[350]. В итоге межвоенная Чехословакия была вынуждена искать политическую опору для своей независимости, обращаясь за поддержкой к Франции, Великобритании, странам Малой Антанты и даже к СССР. Эта ошибочная политика привела к тому, что Чехословакия вынуждена теперь расплачиваться территориями за свои «комплексы» и стоит накануне очередного раздела. Журналисты главного печатного органа национал — демократов советовали чехословацким политикам пересмотреть все свои внешнеполитические принципы, поскольку для Чехословакии после Мюнхена выбор заключался между «согласием войти в сферу польской или немецкой системы Срединной Европы. Tertium non datur»[351].
Не менее показательной оказалась позиция польских социалистов. На страницах центрального органа печати Польской партии социалистов приветствовался факт присоединения спорных территорий к Польше без открытого вооруженного конфликта. Авторы не преминули напомнить, что первенство в деле борьбы за Тешинскую Силезию принадлежит именно Польской партии социалистов еще в 1918–1920 гг. Перед Чехословакией появилась внешнеполитическая альтернатива. Она, по мнению автора статьи «Польша и Чехословакия», заключалась в выборе между установлением «прочного сотрудничества с Польшей на принципах «равный с равным» или «трагической ролью вассала Третьего рей- ха»»[352]. Однако исход этого выбора зависел не только от Чехословакии, но и в значительной мере от Польши. Редакция клерикального ежедневника «Голоса народа» 2 октября разместила на первой странице обращение от своего имени, в котором назвала возвращение Тешинской Силезии «исправлением исторической обиды нашего народа» и приветствовала «братьев поляков из — за Ользы»[353].
Однако единство в вопросе о возвращении Тешинской Силезии в состав Польши отступало на второй план при обсуждении международных перспектив Польши накануне и после Мюнхенских соглашений. Одним из самых заметных явлений в польской журналистике, посвященной этой проблеме, стала публицистика главного редактора «Слова» Станислава Мацкевича. Он являлся сторонником нормализации польско — немецких отношений и апологетом идеи польско — венгерского военного и политического союза. Еще до Мюнхенских соглашений журналист выражал уверенность в том, что Судетский кризис разрешится на германских условиях и предвидел целый ряд политических последствий и возможностей. В статье «Верная роль маршала Рыдза — Смиглы» от 10 сентября 1938 г. он предсказывал приобретение Польшей Тешинской Силезии[354]. Однако, по мнению журналиста, это событие несопоставимо с результатами немецкой экспансии. По его словам, грядущее присоединение Судет усилит Германию по сравнению с Польшей в 33 раза. В этих условиях наиболее перспективной целью польской внешней политики Мацкевич считал создание общей польско — венгерской границы. По мысли публициста, Венгрия и Польша являлись естественными союзниками. Заключение внешнеполитического союза обусловливалось неизбежностью втягивания Польши в мировой политический кризис. Мацкевич интуитивно почувствовал, что Мюнхен является предвестником еще более масштабных политических потрясений. Так, он писал, что «если демилитаризация Поренья стала экспериментом перед аншлюсом, аншлюс — экспериментом перед ликвидацией Чехословакии, то чешский кризис является испытанием плана более значительного масштаба»[355]. Интересно, что редактор «Слова» допускал, что после Чехословакии может последовать черед Польши. Однако публицист был уверен в том, что такой вероятности еще можно избежать.
В этих целях следовало нормализовать польско — немецкие отношения в Силезии и Данциге (Гданьске). Однако, отчасти противореча самому себе, журналист заявлял о том, что такая возможность оказалась упущена по вине министра иностранных дел Юзефа Бека, который исповедовал принцип балансирования Польши между СССР и Германией. В результате «мы не сумели ликвидировать польско — немецких затруднений, но также у нас не появилась доктрина общих объектов польской и немецкой политики»[356]. В итоге Германия существенно усилила свои позиции, но уже не нуждалась в польском партнерстве.
В сложившейся ситуации выход для Польши виделся в заключении военного союза с Венгрией. Обоснованию идеи создания польско — венгерской конфедерации ведущий обозреватель «Слова» посвятил целый ряд передовиц газеты в сентябре — октябре 1938 г[357]. Более того, он считал, что присоединение спорных территорий Тешинской Силезии является второразрядной задачей по сравнению с установлением тесных отношений с Венгрией. Мацкевич настаивал на том, что польско — венгерская интеграция позволила бы выстоять обоим государствам Центрально — Восточной Европы в борьбе между Англией, Францией и Германией, не превратившись в их политических вассалов и разменную карту в игре великих держав. Мацкевич считал, что пример Чехословакии показал, что слепая ставка на французскую помощь и отказ от курса на реинтеграцию с Австрией с целью реставрации династии Габсбургов закончились политической катастрофой для Чехословакии. Кроме того, в вину Чехословакии ставились попытки установления сотрудничества с СССР, который рассматривался политическим обозревателем как главный противник Польши. В своих проектах Мацкевич легко допускал и даже приветствовал присоединение к Венгрии практически всей Подкарпатской Руси. Если спасение польского суверенитета редактор «Слова» видел в польско — венгерском союзе, который позволил бы на равных говорить с нацистской Германией и участвовать в борьбе с «мировым большевизмом», то на страницах других изданий высказывались иные соображения.
Идея нового территориального раздела Чехословакии во имя общей польско — венгерской границы встретила критику со стороны «Голоса народа». В редакционной статье от 29 сентября 1938 г. утверждалось, что подобная мера даст лишь новый импульс к развитию национальных сепаратистских движений на окраинах Польши[358]. Оптимальным вариантом виделось сохранение Чехословакии как общего государства трех национальностей чехо — словацкой — русинской. Эта мысль неоднократно подчеркивалась публицистами издания. В передовой статье заместителя председателя Союза католических писателей Адама Ромера «Перед трудной дилеммой» писалось о том, что в сложившихся вокруг Чехословакии обстоятельствах является важным обеспечение чехословацкого суверенитета против «дальнейшего продвижения немецкого колосса на восток и юг»[359]. Причем в этом заинтересована не только Польша, но и Венгрия. Основной рецепт для пост — мюнхенской политики Польши, по мнению авторов «Голоса народа», заключался в необходимости создания вокруг Польши «сильного центрально — европейского блока»[360] в составе государств Балтии, Чехословакии, Венгрии и Румынии с прицелом на Балканы. Будущим государствам — членам блока следовало добиваться заключения со своими соседями с запада и востока пактов о ненападении и сотрудничать с Францией. Всякая поддержка германского исторического «натиска на Восток» стала бы для Польши, расположившейся между Германией и Россией, политикой «подпиливания ветки, на которой мы сидим». Ромер считал, что государствам Центральной Европы, зажатым между «красным и националистическим империалистическим тоталитаризмом» естественно опираться на «западные демократии», которые в свою очередь нуждались ради безопасности в «перестраховке на Востоке»[361].
В отличие от клерикального «Голоса народа» рупор польской на- ционал — демократии «Национальная мысль» с гораздо большим энтузиазмом встретил проект по созданию польско — венгерской границы. В частности, в статье «Венгрия и Польша» утверждалось, что создание общей границы следует считать «новым основанием нашей политики»[362]. Вместе с тем для обоснования этой внешнеполитической идеи пускалась в ход несколько иная аргументация, чем на страницах виленского «Слова». Ситуацию после Мюнхена следовало использовать для выстраивания польской внешнеполитической системы в Центральной Европе. Признавалось, что нацистская Германия приложит все усилия для недопущения польско — венгерского сближения. Так, одним из надежных свидетельств противодействия Германии признавалось сохранение узкого пояса Подкарпатской Руси в составе Чехословакии после Первого Венского арбитража. Публицисты национал — демократы считали, что это обусловлено стремлением Германии сохранить базу для развития украинского сепаратизма, направленного против Советского Союза в целях создания вассального от Германии украинского государства. Однако одновременно поддержка украинского национализма создавала трудности Польше и, отчасти Венгрии. Обозреватель еженедельника надеялся, что украинский вопрос станет «еще одним узлом, соединяющим Венгрию с Польшей»[363].
Молодой публицист Карл Стефан Фрыч, развивая идеи о будущем устройстве Центральной Европы, констатировал, что после Мюнхена Польша оказалась в тяжелейшем положении, будучи «осаждена Германией со всех сторон»[364]. Единственным вариантом спасения страны журналист считал борьбу за влияние в Центральной Европе. При этом публицист не разделял распространенного в польском обществе убеждения в том, что «чувство немецкой угрозы уже объединило всю Центральную Европу, что все народы сегодня только и смотрят на Польшу и что вообще мы являемся державой, сильной пятой опирающейся на междуморье Балтика — Адриатика — Черное море»[365]. В своей внешней политике республике предстояло вдохновляться идеалами средневековой Польши под правлением династии Ягеллонов. Главной целью польской дипломатии должен был стать союз Польши с Венгрией и Румынией, выстроенный на основе равноправия всех его участников.
Тема ближайшего политического будущего Польши и Европы дискутировалась и на страницах «Рабочего». В газете целые развороты отводились под международную хронику и сообщения корреспондентов о продвижении немецких войск в Судетах, действиях Чехословакии и вводе польских войск в пределы Тешинской Силезии. Однако первые серьезные аналитические материалы появились только спустя неделю после Мюнхена и официального согласия Чехословакии на польский ультиматум. В статье «Свет и тени» один из лидеров ППС Адам Прух- ник заявил, что газета «не закрывает якобы глаза» на происходящие события. Признавая присоединение Тешинской Силезии «актом безоговорочной исторической справедливости»[366], ведущий публицист газеты сосредоточился на негативных последствиях Мюнхенских соглашений. По его словам, был создан опасный прецедент, когда несколько великих держав определяют между собой судьбу других государств, ставя их перед фактом своих решений.
Однако главной опасностью стало то, что Польша оказалась зажата в геополитических тисках между Германией и советской Россией. Если раньше на западной границе помимо Германии располагались сильная Чехословакия и Австрия, то теперь, после Аншлюса и Судетского кризиса, Польше придется граничить с резко усилившейся Германией. Такое соседство, допуская возможность гипотетической договоренности нацистской Германии с СССР, являлось именно той «угрозой», о которой сейчас «должны думать»[367]. Любопытно, что восточная граница расценивалась публицистом как менее опасная по сравнению с западной, поскольку поляков отделяет «от этнографической России» вал «народов балтийских, белорусы, украинцы, румыны»[368]. Признавая, что эта преграда имеет пока преимущественно «этнографический» характер, обозреватель газеты предположил, что, если бы ее «удалось заменить на политический вал, на цепь государств, связанных с нами дружбой, ситуация на востоке в будущем перестала бы быть угрожающей»[369]. С учетом крайне опасного усиления нацистской Германии в основную повестку дня польской дипломатии должна была попасть задача по сохранению суверенитета Чехословакии. В противном случае Чехословакия будет разделена, а ее остатки станут вассалами Германии, что, по мнению публициста, уже не раз случалось в чешской истории. В публицистике газеты резко негативно оценивались сами Мюнхенские соглашения, которые в одной из статей получили наименование «фашистского Версаля», который полностью разрушил всю прежнюю политическую систему в Европе и сделал почти невозможным установление «союза Запада с Центральной и Восточной Европой»[370]. Развернутой внешнеполитической программы публицисты не предлагали, но при очевидно антигерманской тональности заметок и статей в газете можно заметить приязненное отношение к идее польско — румынско — венгерского союза. По крайней мере, в статье «Политический мистицизм» Павел Хулька — Ла- сковский считал, что Германия «неприязеннно смотрит на возможность блока»[371] этих государств Центральной Европы. Уже спустя месяц после Мюнхена неоднократно высказывалась идея о стремлении нацистской Германии реализовать подконтрольный ей политический проект «Срединной Европы», который бы предусматривал создание в перспективе украинского государства, недопущение польско — венгерского союза в интересах создания единой границы, превращение Румынии и остальных стран Центральной и Юго — Восточной Европы в рынок сбыта и ресурсов для германской экономики[372].
Таким образом, польские территориальные претензии к Чехословакии не вызвали протестов у ведущих польских газет, невзирая на взаимные идеологические разногласия и критическое отношение к властям. Присоединение Тешинской Силезии безоговорочно рассматривалось как восстановление исторической справедливости. Не было также разногласий на предмет понимания того, что Мюнхен стал очевидным доказательством распада прежней системы международных отношений. Однако в прессе по — разному трактовались политические последствия Мюнхена.
В случае консервативного «Слова» главной целью польской внешней политики в условиях чехословацкого кризиса считалось не столько территориальное расширение, сколько необходимость создания польско- венгерской границы за счет присоединения к Венгрии Подкарпатской Руси. Общая граница стала бы одним из первых шагов, направленных на быстрое создание польско — венгерской конфедерации, способной играть на равных с великими европейскими державами, особенно с резко усилившейся Германией. Сторонники поиска компромисса с Германией в редакции консервативного «Слова» отдавали себе отчет в том, что сама по себе Польша утратила шанс на равноправные двусторонние отношения. При этом резко критиковавший Чехословакию за ее просоветскую ориентацию издатель «Слова» не желал полного уничтожения чехословацкого государства.
Идея польско — венгерского объединения пользовалась поддержкой и в кругах польских национал — демократов. Однако ими полностью отметалась идея политического компромисса с нацистской Германией. В прессе национально — демократического лагеря с тревогой отмечали стремительный рост политического влияния Третьего рейха в Центрально — Восточной Европе. Для противодействия немецкой гегемонии теоретики национал — демократии выдвигали проект польско — венгерско — румынского блока, который стал бы новой редакцией правления династии Ягеллонов в странах Центральной Европы во второй половине XV — первой четверти XVI вв.
Аффилированная с римско — католической церковью печать акцентировала необходимость сохранения Чехословакии в целях совместного противодействия усилению немецкого влияния в регионе. Раздробление Чехословакии по национальному признаку за исключением удовлетворения претензий немецких, польских и венгерских меньшинств не приветствовалась близкой к церковным кругам интеллигенцией.
В первые недели после Мюнхена левая пресса допускала возможность выстраивания между Польшей и Чехословакией прочного политического союза, без которого в ближайшем будущем Чехословакию ожидает поглощение со стороны нацистской Германии. По всей видимости, не критиковалась и идея центральноевропейской интеграции на антигерманской основе.
Наблюдение за политикой Франции и Великобритании относительно Чехословакии в Мюнхене сделало популярной идею о противопоставлении германскому влиянию на востоке путем объединения государств Центрально — Восточной Европы. Последнее не отменяло надежд на союзнические отношения с Францией. Однако почти никто на страницах рассмотренных выше изданий не ставил вопроса об интересах и готовности иных стран Центрально — Восточной Европы к интеграции с Польшей.
Массовое одобрение в Польше инкорпорации Тешинской Силезии, подогреваемое официальной печатью, принесло на некоторое время широкую популярность правительству. Это позволило выиграть досрочные парламентские выборы в ноябре 1938 г. При этом национал — демократи- ческий лагерь, польские социалисты бойкотировали выборы в сейм, что ослабляло их возможности по влиянию на общественное мнение и доведению своей точки зрения до лидеров режима санации. На жесткую критику внешней и оборонной политики главным редактором виленского «Слова» правительство ответило его арестом 22 марта 1939 г. Мацкевич был наказан краткосрочным заключением на 17 дней в лагерь «изоляции» в Березе. Однако этим жестом уже нельзя было исправить ни ликвидации Чехословакии, ни появления подконтрольной Берлину Словакии, ни прогерманской ориентации Венгрии. Можно сказать, что дискутируемые на страницах печати идеи не смогли оказать существенного влияния на внешнеполитическую линию государства. Только нежелание превращаться в сателлита нацистской Германии и некоторые иллюзии на предмет значения страны в системе международных отношений объединяли правительственный лагерь и многочисленных оппонентов режима. 166
МЮНХЕН‑1938 В ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ВЕНГРИИ (1938). Олег Казак
Согласно Трианонскому мирному договору, заключенному 4 июня 1920 г. между странами — победительницами в Первой мировой войне и побежденной Венгрией, последняя лишалась более 70 % территории и 64 % населения. В состав Чехословакии были переданы территории Словакии и Подкарпатской Руси. Претензии к Праге в повестке дня Будапешта сохранялись весь межвоенный период. Венгрия активно искала союзников для политики реванша. Аргументы для нее сформулировали венгерские интеллектуалы. В кризисный 1938 г. появился ряд работ, авторы которых рассматривали перспективы трансформации Чехословацкого государства. Изучение и творческое переосмысление наследия венгерских интеллектуалов межвоенного периода полезно как для историков, так и для современных исследователей процессов национально — территориальных трансформаций в Центральной Европе.
После прихода к власти Адольфа Гитлера Германия начала планомерные действия по ревизии Версальской системы. В планах, связанных с расчленением Чехословакии, Гитлер отводил значительную роль Венгрии. По расчетам рейхсканцлера Германии, возможный венгерско- чехословацкий вооруженный конфликт стал бы поводом для немецкого военного вмешательства. Однако, в ходе переговоров в ноябре 1937 г. и августе 1938 г. венгерская сторона отклонила идею Берлина о прямом военном столкновении с Чехословакией[373]. Гитлер вместо полного ее расчленения для начала вынужден был довольствоваться присоединением к Третьему рейху Судетской области — северо — западного региона Чехословакии, где преобладало немецкое население. Данное решение было закреплено в Мюнхенском договоре 29–30 сентября 1938 г. В дополнении к нему шла речь о том, что венгерское и чехословацкое правительства должны были прийти к согласию в спорных вопросах, касавшихся положения венгерского меньшинства.
Будапешт уделял большое внимание не только дипломатической деятельности, но и подготовке общественного мнения к ревизии послевоенного мироустройства. В 1927 г. была образована Венгерская ревизионистская лига (руководитель — писатель Ференц Герцег), целью которой являлась пропаганда необходимости «справедливого» пересмотра трианонских границ Венгрии. В этом же году был основан крупнейший венгерский ревизионистский журнал эпохи Миклоша Хорти — «Венгерское обозрение» (
В апреле вышла статья Иштвана Боршоди «О внутренней политике в отношении судетских немцев». Почти за полгода до событий Мюнхена венгерский ученый попытался определить исторические и этнические истоки судето — немецкого ирредентизма [под ирредентизмом понимается общественно — политическое движение, целью которого является воссоединение территории, на которой проживает этническое (национальное) меньшинство, с титульным государством соответствующего этноса (нации)]. По мнению Боршоди, до конца XVII в. среди судетских немцев превалировал «земельный патриотизм», в рамках которого культивировалась идея общей судьбы населения региона (прежде всего немцев и чехов). С начала XVIII в. «земельный патриотизм» в качестве основного фактора самоидентификации судетских немцев сменяется лояльностью монархии Габсбургов[374].
«Первой вспышкой» идеи принадлежности судетских немцев к немецкой национальной общности, «смертью идеи земельного патриотизма» Боршоди назвал революционный 1848 г. Судетские немцы делегировали своих представителей во Франкфуртский парламент, принявший решение о создании Германской монархии. По мнению автора статьи, этот факт «убедительно доказывал, что судетские немцы чувствовали себя неразделенной частью немецкого народа». Мощный удар по идее «земельного патриотизма» нанесло послание Франтишка Палацкого Франкфуртскому национальному собранию от 11 апреля 1848 г. В нем чешский историк и политический деятель «от имени чешского народа отверг план немецкой национальной империи и, ссылаясь на естественное право, считал невозможным, чтобы чехи принесли в жертву собственную народную самобытность и служили другому народу»[375].
В Первой Чехословацкой республике статус судетских немцев деградировал до положения национального меньшинства, но именно в этот период произошла окончательная консолидация национальной общности. По замечанию автора статьи, до 1918 г. между немецким населением различных исторических регионов чешских земель имелась «определенная духовная дистанция». Преодолению этой дистанции на протяжении 1920–1930‑х гг., по мнению Боршоди, способствовал ряд факторов: экономические сложности, наличие харизматического лидера — Конрада Генлейна, фактор Третьего рейха и др. Главным же основанием консолидации судето — немецкой общности автор считал недальновидную политику властей Чехословакии в национальном вопросе. Ученый подчеркивал, что Томаш Масарик, Эдвард Бенеш в деле построения «национального государства» отвергли свои же обещания автономии и широких свобод для представителей национальных меньшинств, называли политиков, которые требовали этих свобод, «деструктивными идеалистами», «отвергли демократический реализм меньшинств, борющихся за свое национальное существование» и превратили декларируемый «демократический строй в фикцию»[376].
Результатом такой политики стал успех на парламентских выборах 1935 г. Судетско — немецкой партии Генлейна, которая в регионах с немецким населением получила больше голосов, чем любая из «чехословацких» партий. Тех представителей немецких партий, которые, в отличие от Генлейна, после выборов вошли в состав правительства, Боршоди уличал в попытках спекуляции на идее «земельного патриотизма», элементы которой сохранялись у незначительной части судетских немцев[377]. Автор аналитического материала считал необоснованными обвинения приверженцев Генлейна в желании «не просто расколоть Чехословакию, а предоставить всю ее территорию Берлину»[378] (в конечном счете партия Генлейна стала одним из важнейших инструментов осуществления Третьим рейхом именно такого сценария). В заключении статьи Боршоди отметил, что Прага выступает против «чаяний меньшинств, идеи автономии», которая предусматривает трансформацию Чехословакии в «государство национальностей по закону и справедливости»[379].
Ряд аналитических материалов, посвященных проблеме трансформации чехословацкой государственности и ревизии трианонских границ, был опубликован в ноябрьском выпуске «Венгерского обозрения». Авторы работ позитивно восприняли Мюнхенское соглашение, которое среди прочего предусматривало необходимость решения Прагой национально — территориальных проблем венгерского меньшинства. Часть статей была подготовлена еще до Первого Венского арбитража 2 ноября 1938 г. (в результате него Венгрия получила южные регионы Словакии и Подкапатской Руси площадью в почти 12 тыс. км кв. с более чем миллионным населением). Остальные статьи — после осуществления данного международно — правового решения.
В статье Лайоша Гоголака «Фелвидек: земля и история» (Фелви- дек — дословно — «Верхний край», области на севере и северо — востоке Венгерского королевства, по Трианонскому мирному договору переданные Чехословакии) данный исторический регион рассматривался как место особого взаимопроникновения культур венгров, словаков, немцев, русинов, которое на протяжении веков сохраняло свой «венгерский дух». Автор обращал внимание на многочисленных представителей венгерской знати, имевших словацкие корни или словацкие фамилии. По мнению Гоголака, «венгерская знать не была закрытым отдельным классом, в ней не было национального и лингвистического разделения в современном смысле слова»[380]. Венгерская знать, по убеждению автора, поддерживала зарождавшуюся словацкую литературу. Тесно переплетались венгерские и словацкие традиции, уклады жизни также в средних и низших социальных слоях региона. Не случайно в словацкой народной культуре, коллективной памяти сохранились предания о восстании Ференца II Ракоци[381]. Гоголак особое внимание уделил характеристике деятельности Матьяша Бела (1684–1749), сына словака — мясника и венгерской дворянки, воспитанного на «латино — венгерско — немецкой грамотности», посвятившего свою жизнь Венгрии и «объединившего венгерское историческое чувство и традиции венгерского дворянства с заботой о словацких духовных традициях»[382]. Матьяш Бел являлся автором фундаментального энциклопедического труда «Новое историко — географическое описание Венгрии», первого сборника документов по истории Венгрии и первого учебника венгерского языка. Одним из первых он выдвинул идею создания Венгерской академии наук[383]. Творческий путь Бела позиционировался Гоголаком в качестве наглядной иллюстрации «общей судьбы» населения Фелвидека.
Гоголак называл Фелвидек «живым примером идеи хунгаризма»[384]. Концепция «нового хунгаризма», главными разработчиками которой являлись влиятельнейшие венгерские политики Иштван Бетлен и Пал Телеки, была активно представлена на страницах «Венгерского обозрения». В основе концепции лежало признание права каждой общности на национальное самосознание и получение национальной автоно- мии[385]. Позже концепция хунгаризма была по — иному интерпретирована лидером фашистской Партии скрещенных стрел Ференцем Салаши. Его идея «Хунгаристского рейха» базировалась на принципе венгерского национализма с признанием некоторых культурных прав лояльных представителей национальных меньшинств. «Хунгаристский рейх» рассматривался в качестве равного партнера в «сообществе националистической Европы». При этом Салаши являлся идейным противником лидера Венгерской национал — социалистической партии Фиделя Палфи, который выступал за построение национального венгерского государства исключительно для «расовых венгров»[386].
Возникновение национальных движений в XIX в., по мнению Го- голака, положило конец эпохе «архаичной доброжелательности», «традициям общего венгерско — словацкого духа». Взамен этого возникли «безжалостные национальные и языковые конфликты», которые после образования Чехословацкой Республики стали подогреваться «чехословацкими националистическими выскочками». Произошло жесткое национальное разделение словаков и венгров, концепция «общего дома», «потребностей родной земли» становилась все более маргинальной. По мнению Гоголака, «стало трудно оставаться венгром по чувству, а не по языку»[387]. Славянская концепция «естественного народного права» и венгерская концепция «исторической родины» стали противоречить друг другу. В этих условиях, на взгляд автора статьи, венгры Фелвиде- ка были вынуждены прибегнуть к «спасительной идее венгерской универсальности», к осознанию своего единства с венграми иных исторических регионов[388]. «Чудесный старый мир», «общий мир для венгров, словаков, немцев» в последний раз был запечатлен на страницах произведений Миксата Кальмана (1847–1910), уроженца местечка Склабо- ня[389] (сегодня — район Вельки — Кртиш, Банскобистрицкий край, Словакия). Гоголак выражал надежду, что после возвращения Фелвидека Венгрии в регионе будет восстановлена межнациональная и межкультурная гармония[390].
«Общей судьбе» венгров, словаков и русинов Фелвидека была посвящена статья Эндре Моравека, также вышедшая в ноябрьском выпуске «Венгерского обозрения». На взгляд автора, три народа были «на протяжении веков связаны биологическими, духовными и историческими узами». Искусственный разрыв этих связей, вызванный образованием чехословацкого государства, привел к значительному ухудшению экономического положения венгров, словаков и русинов[391]. Моравек, как и Гоголак, апеллировал к идее «хунгаризма»: «Венгры более тысячи лет поддерживали идею свободного развития народов, живущих в Дунайском бассейне, веками защищали их процветание»[392]. По мнению публициста, чехословацкая пропаганда на протяжении 20 лет пыталась разрушить органичную идею «венгерско — словацко — русинского братства». Для этого пражскими идеологами была «изобретена чехословацкая нация», частью которой объявили словаков. Сущность решения Прагой русинского вопроса Моравек видел в следующем: чехословацкие власти наряду с декларацией лозунгов «славянского братства» склоняли восточнославянское население к принятию чуждой им русской или украинской идентичности[393].
Моравек назвал два основных аргумента чехословацкой пропаганды. Во — первых, идеологи чехословацкого государства в межвоенный период подчеркивали, что «в еще феодальной Венгрии вся власть принадлежала олигархам, которые относились бы к русинам и венграм как к крепостным и жестоко эксплуатировали бы их» в случае присоединения Фелви- дека к Венгрии. Другой «пропагандистский миф» (в трактовке Мораве- ка) гласил, что Венгрия никогда не признавала права на самоопределение народов, живущих на ее территории. В результате подобного рода пропаганды в общественном мнении большинства европейских стран закрепился образ Венгрии как «забытого реакционного острова»[394]. Автор статьи признавал, что в начале XX в. имели место проявления венгерского национализма (популярное выражение некоторых чиновников «говорите по — венгерски, если едите венгерский хлеб»), однако их масштаб был во много раз преувеличен чехословацкими учеными и публи- цистами[395]. Моравек подчеркивал необходимость «выбить почву из — под ног» антивенгерских пропагандистов. Для этого следовало провести справедливую аграрную реформу, решить иные острые социальные проблемы в Венгрии. Требовал решения и национальный вопрос. На взгляд публициста, венгерские власти должны были гарантировать всем народам право на свободное культурное и хозяйственное развитие. Работа государственного аппарата (прежде всего системы образования, прессы) должна была быть нацелена на взаимное сближение венгров, словаков и русинов[396].
Проблеме исторических судеб венгров Фелвидека была посвящена статья Яноша Олведи. Политика Праги трактовалась автором как «псевдодемократическая»: при формальном наличии всех демократических институтов правительственные мероприятия в социальной, хозяйственной, культурной, политической сферах были направлены на «реализацию единственной цели — поглощение венгерской национальности, ее медленное устранение»[397]. Основной метод данной политики, по мнению Олведи, заключался в «пролетаризации венгров Фелвидека, лишении их среднего класса и интеллектуальных лидеров»: «Пражская политика, направленная на венгерскую крестьянскую и рабочую общность, лишенную слоя интеллектуалов, могла легче достичь своей цели — ассимиляции венгров»[398]. Олведи сообщал о 103 тыс. венгров (преимущественно представителей интеллигенции и духовенства), которые покинули Фелвидек в первое десятилетие чехословацкой власти в результате ассимиляторской политики Праги[399].
Автор статьи считал, что на протяжении 1920–1930‑х гг. «из фрагментированного, почти атомизированного венгерского общества складывалась новая социальная единица»: «Из нижних слоев крестьянства, рабочих и потомков старого среднего класса начала формироваться новая интеллектуальная элита, которая постепенно восстанавливала нарушенный социальный баланс»[400]. В результате в Фелвидеке возникло «венгерское национальное сообщество, лишенное классового деле- ния»[401]. Социальная структура Фелвидека существенно отличалась от социальной структуры трианонской Венгрии, в которой классовые интересы отдельных групп населения играли первостепенную роль. По мнению Олведи, возвращение Фелвидека требовало от венгерских властных элит кропотливой работы по переустройству государства на принципах «национального единства» (устранение классовых противоречий для сплочения венгерской нации)[402].
Аналитическая статья Габора Дараша была посвящена истории русинского вопроса. Автор подчеркивал, что под властью Венгрии «русины сохранили свой древний родной язык намного лучше, чем в двадцатилетний период вавилонского смешения языков под чешской ок- купацией»[403]. По мнению Дараша, до Первой мировой войны массовой мадьяризации русинского населения не проводилось: большая часть населения не посещала школы и «была озабочена исключительно поиском средств к существованию»; русины, выучившие венгерский язык и получившие хорошее образование во внутренних районах Венгерского королевства, «сохраняли свои древние традиции» и в будущем могли стать лидерами «русинского возрождения»[404].
Мероприятия венгерских властей в начале XX в. (более активное использование венгерского языка в образовательной сфере, попытки замены кириллицы латинским алфавитом, судебные процессы против русинов, перешедших в православие и др.) Дараш рассматривал в качестве оправданных защитных мер от угрозы «российской агрессии». Он придерживался популярной в венгерской историографии того времени точки зрения, согласно которой русофильское движение в Подкарпатской Руси существовало исключительно за счет средств Санкт — Петер- бурга[405]. В исторических сочинениях того времени всячески преуменьшалось значение традиционных панславистских настроений русинской интеллигенции.
Значительная часть работы Дараша была посвящена анализу положения русинского населения в рамках чехословацкого государства. Автор представил стандартный набор претензий к официальной Праге. В частности, власти Чехословакии обвинялись в искусственной поддержке русофильских и украинофильских общественных движений, чехизации системы образования, нежелании предоставить Подкарпатской Руси обещанную автономию и изменить административные границы таким образом, чтобы все русины проживали в одной провинции (значительная часть русинского населения проживало в восточной части Слова- кии)[406]. Данные аргументы в межвоенный период активно использовали венгерские ревизионистские издания, а также венгерские дипломаты и общественные деятели из числа мадьяронской русинской диаспоры в Америке для доказательства нежелания Праги удовлетворить национально — культурные запросы русинского населения[407].
Таким образом, провластные интеллектуалы хортистской Венгрии позитивно оценивали факт подписания Мюнхенского соглашения, рассматривали этот международный документ в качестве правовой основы ревизии трианонских границ и «возвращения» к Венгрии Фелвидека и Подкарпатской Руси. Следует отметить, что официальная Прага своей политикой в отношении национальных меньшинств в межвоенный период сама готовила почву для ревизионистской пропаганды в Венгрии. Аналитические работы в издании «Венгерское обозрение» отличались определенной тенденциозностью. Их авторы при рассмотрении эволюции национальных общностей исторической Венгрии не уделяли должного внимания процессам мадьяризации, с разной интенсивностью проводившейся вплоть до окончания Первой мировой войны.
Прогнозы венгерских интеллектуалов о «взвешенной и гармоничной» национальной политике Венгрии после ревизии трианонских границ не оправдались. Национальная политика венгерских властей на «возвращенных» территориях в 1938–1944 гг. отличалась жесткостью, вопреки массированной пропаганде идеи «общей судьбы» народов Кар- пато-Дунайского бассейна была направлена на ассимиляцию представителей невенгерских национальностей[408].
МЮНХЕНСКИЙ СГОВОР 1938 г. КАК КАТАЛИЗАТОР НАСИЛЬСТВЕННОЙ УКРАИНИЗАЦИИ РУСИНОВ ЧЕХОСЛОВАКИИ. Кирилл Шевченко
Одним из существенных, но малоизвестных отечественному читателю аспектов Мюнхенского сговора являлось его разрушительное воздействие на самую западную историческую часть Русского мира — Подкарпатскую Русь, входившую в 1919–1939 гг. в состав Чехословакии. Доминировавшая в Подкарпатской Руси в течение всего межвоенного периода карпато — русская интеллигенция придерживалась триединой концепции русского народа, считая коренное восточнославянское население края — карпатских русинов — составной частью единого русского народа. Однако после Мюнхенского сговора, превратившего Чехословакию в бессильный придаток нацистского рейха, влияние Германии в Подкарпатской Руси резко возросло, выразившись, прежде всего, в активной поддержке украинского движения в подкарпатском регионе со стороны Берлина. Развязанная украинскими националистами под покровительством нацистской Германии кампания насильственной украинизации карпатских русинов, сопровождавшаяся массовыми репрессиями в отношении местной карпа- то — русской общественности и русофилов, стала одной из наиболее мрачных и трагических страниц в истории карпатских русинов. Мюнхенский сговор, таким образом, стал сокрушительным ударом не только по молодой чехословацкой государственности, но и по западным рубежам исторически сложившегося Русского мира, представленного Подкарпатской Русью, которая после Мюнхена исчезла с политической карты Европы.
Поражение Австро — Венгрии в Первой мировой войне и ее распад осенью 1918 г. привели к вхождению исторических земель Угорской Руси, ранее являвшихся частью Венгрии, в состав новорожденной Чехословакии под названием Подкарпатской Руси, что было закреплено в Сен — Жерменском мирном договоре 1919 г. Исторически сложившейся этнокультурной особенностью карпатских русинов, ставших в 1919 г. частью Чехословакии, было доминирование среди местной русинской интеллигенции общерусской идентичности, отличительной чертой которой являлась трактовка карпатских русинов как составной части единого русского народа «от Карпат до Камчатки» в составе великороссов, малороссов и белорусов. Убежденными сторонниками и пропагандистами концепции триединого русского народа были крупнейшие карпато — русские «будители» XIX в. Александр Духнович и Адольф Добрянский, которые, являясь принципиальными противниками украинского движения в Галиции, предопределили вектор последующего этнокультурного развития карпатских русинов. Примечательно, что первые проявления политической активности карпатских русинов в ходе Первой мировой войны были ориентированы на вхождение русинских земель Угорской Руси и Галиции в состав России. Карпато — русская пресса Северной Америки в ходе Первой мировой войны активно выступала за воссоединение земель «Подъяремной Руси» с Россией, трактуя это как восстановление исторической спра- ведливости[409]. Однако революционные потрясения и Гражданская война в России, а также геополитические интересы Антанты предопределили чехословацкий сценарий решения вопроса о политической судьбе Карпатской Руси.
Русинское население Подкарпатской Руси сочло целесообразным послать президенту Чехословакии Томашу Гарригу Масарику 10 февраля 1920 г. пространный меморандум, четко обозначив цивилизационные и культурные приоритеты карпатских русинов. «Наш русский народ, окруженный чужими, большей частью враждебно относящимися к нему народами, жил у подножия Карпат. русской культурой и христианской верой, поддерживаемый непоколебимой верой в лучшее будущее, ожидаемое им с Востока, от его брата, Русского великана, — говорилось в меморандуме депутации крестьянского сословия Подкарпатской Руси. — Наш народ не переставал надеяться, что рано или поздно он непременно должен слиться хотя бы культурно со своим могучим братом, родным ему по языку и вере. Эта чистосердечная мысль культурного единства с великим русским народом спасала нас до начала войны от полного народного ослабления»[410].
Однако национальная политика Праги вскоре вызвала разочарование карпато — русской интеллигенции и населения. Во — первых, официальные власти Чехословакии под различными предлогами затягивали выполнение своего обещания о предоставлении русинам широкой автономии, нарушая тем самым положения не только Сен — Жерменского мирного договора, но и Конституции Чехословакии 1920 г. Во — вторых, на протяжении 1920‑х гг. чехословацкие власти энергично способствовали политике «мягкой украинизации» карпатских русинов, поддерживая в силу различных политических соображений украинизаторскую деятельность в Подкарпатском регионе эмигрантов из Галиции в сфере культуры и образования.
Популярный в Подкарпатской Руси журнал «Карпатский свет», орган русофильского Общества имени Духновича, указывая на решающую роль чехословацких правительственных структур в развитии украинского движения в регионе, отмечал в 1931 г., что украинское движение было создано на Подкарпатской Руси искусственно, благодаря широкой моральной и материальной его поддержке со стороны некоторых высших инстанций. Симптоматично в этой связи, что один из главных проводников проукраинской политики Праги в Подкарпатском регионе в начале 1920‑х гг. Петр Эренфельд после своей отставки с поста вице — губернатора Подкарпатской Руси в ноябре 1923 г., отвечая на упреки своих оппонентов в исключительной поддержке только украинского направления в крае, ссылался на получение от чехословацкого правительства «прямого приказа» в этом вопросе, который он последовательно претворял в жизнь.
Русофильская пресса Подкарпатской Руси часто упрекала чехословацкие власти в щедрой финансовой поддержке украинских культурно — просветительских и образовательных проектов и в проукраинской кадровой политике в сфере образования на территории Подкарпатья, высказывая мысль о том, что без подобного содействия украинское движение в этом регионе не имело бы шансов на успешное развитие. «На Подкарпатской Руси голод, а правительство вместо того, чтобы побольше заботиться о голодающих, миллионы выбрасывает на украинизацию Подкарпатской Руси. “Просвита” уже третий миллион получает, а голодающий русский народ с отчаянием просит помощи»[411], — писал в августе 1932 г. ужгородский «Карпаторусский голос», критикуя щедрую финансовую поддержку украинского культурно — просветительского общества «Просвита» со стороны правительства.
Любопытно, что «Просвита» стала объектом особой опеки и поддержки чехословацкого руководства буквально с момента своего создания. В роли всемогущего лоббиста «Просвиты» иногда выступал сам президент Масарик. Так, в своих заметках о положении в Подкарпатской Руси в мае 1921 г. Масарик в числе требуемых мер в данном регионе специально упоминал о необходимости более весомой финансовой поддержки «Просвиты», констатируя, что правительство выделило ему 25 000 [чехословацких крон], но «им необходимо 200 000»[412].
Проукраинские позиции занимали такие влиятельные в межвоенной Чехословакии политические силы, как социал — демократы и католическая народная партия; при этом более консервативная часть политического спектра Чехословакии симпатизировала русофилам[413].
Некоторые чехословацкие политики обращали внимание официальной Праги на потенциальную опасность украинского движения для Чехословакии. В письме президенту Масарику 29 января 1931 г. лидер национальных социалистов и заместитель председателя сената ЧСР Вацлав Клофач указывал на традиционное германофильство украинского движения и его растущий ирредентизм. В качестве иллюстрации своих опасений он прилагал к своему письму популярную среди украинской диаспоры в Чехословакии открытку с картой будущей Украины. Изображенная на открытке карта будущей Украины отражала изрядные территориальные аппетиты украинских идеологов, охватывая всю Подкарпатскую Русь, восточную Словакию и простираясь от городов Кошице и Перемышль на Западе до Волги и отрогов Северного Кавказа на востоке и юго — востоке[414].
В 1930‑х гг. после прихода к власти в Германии нацистов, когда украинское движение стало заметно радикальнее, обнаружив тесные связи с Берлином, чехословацкие власти пересмотрели свою политику в Подкарпатской Руси, сделав ряд уступок представителям русофильского движения и русинофильской ориентации, трактовавшей местных русинов как отдельный восточнославянский народ. Однако украинское движение к этому времени уже пустило довольно глубокие корни в Подкарпатской Руси, что проявилось в ходе трагических событий 1938–1939 гг.
Общее резкое обострение ситуации в Чехословакии в сентябре 1938 г. в связи с судето — немецким кризисом коснулось и самой восточной чехословацкой провинции. Соперничество между традиционным карпа- то — русским направлением среди местных русинов и украинским движением в Подкарпатской Руси стало приобретать все более конфликтные формы. Представители чехословацкой администрации в Подкарпатской Руси стремились по возможности разрядить обстановку в регионе. Выступая на съезде студентов в Мукачево 10 сентября вице — губернатор Подкарпатской Руси Ярослав Мезник заявил, что противоречия между русским и украинским направлениями «не являются проблемой только подкарпатских русинов, это старая проблема огромного стомиллионного русского национального организма… Данная проблема представляется не племенной или расовой, но чисто идеологической. Подкарпатские русины относятся к малорусской этнической группе. Можно дискутировать об идеологической основе как русской, так украинской и так называемой местной национально — культурной ориентации.»[415].
Характеризуя современное ему положение в Подкарпатской Руси, Мезник подчеркивал, что противоречия между русским и украинским движением в подкарпатском регионе «приобрели острые и нежелательные формы. Возникла борьба, в которой обе стороны обвиняют друг друга в некорректности, нелояльности и насилиях»[416].
По мнению высокопоставленного чехословацкого чиновника, подкарпатским русинам поможет «лояльность и терпимость», которые будут способствовать нахождению «модус вивенди при решении национальной, языковой и политической проблемы, означающей раскол вашего народа, столь слабого как в численном отношении, так и в отношении хозяйственном и культурном»[417].
Однако представители местного карпато — русского движения не согласились с аргументами Мезника, вступив с ним в полемику. По словам одного из лидеров подкарпатских русофилов Стефана Фенцика, к моменту вхождения Подкарпатья в состав Чехословакии там «не было никакого украинского вопроса. Этот вопрос возник позже в результате недобросовестной политики определенных деятелей, которые были в этом заинтересованы, дабы разделить подкарпаторусский народ и задержать введение автономии. Нам и сейчас неизвестен украинский вопрос, ибо особого украинского народа де факто не существует»[418].
Поделиться книгой: