Помоги проекту - поделись книгой:
19 сентября было создано даже авиационное подразделение СДК (28 летчиков и 42 бойца наземных служб).
Была у СДК и собственная разведка (Nachrichtendienst) со штаб- квартирой в баварском городе Зельб (недалеко от чешской границы), которой командовал Рихард Ламмель[265]. Помимо сбора информации о чехословацких вооруженных силах, люди Ламмеля должны были осуществлять теракты и акты саботажа на территории ЧСР. Кроме того, предполагалось распускать лживые слухи о «чешских репрессиях» против судетских немцев со ссылкой на сообщения «беженцев» из ЧСР. Подразделения разведки специальным приказом Генлейна были созданы во всех четырех группах вторжения СДК.
«Добровольческий корпус» начал свою деятельность, что называется, с колес уже 19 сентября 1938 г. В этот день мелкие группы СДК просочились на чехословацкую территорию в районе города Аш и совершили налет на чехословацкий таможенный пункт. В этот же день все 4 группы вторжения СДК доложили о боевой готовности, и подрывная деятельность стартовала вдоль всей германо — чехословацкой границы. В ЧСР тайно переходили мелкие подразделения 10–20 человек, что было вызвано прежде всего недостатком вооружения. Но отмечались «акции» и целых батальонов (по 300 «добровольцев»), хотя это было скорее исключение из правила. Совершались нападения и поджоги чехословацких учреждений (полицейских участков, пожарных команд, таможенных постов), а также обстрелы пограничных патрулей ЧСР. Чехословацкие правоохранительные органы в долгу не оставались, и дело доходило до ожесточенных боев с погибшими на обеих сторонах[266]. Надо отметить, что немцы — антифашисты (коммунисты и социал — демократы) активно помогали силам безопасности ЧСР, в том числе и с оружием в руках.
ОКВ такая активность судетских «добровольцев» пришлась не по вкусу. «Генлейновские дурачки», как «коллег» пренебрежительно именовали офицеры вермахта, не придерживались единого заранее согласованного плана, а иногда даже демаскировали части германской армии, скрытно выдвигавшиеся к границам ЧСР в рамках уже утвержденного Гитлером плана нападения на Чехословакию («план Грюн»). Верховное командование сухопутных войск пожаловалось Гитлеру, и тот приказал сократить с 20 сентября «боевую работу» СДК. Отныне лишь мелкие группы по 10–12 боевиков должны были действовать против точно определенных командованием вермахта целей.
Однако с помощью СДК «рейху» удалось достичь своей главной внешнеполитической цели. На Западе создалось впечатление, что в Судетах идет целая война чехословацкой армии против «мирного» немецкого населения. Таким образом, вроде бы подтверждался главный тезис нацистов, что все судетские немцы не хотят больше жить в чехословацком государстве. В конечном итоге правительство ЧСР приняло 21 сентября т. н. «лондонские рекомендации» Англии и Франции, предусматривавшие фактический переход Судетской области к Германии. Причем без проведения предварительного референдума среди самих судетских немцев.
Обескураженные и деморализованные предательством собственного правительства органы полиции, сил безопасности и армейские части ЧСР стали уходить из тех районов, которые планировалось передать Германии. В этих условиях боевые группы СДК фактически установили свою власть в ряде населенных пунктов. В некоторых городах — Аше, Хебе (Эгере) — боевики СДК даже разоружили чехословацкую полицию, которая никакого сопротивления не оказала. Причем обезоруженных полицейских, а также несколько сотен немецких антифашистов насильственно перевезли в «рейх».
Обнаглевшие боевики СДК никакого внимания на «дипломатическое урегулирование» «судетского кризиса» уже не обращали. 22 и 23 сентября 1938 г. они, например, похитили 18 млн чехословацких крон из отделения Госбанка ЧСР в Варнсдорфе, а в районе Эйзенштейна угнали в Германию целый эшелон.
Но СДК явно рано праздновал победу. Массовые демонстрации в Чехии против принятия «лондонских рекомендаций» привели 22 сентября к отставке капитулянтского правительства ЧСР и образованию нового кабинета генерала Яна Сыровы. Новый премьер объявил 23 сентября всеобщую мобилизацию, которая прошла при полном воодушевлении народных масс. До 28 сентября на призывные пункты добровольно явилось более 1 250 000 резервистов. СССР публично объявил, что готов полностью выполнить свои обязательства по Договору о взаимной помощи с ЧСР. В советских западных округах прошла частичная мобилизация, а несколько сот самолетов РККА были готовы перебазироваться на чехословацкие аэродромы.
Начиная с 24 сентября, по приказу Генлейна, боевые группы СДК под натиском вошедших в Судеты чехословацких армейских частей стали спешно спасаться бегством в «рейх». Туда же перебазировались и активисты СНП, многие из которых пополнили ряды «добровольческого корпуса». Отныне боевики переходили границу с ЧСР тайно, в бои не ввязывались и всего лишь собирали информацию для вермахта. Правда, отдельные теракты имели место вплоть до 1 октября 1938 г.
25 сентября части чехословацкой армии в преддверие казавшейся тогда неминуемой войны с Германией по соображениям стратегического порядка ушли из вдававшегося в Германию чехословацкого выступа в районе Яворника (Яуэрнига). Туда немедленно вторглись из Германии боевики СДК. При этом по приказу Гиммлера им на помощь пришли тогда еще очень немногочисленные войска СС (SS Totenkopfverbande). Эсэсовцы смогли отразить довольно вялую попытку чехословацкой армии вернуться в Яворник.
Командованию вермахта, которое яростно противилось созданию любых параллельных воинских формирований (в т. ч. под эгидой СС), такая самодеятельность Гиммлера пришлась не по вкусу. Гитлер решительно встал в этом споре на сторону военных — он не хотел преждевременной войны, особенно на два фронта. Ведь пока было неясно, придет ли Франция на помощь ЧСР в случае германского нападения. Поэтому с 24 сентября СДК приказали строго координировать все свои «акции» с местными командирами частей, а каждый переход через границу предварительно согласовывать с германскими пограничниками.
30 сентября ОКВ издало приказ, согласно которому все подразделения СДК переходили в оперативное подчинение вермахта сразу же после перехода германской армией чехословацкой границы. Но этот приказ возмутил Гиммлера, который в этот же день добился аудиенции у «фюрера». После этого Гитлер передал СДК в подчинение рейхсфюреру СС. Предполагалось, что войны с Чехословакией уже не будет, и СДК на первых порах примет на себя в «освобожденных» Судетах полицейские функции. А Гиммлер, напомним, был «шефом германской полиции», на что он и упирал во время беседы с Гитлером.
1 октября 1938 г. вступило в силу Мюнхенское соглашение. Преданное Англией и Францией правительство ЧСР не рискнуло принять советскую помощь и согласилось на передачу Судет Германии без всякого учета волеизъявления местного населения.
Ввиду «дипломатического урегулирования» германо — чехословацкого конфликта, в СДК отпала всяческая необходимость. Кехлинг в итоговом рапорте сообщил командованию вермахта о 164 «успешных» и 75 «неудавшихся» операциях «добровольческого корпуса». Боевики убили 110 человек (чехов и немцев — антифашистов), ранили еще 50, а 2029 человек похитили и переправили в Германию[267]. Среди похищенных были десятки чехословацких полицейских, таможенников и других госслужащих. У чехословацких сил безопасности была захвачена 341 винтовка, 61 пистолет и 23 пулемета. Но и сам СДК понес существенные потери: 52 убитых, 65 раненых и 19 пропавших без вести.
С 1 по 10 октября вермахт без боя занял Судеты. Вслед за германскими воинскими частями в города и деревни входили боевики СДК, которые, впрочем, не имели каких — либо ясно очерченных полномочий. Правда, начальник штаба СДК Пфрогнер 2 октября провел экстренную встречу с заместителем Гиммлера генералом полиции Куртом Далюге. Последний как обегруппенффюреру СС и статс — секратарю МВД подчинялась полиция общественного порядка в «рейхе», и Пфрогнер все еще наделся выпросить для «проверенных в деле бойцов СДК» полицейские функции в Судетах.
Но боевики, как хрестоматийный мавр, были уже не нужны. Тогда они начали чинить расправу и грабежи на свой страх и риск, называя все эти бесчинства «конфискацией имущества врагов рейха». Генлейну пришлось уже 1 октября издать приказ о прекращении всех этих самовольных «акций». Однако «добровольцы» хотели хотя бы как — то компенсировать себе «тяготы» недолгой службы, и приказ пришлось повторить уже 4 октября. Причем со ссылкой на негативные отклики в западной прессе. Доходило даже до того, что части вермахта были вынуждены пресекать антисемитские погромы и издевательства над мирным населением со стороны генлейновцев.
Вместо «любителей» из СДК в дело вступили уже профессионалы из полиции безопасности рейха, которые по заранее составленным, в том числе и с помощью СНП спискам, быстро арестовали в Судетах более двух тысяч антифашистов (чехов и немцев, в основном социал — демократов и коммунистов), которых отправили в концлагерь Дахау. В сильно урезанную Мюнхенским сговором Чехословакию, спасаясь от террора, к декабрю 1938 г. бежало почти 152 тысячи чехов, немцев и евреев[268].
Вермахт уже в начале 1938 г. снял СДК с довольствия, а малочисленные войска СС просто не имели достаточно средств, чтобы кормить «добровольцев». Поэтому «добровольческий корпус» охватило ползучее дезертирство — боевики просто возвращались домой к своим привычным гражданским занятиям. 9 октября Генлейн это дезертирство фактически узаконил, издав приказ о роспуске корпуса. Позднее все добровольцы получили «памятную медаль 1 октября».
В этот момент счета предъявили местные торговцы, снабжавшие части СДК в кредит. Но было неясно, кто будет погашать долги. Ни одно германское ведомство на это не пошло, и коммерсантам так и пришлось смириться с убытками. Те «добровольцы», кто получил в боях ранения, имели право на те же выплаты, что и военнослужащие вермахта. Это касалось и вдов убитых в «акциях» боевиков СДК.
Гиммлер отдал приказ подобрать из числа бойцов СДК наиболее «годных» для войск СС, включая охрану концлагерей. «Зарилось» на такие ценные кадры и командование СА. Командный состав СДК (Генлейн, Франк, Пфрогер и др.) на «выборах» 4 декабря 1938 г. обеспечили мандатами депутатов Рейхстага.
Таким образом, все структуры судетских немцев во время кризиса осени 1938 г. не только имели тесные связи с нацистскими специальными службами и вермахтом, но фактически и существовали только на правах вспомогательных сил репрессивного аппарата гитлеровской Германии.
ПОЛИТЭКОНОМИЯ МЮНХЕНСКОГО ПРЕДАТЕЛЬСТВА. Дмитрий Суржик
Придя к власти, нацисты унаследовали старый, кайзеровско — веймарский государственный аппарат. Настроенный работать по инерции, косный, он с высокомерным презрением относился к «выскочкам» — вчерашним хулиганам на политических митингах, которым удалось пробраться на вершину политического Олимпа республики с помощью ловкого популизма и интриг. Во властных кулуарах господствовало мнение, что, если уж никак невозможно проигнорировать высокие результаты выборов и избежать канцлерства Адольфа Гитлера, то можно, по крайней мере, его приручить, оторвав от подельников по НСДАП и растворив в своей среде. И «Ночь длинных ножей», в ходе которой был покончено с претензиями дебоширов из Штурмовых отрядов (СА) на руководство вооруженными силами, казалось бы, давала повод для таких надежд.
Однако вскоре им предстояло рассеяться: устраивая одну провокацию за другой, нацистам удалось быстро взять власть в свои руки. После поджога здания Рейхстага они добились чрезвычайных полномочий (закон «О ликвидации бедственного положения народа и государства» от 24 марта 1933 г., легализовавший нарушения Конституции и поставивший внешнюю политику правительства вне парламентской дискуссии), объявили коммунистов, а затем и прочие партии нелегальными (Закон против образования новых партий от 14 июля 1933 г.). Затем последовали ликвидация федеративного и внедрение унитарного государственного устройства (закон «О реорганизации государства» 30 января 1934 г.).
После смерти рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга, на референдуме 19 августа 1934 г. Гитлер добился объединения постов главы правительства (рейхсканцлера) и главы государства, а партийная должность фюрера стала государственной — нацисты установили свой диктат в политической жизни Германии. После смещения высокопоставленных генералов в феврале («дело Бломберга — Фрича») Гитлеру удалось окончательно взять под свой контроль вермахт для того, чтобы вскоре развязать захватническую войну — реванш.
Эту свою цель Гитлер никогда не скрывал и постепенно двигался к ней. 14 октября 1933 г. он вышел из Женевской конференции по разоружению, а еще через пять дней — из Лиги Наций. Фюрер прокладывал тонкий курс между Сциллой и Харибдой, умело играя на антикоммунистических фобиях и общем подъеме праворадикальных идей в межвоенной Европе[269]. Нацистам без последствий удалось остановить экспорт капитала из страны. Переключение немецкой экономики на военное производство произошло в 1935–1936 гг. и было связано с принятием широко разрекламированного с первых дней гитлеровской диктатуры, но утвержденного лишь на VIII съезде НСДАП («Съезде чести» 8–14 сентября 1936 г.) четырехлетним планом развития экономики.
В соответствии с ним произошел скачок в увеличении финансирования мероприятий на нужды армии: с 4 % национального дохода (или 1,9 млрд рейхсмарок; что было вдвое ниже других развитых европейских держав) в 1933/34 финансовом году до 22 % в 1938/39 финансовом году. Всего же за шесть предвоенных лет, согласно официальному заявлению Гитлера, сделанному в сентябре 1939 г., Германия потратила на вооружения 90 млрд рейхсмарок. Хотя историки и считают эту цифру несколько завышенной, они аргументированно утверждают, что военное производство за этот период увеличилось почти десятикратно[270].
Откуда же взялись средства на столь масштабные военные расходы? Как утверждал имперский министр экономики, также занимавший пост председателя Имперского банка Германии Ялмар Шахт, отрицая свою причастность, перевооружение производилось целиком из бюджетных средств. Руководимый им Имперский банк ежегодно выделял на военные нужды от 4 до 9 млрд рейхсмарок в период с 1933 по 1939 гг.[271] Этих средств, очевидно, было мало, и нацистские бонзы снова, как и в «годы борьбы» за власть, попросили раскошелиться. воротил капитала. Но только в этот раз многомиллионные ассигнования должны были направиться не в партийную кассу, «Фонд Адольфа Гитлера» и различные «кружки» герингов — гиммлеров, а в государственную казну[272].
Помимо крупнейших магнатов, на перевооружение работали и рядовые труженики, хотя последние вряд ли понимали, но не могли не чувствовать этого[273]. За предшествовавшие четыре года мирового экономического кризиса немцы отвыкли доверять власти, по воле которой они познакомились с термином «гиперинфляция». Поэтому нацистскому кабинету пришлось прибегнуть к нескольким ухищрениям. С 1935 г. немецкие сберегательные кассы были обязаны покупать государственные долгосрочные обязательства.
На военные приготовления работало и «ариизированное» (т. е. фактически конфискованное) имущество еврейских собственников, и присвоенные нацистским Германским трудовым фронтом средства профсоюзов, и бесплатная рабочая сила в лице немецкой молодежи, отправленной в трудовые лагеря, введенные указом от 26 июня 1935 г. (Лишь одна эта мера позволила получить более 2,5 млн юношей и около 300 тыс. девушек для практически бесплатной работы на строительстве автобанов и военных укреплений, снижая тем самым затраты государства). Еще более 300 тыс. безработных на правах «сельскохозяйственных помощников» (читай: батраков) были предоставлены в распоряжение юнкеров, которые смогли добиться от правительства запрета на переход «сельхозпомощников» в другие отрасли. В последующем такие же законы будут приняты в отношении машиностроения, металлургии и строительной отрасли. Нацистское крепостное право было окончательно сформировано «Постановлением об обеспечении потребностей в рабочей силе при выполнении задач государственно — политического значения», подписанном Германом Герингом 22 июня 1938 г. Оно позволяло без лишних церемоний перебрасывать рабочих из одного региона страны в другой. Запуганные безработицей и оболваненные демагогией об экономическом росте, немецкие рабочие превращались в бессловесных рабов. Существовали и другие административные меры по борьбе с безработицей, а точнее — по бесплатной эксплуатации за миску бурды. И не только в концлагерях…
Однако самая известная нацистская финансовая афера — это «МЕФО» — облигации. В 1934 г. крупнейшие немецкие сталелитейные гиганты учредили «Металлургическое исследовательское общество» (
Много позже, уже после Нюрнбергского процесса, пользуясь иезуитской логикой «цель оправдывает средства», своим определением Сенат в 1952 г. фактически оправдал Шахта с формулировкой: «Директорат Имперского банка действовал в рамках разумных монетарных целей, он принимал во внимание то, что увеличение объема денежной массы приведет также к росту производства. В связи с государственными мерами по созданию рабочих мест система МЕФО-ваучеров была хорошо приспособлена для осуществления этой цели. Она образовывала реальную основу для преодоления экономической депрессии». О том, из каких средств планировалось погашать эти облигации (планировалось ли вообще?) и что «ликвидация безработицы» достигалась раскручиванием военных заказов, шулеры в мантиях и с перьевыми ручками предпочли умолчать. Они «мудро» рассудили, что финансы — не дело «столяров, торговых клерков, регистраторов и секретарей, которые обеспечивали судоустройство трибуналов по денацификации»[274].
Таким образом, источниками финансирования военной программы Гитлера в 1933–1939 гг. были «налоговые ордера» — 3,1; краткосрочные займы — 6,9; «МЕФО» — векселя — 10,5 и долгосрочные займы — 16,7, а также налоги и пошлины — 81,8 млрд рейхсмарок. Помимо этого, проводилась эмиссия. С 1933 по 1939 гг. сумма находившихся в обращении банкнот увеличилась с 3617 до 10 995 млн рейхсмарок[275], которые требовались также для обращения в расширившемся (за счет бывшей Австрии) рейхе.
Но весной 1939 г. у Гитлера появилась еще одна возможность пополнить свои валютные резервы: реализация международных активов Чехословакии, разделенной на протекторат Богемия и Моравия и Независимое государство Словакию. Последней, оставшейся с голым суверенитетом, пришлось в спешном порядке привязывать свои новонапечатан — ные кроны к рейхсмарке. И здесь Гитлеру снова помогла. Британская империя.
В 1930 г. представителями европейских центробанков был учрежден Банк международных расчетов (БМР), главную скрипку в котором играл Банк Англии, ведь все золотые слитки банков — участников БМР физически находились в Лондоне, а бумаги, переписывавшие их с одного счета на другой, — в штаб — квартире БМР в швейцарском Базеле. 21 марта 1939 г., через неделю после окончательного ввода вермахта в Чехословакию и раздела страны, главный кассир БМР получил распоряжение от председателя совета правления БМР Отто Нимейера на перевод 5,6 млн золотых фунтов стерлингов (это более 2000 золотых слитков, которые сегодня оценили бы в 300 млн фунтов стерлингов) с замороженного счета № 2 на счет № 17, которые принадлежали, соответственно, Чехословацкому национальному банку и немецкому Имперскому банку. Запрос был немедленно удовлетворен. В дальнейшем средства были разделены: на счета госбанков Бельгии и Нидерландов ушли 4 млн золотых фунтов стерлингов, а оставшиеся 1,6 млн золотых фунтов стерлингов были проданы Банку Англии. Деньги от этой «долевой продажи» вернулись на счет Имперского банка[276].
Когда все операции были исполнены, и адресаты получили свои деньги, началась драма самовыгораживания и поиска виновных. 22 марта французский представитель передал Комитету казначейства БМР просьбу выступить с совместным протестом против непонятных транзакций, проводящихся по запросу государства, прекратившего свое существование. Но его слова остались гласом вопиющего в пустыне. Ведь. они были направлены в адрес входящих в Комитета старых друзей: имперского министра экономики Германии Вальтера Функа, директора Имперского банка Эмиля Пуля, председателя Управляющего совета «И. Г. Фарбениндустри» Германа Шмитца и управляющего Банком Англии Монтегю Нормана[277]. (Последний, кстати, получит еще один, личный запрос в связи с этим делом. 26 мая 1939 г. советник президента БМР запросил Банк Англии, находится ли чешское золото на его счетах, чтобы операцию можно было «откатить». В ответ последовало молчание.) Лишь 12 июня, когда все сделки были проведены, на очередном заседании правления БМР, его президент сделал заявление, в котором разъяснил своим коллегам, что операции должны выполняться как по часам, а политический подтекст сделок между клиентами его не интересует. Он так и остался крайним, ибо британская корона до сих пор отрицает свою санкцию на эти сделки. Единственное, что сказал официальный Лондон: часть золота на сумму 420 тыс. фунтов стерлингов (из тех 1,6 млн) была продана и отправлена в США, а затем эти средства выдавались британским пилотам — бомбардировщикам и диверсантам — парашютистам, которые отправлялись для выполнения заданий в Германии в годы Второй мировой войны[278]. (Так ли было в действительности и сколько золотых фунтов стерлингов получил Третий рейх обратно от проваливавшихся агентов британского Управления спецопераций, еще предстоит выяснить.) Кстати, президентом БМР в описываемое время был нидерландский банкир Йохан Виллем Бейен — в последующем финансовый советник бежавшего в Лондон от гитлеровской оккупации датского правительства и один из создателей Бреттон — Вудской системы.
Для Гитлера было свойственно не только блефовать и ставить телегу впереди лошади, но и шокировать своей откровенностью. О создании современных (включавших три вида войск) вооруженных сил — вермахта — на основе всеобщей воинской обязанности было объявлено 16 марта 1935 г., т. е. ровно за год до того, как началась разработка четырехлетнего плана.
Но было бы ошибкой полагать, что все эти военные приготовления свершились в одночасье и застигли великие державы врасплох. В странах — гарантах Версальско — Вашингтонского миропорядка отлично знали о том, что происходит в немецкой политической и экономической жизни, в военной сфере. Во французском Генштабе были прекрасно осведомлены о росте численности вермахта[279]. И в британском парламенте на сей счет велись оживленные дискуссии. Еще в 1933 г. главный финансист британского военного ведомства, а затем военный министр и 1‑й лорд Адмиралтейства Альфред Дафф Купер однозначно заявил, что Германия «готовится к войне таких масштабов и с таким энтузиазмом, которых еще не знала история»[280].
Одним из тех, кто сообщал о создании люфтваффе в подробностях, был майор Королевских ВВС Фред Уинтерботэм — начальник авиационного отдела в разведке МИ‑6. Он смог втереться в доверие к одному из высших нацистских бонз — Альфреду Розенбергу, который был не только одним из главных идеологов нацизма, но и руководителем Внешнеполитического бюро НСДАП — структуры, действовавшей параллельно консерваторам из официального Имперского министерства иностранных дел[281]. Не менее как за год до объявления о создании вермахта, об этом было известно, но Лондон (а вместе с ним и Париж) отправил лишь беззубый запрос о количестве самолетов в Германии. Оба гаранта мирной Германии были удовлетворены насквозь лживым ответом — отрицанием и ненадолго прервали дипломатические сношения лишь из — за оголтелого антисемитизма геббельсовских выступлений[282].
О том, что такое нацизм, гарантов Версальского мира неоднократно предупреждали консерваторы из Имперского министерства иностранных дел. О том, какие неприятности они приносили нацистской дипломатии, красноречиво свидетельствуют записи из политического дневника, обличающие выступления в иностранной прессе Альбрехта фон Берншторфа, посла во Франции Рональда Кёстера, посла в Лондоне Леопольда фон Хёша, Хильгера фон Шерпенберга и др.[283] В августе 1938 г. в Лондон даже прибыл бывший дипломат и один из лидеров консерваторов Эвальд фон Клейст — Шменцин. Представлявший группу заговорщиков (Бломберг, Бек, Вернер фон Фрич, Франц Гальдер, бывший министр и мэр Лейпцига Карл Фридрих Гёрделер, статс — секретарь МИД Эрнст фон Вайцзеккер и др.), он вел переговоры с одним из лидеров консерваторов британского парламента Уинстоном Черчиллем и вторым лицом в Форин офис Робертом Вансинартом. Резюмируя переговоры о поддержке эвентуального военного переворота, дипломат рекомендовал своему шефу, лорду Эдуарду Галифаксу «пренебречь многим из того, что он [Клейст] говорит».
В отличие от него, Черчилль был наиболее последовательно настроен против перевооружения Германии. Год спустя после создания вермахта, этот видный депутат парламента, пытаясь пробудить правительство от летаргии, заявлял: «На первом месте стоит проблема ускоренного и широкомасштабного перевооружения Германии, которое не прекращается ни днем, ни ночью и последовательно превращает почти семьдесят миллионов представителей самого производительного народа в Европе в одну гигантскую голодную военную машину. На втором — то, что недавние действия Германии полностью уничтожили уверенность в ее уважительном отношении к договорам.»[284].
Но в Великобритании 1930‑х гг. Черчилль был скорее острословом, «анфан террибль» и маргиналом, нежели создателем мейстрима. В британской политической и экономической элите были весьма сильны прогерманские настроения. Как ни парадоксально, но (помимо Британского союза фашистов и целого ряда имперско — националистических орга- низаций)[285] их центрами были организации ветеранов Первой мировой войны (Британский корпус), а также клубы по интересам высокопоставленных служащих, магнатов (например, газетный король Гарольд Сидней Хамсуорт лорд Ротермир и его американский визави Уильям Рэн- фольд Хёрст) и родовой аристократии (как, например, отказавшийся от прав на престол после морганатического брака Эдуард VIII)[286].
В немалой степени симпатиями к «твердому лидеру немцев» и опасениями «большевизации Европы» объясняется и попустительство Гитлеру со стороны кабинетов Стэнли Болдуина и Невилла Чемберлена. На первом из них лежит прямая ответственность за вялую реакцию на создание нацистами вермахта. После британской санкции на строительство фюрером военно — морского флота (18 июня 1935) дипломатия Болдуина стала напоминать игру в поддавки. Весной 1936‑го последовала ремилитаризация Рейнской зоны.
В марте 1938 г. под нацистским диктатом был растоптан суверенитет Австрии, присоединенной к Германии на правах одной из земель. Реагировал (и то в силу своих скромных возможностей) только СССР, который трубил на всех площадках о приближающейся войне и призывал к коллективному отпору агрессорам. Позднее, сравнивая предательство национальных интересов премьер — министрами Болдуином и Чемберленом, англичане осознали все последствия «политики умиротворения». Примечателен разговор между Энтони Иденом и Иваном Майским, состоявшийся 13 октября 1941 г.:
— Есть два человека, — заметил Майский, — которые несут особенно большую ответственность за все то, что сейчас происходит. Я уверен, что история их жестоко осудит. Болдуин и Чемберлен. Я думаю, что они даже более ответственны, чем Гитлер. Ибо они своей политикой вырастили Гитлера. <.>
— Возможно, что вы правы, — ответил ему Иден, — с одной поправкой: меньше Болдуин, больше Чемберлен. Я знал обоих хорошо. Разница между ними была такая: Болдуин понимал и признавал, что с Гитлером нельзя договориться, но был слишком апатичен и ленив для того, чтобы сделать отсюда надлежащие практические выводы. Чемберлен же, напротив, был твердо убежден, что с Гитлером можно договориться и что только я и мне подобные не умеют и не хотят этого сделать. Вот почему он решил взять внешнюю политику в свои собственные руки[287].
Хозяина Даунинг — стрит, 10 к коллаборации с нацистами толкали и причины экономического плана. Находясь на должности канцлера казначейства, он регулярно саботировал попытки военного министра Даффа Купера расширить численность вооруженных сил в 1935–1937 гг. Согласно сведениям, которые приводят современные исследователи, некомплект британской регулярной армии в 1936–1938 гг. колебался в размере 11 858–24 834 человек, а территориальной армии в тот же период — от 40 751 до 48 235 человек. То есть не менее 5 % ежегодно[288]. Вооруженные силы Великобритании в это время переживали глубокий кризис, который характеризовался противоположными тенденциями. С одной стороны, налицо были демократизация и привлечение более широких слоев к службе на рядовых и сержантских должностях. Армия оставалась неким «островком стабильности» в стране, переживающей тяжелые последствия Первой мировой войны и конверсии в митрополии, развития национально — освободительных движений в колониях[289]. С другой же стороны, приток «новых людей» вел к замыканию офицерства в себе, росту его консерватизма. И здесь премьер — «оптимиза- тор» встал на сторону офицеров: лучше меньше да лучше. Чемберлен безжалостно игнорировал интересы и своей родины, и других стран, когда они вступали в противоречие с его намерением не «распылять» бюджетные средства или же «раз и навсегда» урегулировать отношения с Гитлером[290].
В разговоре с советским послом в Лондоне Иваном Майским 16 августа 1941 г. бывший «железный премьер — министр» Дэвид Ллойд Джордж раскрыл интересную деталь о причинах провала англо — франко — советских военных переговоров 1939 г.: «В начале 1939 г. я [Ллойд Джордж] говорил Чемберлену: заключите союз с СССР, и вы можете быть покойны. Войны не будет, а если война и будет, то СССР нанесет страшный удар Германии. Так нет! Этот идиот, этот фабрикант железных кроватей [Чемберлен] ни за что не хотел согласиться. Он пожимал плечами и презрительно усмехался: “Русская армия? Она развалится при первом ударе Гитлера.”»[291]. Замечу, что к моменту дискуссии между бывшим и последующим британскими премьер — министрами в СССР уже пошли на спад политические репрессии, и даже началась реабилитация. До тяжелых боев по взлому линии Маннергейма оставалось еще полгода. Откуда же такое пренебрежение и пораженчество? Были ли они вызваны объективными причинами?
Думается, нельзя списывать мюнхенское соглашение единственно на счет капитулянтства и антисоветизма Чемберлена и Даладье, как это делали в советское время. В целом, общества двух стран находились под тяжелым впечатлением от разрушений и потерь Первой мировой войны. «Так же как и французы, англичане были сильно ошеломлены ценой сухопутных сражений мировой войны. Три четверти миллиона англичан, или 9 % всего мужского населения в возрасте до 45 лет, погибли, и полтора миллиона были ранены или отравлены газами. Английские лидеры всячески стремились избежать повторения такого побоища на континенте»[292].
Вопрос о мотивах последовательной капитуляции Лондона и Парижа перед Берлином во второй половине 1930‑х гг. далек от однозначного ответа. Но уже сегодня очевидно, что не может быть прочного союза между теми, кто хочет обуздать мировое зло и теми, кто ведет с ним закулисные сделки, подобные Мюнхенскому сговору.
Можно ли было избежать этой позорной капитуляции? Какими силами располагали все стороны Мюнхенского кризиса, чтобы предотвратить его иным, не таким позорным образом?
В отличие от Чемберлена, который по пути в Бергхоф был поражен вереницами, направлявшимися в сторону Чехословакии военной техники и грузовиков с немецкими солдатами, мы сегодня можем оперировать данными из самого «мозга агрессии». Как записал в своем дневнике начальник Верховного командования вермахта (ОКВ) Вильгельм Кейтель, «мы столкнулись с серьезными проблемами организационного характера: при формировании ударной группировки на фронте “Грюн” мы могли оперировать 40 дивизиями неполных составов (включая Остмарк) без проведения комплекса мобилизационных мероприятий, строго — настрого запрещенных фюрером. Формирование ударной группировки и передислокация войск к чешской границе проходили в обстановке беспрецедентной секретности: после завершения маневров в Силезии, Саксонии и Баварии офицеры резерва были задержаны в расположении частей “до особого распоряжения”; доукомплектование дивизий происходило на территории учебных лагерей — здесь же создавались временные пункты по приему и распределению военнообязанных соответствующих призывных возрастов. Гарнизоны “Западного вала” заменялись добровольцами “Организации Тодта” и Имперской рабочей службы»[293].
То есть можно сказать, получалось, что в первом эшелоне предстояло действовать единственной горнострелковой бригаде вермахта, набранной из австрийцев, а потому хорошо знавшей местность. В чешском тылу ей должны были помогать боевики Судето — немецкой партии (СНП) Конрада Генлейна, уже прошедшие военную и диверсионную подготовку. Армия вторжения насчитывала бы немногим более 40 дивизий (каждой из которых было далеко до штатов образца 1941 г. — 17 тыс. человек), или около полумиллиона человек, собранных со всех военных округов Третьего рейха. Прикрытие же западной границы поручалось юнцам, проходившим допризывную трудовую повинность и батракам на «стройках Великой Германии».
В случае вооруженного конфликта они должны были противостоять обученным регулярным частям сухопутных войск Третьей республики, которые по оценкам современников насчитывали на территории митрополии около 450 тыс. человек (включая линию Мажино), не считая еще 50 тыс. человек при 4000 самолетах в военно — воздушных силах[294]. Они могли обрушиться на оголенный немецкий тыл, пока весь вермахт был сосредоточен против Чехословакии, и принудить агрессора к миру.
Как отмечают современные исследователи, чехословацкая армия была готова сражаться, она была одной из самых подготовленных и хорошо вооруженных в Европе, располагавшей 350 танками и бронемашинами, 1450 боевых самолетов различных видов, значительным количеством орудий и ручного стрелкового оружия. Численность чехо — словацких вооруженных сил (в различных источниках) оценивается от 180 тыс.[295] до 600 тыс.[296] человек. Чехословакия обладала первоклассными военными заводами и по праву называлась арсеналом Европы. В мае 1938 г., после объявления Прагой частичной мобилизации, население страны охватил небывалый патриотический подъем, войска отличал высокий боевой дух[297].
А что же Советский Союз? Несмотря на подорвавшие авторитет Кремля политические репрессии, военный потенциал Красной армии оценивался иностранными наблюдателями весьма высоко. Неоднократно об этом телеграфировал в Центр посол США в Москве: «Европейские военные наблюдатели неофициально признают, что [Красная] армия является первоклассной, с точки зрения рядового и командного состава. Советская промышленность, судя по тому, что я увидел, поразит Запад в случае войны… В Европе много желаемого принимается за действительное в отношении политической неустойчивости этого режима и его индустриального развала. Все это пустое… Этот режим надолго у власти».
Ему же вторил и американский военный атташе Филипп Феймон- вил, докладывавший своему руководству: «Красную армию на апрель 1938 года можно рассматривать как мощную военную организацию, состоящую из великолепных солдат, великолепных младших командиров и по меньшей мере неплохого старшего комсостава. Армия вооружена хорошим стрелковым оружием, имеет на вооружении очень приличные самолеты и превосходные танки. Ее артиллерия вполне удовлетворительна и быстро совершенствуется. Армия опирается на огромную оборонную промышленность, которая в высшей степени централизована и способна подчинить все ресурсы страны осуществлению программ вооружений»[298].
Почему же нацистская Германия смогла перевооружиться и подготовиться вначале к «мирной оккупации» Австрии и Чехии, а затем и к большой войне? Безусловно, Гитлер очень ловко играл на противоречиях постверсальской Европы, на снобизме и нежелании «старой Европы» решать созданные ею же проблемы «новых стран», на опасении «красной угрозы», нежелании воевать и т. д. Но куда важнее тот кредит доверия, который он получил от немцев благодаря непродуманной, радикальной в своих требованиях («боши ответят за все!») политике дер- жав — победительниц[299].
Зверь нацизма был рожден из бездны незаслуженного унижения целой страны по национальному признаку на протяжении двух десятилетий. Поэтому, несмотря на неприязненные отношения, с гитлеровским «рывком к мировому господству» на разных этапах соглашались сотрудничать различные политические силы и деятели Германии. Упомянутый выше Шахт так высказался по этому поводу в мемуарах: «Подорвав концепцию частной собственности, навязав военные контрибуции, непосильные для экономики, дискриминируя немецкую политэкономию различными средствами по всему миру, отрицая свободу немецких предпринимателей передвигаться и жить за рубежом, навязанный Германии мир — все это потрясло сами основы, на которых строилась традиционная экономическая доктрина»[300].
Уверен, что аналогичную мотивацию можно встретить и у генералов «старой школы» (названных ранее Бломберга, Фрича, Бека и др.), услугами которых воспользовались, а потом — «в знак благодарности» — выбросили со службы с большим или меньшим скандалом. Однако, несмотря на все их усилия, вермахт в 1938 г. не был готов к затяжной (а тем более — на два фронта) войне. Существовал реальный шанс не допустить большого кровопролития осенью 1938 г. Но свершилось то, что свершилось. К счастью, победители во Второй мировой войне (прежде всего СССР) оказались мудрее Антанты и не стали предъявлять к разоренной войной Германии невыполнимых требований и активно включились в создание новых немецких государственности и общественных отношений.
МЮНХЕНСКИЙ СГОВОР В КОНТЕКСТЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ МЕЖВОЕННОГО ПЕРИОДА. Алексей Плотников
Выбор всегда есть
«У вас был выбор между позором и войной. Вы выбрали позор — и получите войну,»[301] — известное высказывание Уинстона Черчилля, сделанное им в британском парламенте во время обсуждения отчета английской делегации, участвовавшей в Мюнхенской конференции. Оно точно определяет суть заключенного в столице Баварии в сентябре 1938 г. соглашения, отдававшего на растерзание Германии крупное европейское государство, члена Лиги Наций — Чехословакию. Соглашение, подписанное руководителями Германии, Великобритании, Франции и Италии, получило в исторической науке устойчивое название Мюнхенского сговора. Оно стало тем «спусковым крючком», после которого Вторая мировая война стала неизбежной.
И это не фигура речи. Мюнхенский сговор явился прямым результатом и закономерным итогом политики «умиротворения» агрессора, последовательно проводившейся «творцами Версаля» — Великобританией и Францией — в отношении Германии на протяжении 1930‑х гг.
Отправной точкой этой политики стал Версальский мирный договор от 28 июня 1919 г. Прочитав его, Верховный главнокомандующий союзными войсками во Франции в Первой мировой войне маршал Фердинанд Фош, подписавший в ноябре 1918 г. с немецким командованием Компьенское перемирие (фактически — Акт о капитуляции Германии), сказал: «Это не мир, а перемирие лет на двадцать»[302].
Хотя усилиями Франции и Великобритании потерпевшая поражение в Первой мировой войне Германия была поставлена в крайне унизительное политическое, военное и экономическое положение, их «политика сдерживания возрождения Прусского милитаризма» потерпела полный крах, и бывшие победители стали на путь откровенного потакания агрессии Берлина после прихода к власти национал — социалистов. На категорическом неприятии и отрицании Версальского договора, напомним, во многом, строилась политика и пропаганда Адольфа Гитлера и Национал — социалистической рабочей партии Германии (НСДАП)[303].
Немецкий фактор и договоры о взаимопомощи
Можно выделить два периода в истории послевоенной Германии, которые четко определяют два противоположных вектора европейской политики (точнее, политики все тех же двух ключевых в межвоенный период государств Западной Европы — Великобритании и Франции): период Веймарской республики (1919–1933) и пришедшего ей на смену Третьего рейха (1933–1945).
Это важно помнить не только для выяснения причин, приведших к Мюнхену‑1938, давшему, повторим, «зеленый свет» экспансионистской политике Берлина и сделавшему неизбежным 1 сентября 1939 г.[304] Не менее важно это и для ответа на вопрос: кто же, кроме нацистской Германии, несет ответственность за развязывание этого крупнейшего военного конфликта ХХ в.
В период Веймарской республики Лондону и Парижу удавалось удерживать ситуацию в рамках Версальских договоренностей, периодически проводя демонстрацию силы для напоминания Германии о «ее месте в послевоенной Европе». Вспомним, например, неоднократный ввод войск Антанты в Рейнскую демилитаризованную зону в первой половине 1920‑х гг.
После прихода к власти национал — социалистов все изменилось. Этому способствовали: экономическое восстановление Германии в 19241929 гг., произошедшее во многом благодаря финансовой помощи США в рамках т. н. Плана Дауэрса (Вашингтон не хотел слишком сильного ослабления Германии); общая нестабильность в Европе в начале 1930‑х гг.; очевидный кризис Веймарских институтов, показавших свою низкую эффективность.
Так или иначе, с середины 1930‑х гг. у лидеров и главных творцов Версальской системы Великобритании и Франции обозначилась четкая тенденция на проведение политики потакания и «умиротворения» Германии и поощрения ее агрессивных устремлений с целью подтолкнуть Берлин к войне против СССР. Лондон и Париж находились в наивной убежденности, что гитлеровское руководство этим довольствуется и никогда не нападет на Запад. Квинтэссенцией этой политики и стал Мюнхенский сговор.
Эта тенденция особенно усилилась после прихода в Англии в 1935 г. к власти правительства консерваторов, во главе которого в 1937 г. встал Невилл Чемберлен. В 1938 г. у власти во Франции оказалось праворадикальное правительство Эдуарда Даладье. Поворот выглядит тем более странным с военно — политической точки зрения на фоне убийства в Марселе в октябре 1934 г. террористом — усташом министра иностранных дел Франции Луи Барту и короля Югославии Александра I Кара- георгиевича во время официального визита последнего во Францию. Теракт имел очевидный немецкий след, что очень ясно показало намерения и направленность политики пришедшего на смену Веймарской демократии Третьего рейха[305].
Во многом благодаря именно «Марсельскому убийству» французское правительство пошло на заключение с СССР двух договоров, направленных на создание в Европе системы коллективной безопасности — Антигитлеровской коалиции, — активным сторонником которой был Барту. В декабре 1934 г. Москва и Париж заключили Соглашение о взаимной заинтересованности в создании Восточного пакта, а в мае 1935 г. подписали Советско — французский договор о взаимопомощи. Он предусматривал обязательства сторон оказать немедленную помощь и поддержку другой стороне, если та станет объектом неспровоцированного нападения «третьего европейского государства». Под ним недвусмысленно понималась фашистская Германия.
Очень скоро это соглашение дополнилось аналогичным Советско- чехословацким договором о взаимной помощи между Союзом Советских Социалистических Республик и Республикой Чехословацкой, подписанным в Праге 16 мая 1935 г. Его основные положения были идентичны Советско — французскому пакту от 2 мая 1935 г. с одним исключением. Ст. 2‑я протокола о подписании договора предусматривала, что оба правительства признают, что «.обязательства взаимной помощи будут действовать между ними лишь поскольку, при наличии условий, предусмотренных в настоящем договоре, помощь Стороне — жертве нападения будет оказана со стороны Франции». Иными словами, обязательства договора вступали в силу только в том случае, если на помощь жертве агрессии придет Франция[306]. Благодаря этой оговорке, призванной не допустить автоматического действия договора и ослаблявшей его эффективность, соглашения 1935 г. СССР с Францией и Чехословакией приобретали характер тройственного соглашения. Оно могло стать основой для создания системы коллективной безопасности в Европе.
В этой связи следует напомнить, что попытки создания такой системы предпринимались ранее, в конце 1920‑х гг. Речь идет о Пакте Бриана — Келлога — договора об отказе от войны как средства национальной политики, получившего свое название по фамилиям его авторов — министра иностранных дел Франции Аристида Бриана и государственного секретаря США Фрэнка Келлога. Заключение договора, подписанного 27 августа 1928 г. в Париже, по замыслу его авторов должно было стать первым шагом на пути создания системы европейской коллективной безопасности. К концу 1928 г. к пакту присоединились 63 государства, включая Советский Союз, т. е. большинство из существовавших к этому времени стран мира.
Здесь же следует подчеркнуть, что уже 29 августа 1928 г. СССР ратифицировал пакт и выступил инициатором подписания Московского протокола 1929 г. о досрочном введении его в силу (формально договор вступил в силу 24 июля 1929 г.).
Однако, несмотря на присуждение его авторам Нобелевской премии мира за 1929 г., в условиях существовавшей тогда в Европе и мире обстановки, пакт не оправдал — да и не мог оправдать — возлагавшихся на него ожиданий. Поэтому он был заменен системой двусторонних и многосторонних соглашений, одними из которых и стали Советско — французское и Советско — чехословацкое соглашения о ненападении[307].
Именно с этой договорной базой Европа вошла в предвоенный 1938 г.
1938 год
После аншлюса Австрии в марте 1938 г., уже в мае Германия спровоцировала т. н. первый Судетский кризис, связанный с попыткой отторжения Судетской области от Чехословакии под лозунгом защиты «права немецкого населения региона на самоопределение»[308].
В Чехословацкой республике (ЧСР) прошла частичная мобилизация, войска были введены в Судетскую область и заняли приграничные с Германией укрепрайоны. Одновременно о своей твердой поддержке Праге в соответствии с Советско — французским и Советско — чехословацким договором о взаимопомощи заявили СССР и Франция.
В случае отказа удовлетворить ее требования Германия угрожала Чехословакии агрессией. Однако против Берлина выступила даже союзница Третьего рейха по Тройственному пакту, фашистская Италия. В результате в этот раз агрессия не состоялась — Германия была вынуждена отступить.
Здесь же следует отметить, что особо неприглядную и циничную роль в событиях 1938 г. сыграла Польша, которая наряду с Германией несет прямую ответственность за раздел Чехословакии. Та самая Польша, которая меньше чем через год получила заслуженный «бумеранг возмездия» от своего, как считали в Варшаве, верного союзника за собственную алчность и предательство, — назовем вещи своими именами. Уже 21 мая — во время первого Судетского кризиса — польский посол в Париже Юзеф Лукасевич заверил посла США во Франции Уильяма Буллита, что Польша немедленно объявит войну СССР, если он попытается направить войска на помощь Чехословакии через польскую тер- риторию[309].
22 сентября — во время второго Судетского кризиса — Варшава предъявила правительству Чехословакии ультиматум с требованием передать ей Тешинскую область в Силезии, являвшуюся предметом территориальных притязаний Варшавы еще в 1918–1920 гг., и сосредоточила войска на всем протяжении польско — чехословацкой границы[310].
27 сентября ультиматум был повторен. В Польше последовательно нагнеталась античешская истерия. От имени Союза силезских повстанцев в Варшаве открыто шла вербовка в т. н. Тешинский добровольческий корпус, созданный под эгидой польского Генерального штаба. На польско — чехословацкой границе участились вооруженные провокации польских диверсионных отрядов. Наконец, 30 сентября Польша направила Чехословакии третий ультиматум и — одновременно с немецкими войсками — ввела свою армию в Тешинскую область[311]. Как тут вновь не вспомнить Черчилля (который никогда не был большим другом нашей страны), обладавшего — в отличие от современных британских политиков — и умом, и дальновидностью, свойственными лишь крупным политическим деятелям: «Польша с жадностью гиены кинулась участвовать в ограблении и уничтожении чехословацкого государства»[312].
Может ли после этого Варшава жаловаться на свой разгром Германией в сентябре 1939 г.? Ответ, думается, вполне очевиден: один агрессор сожрал другого, — в этом есть не только политическая логика, но и определенная историческая справедливость. Неоспоримо одно: Польша приняла участие в разделе Чехословакии наряду с Германией и Венгрией и несет за это прямую ответственность наряду с Берлином и Буда- пештом[313].
Впрочем, как уже отмечалось, цинизмом отличалась политика всех западных участников событий, в первую очередь творцов Версаля — Франции и Великобритании (последней — особенно).
«Умиротворение агрессора» в действии
Совсем по — другому вел себя Советский Союз. Именно советское правительство до конца отстаивало интересы Чехословакии и продолжало бороться за создание системы коллективной безопасности в Европе, когда ведущие «Западные демократии» уже приняли решение отдать Прагу «как кусок мяса» на съедение нацистской Германии.
В ситуации, когда Париж и Лондон уже сдали Чехословакию Гитлеру, а Польша готовилась предъявить ей ультиматум с требованием отдать Тешинскую Силезию, советское правительство 19 сентября через советского полпреда в Праге подтвердило Президенту Чехословакии Эдварду Бенешу готовность СССР в случае начала военного конфликта с Германией выполнить условия Договора 1935 г. Советский Союз предложил свою помощь Чехословакии на случай войны с Германией даже в том случае, если, вопреки пакту о взаимопомощи, Франция этого не сделает, а Польша и Румыния откажутся пропустить через свою территорию советские войска (что, как известно, и произошло).
21 сентября советский представитель на пленуме Совета Лиги Наций заявил о необходимости принятия срочных мер в поддержку Чехословакии, а также потребовал постановки вопроса о германской агрессии. Кроме этого, правительство СССР провело ряд подготовительных военных мероприятий, сосредоточив на юго — западной и западной границах приведенные в боевую готовность стрелковые дивизии, авиацию, танковые части и войска противовоздушной обороны (которые оставались там вплоть до 25 октября).
Когда Польша 22 сентября предъявила Чехословакии первый ультиматум и сосредоточила у ее границ войска, 1‑й заместитель наркома иностранных дел СССР Владимир Потёмкин подтвердил готовность советского правительства оказать Чехословакии — в случае нападения на нее Германии — помощь,
Наконец, 23 сентября, когда в Чехословакии была объявлена всеобщая мобилизация, Советский Союз направил польскому правительству заявление о том, что любая попытка Польши оккупировать часть территории Чехословакии аннулирует Советско — польский договор о ненападении 1932 г. Польша, как известно, оккупировала чехословацкий Те- шин. Этот факт следует всегда помнить тем, кто — подобно современной официальной Варшаве — обвиняет СССР в «оккупации Польши» в сентябре 1939 г. в нарушение существовавших договоров; он очень хорошо дополняет текст Ноты советского правительства от 17 сентября 1939 г.[314]
Однако Советский Союз оказался в одиночестве: все уже было решено Западными «демократиями». 20–21 сентября английский и француз — ский посланники в Праге заявили чехословацкому правительству, что в случае, если оно не примет англо — французских предложений (проще говоря, ультиматума Германии), французское правительство «не выполнит договора» с Чехословакией. Они также заявили следующее: «Если же чехи объединятся с русскими, война может принять характер
29 сентября в Мюнхене по инициативе Германии состоялась встреча Гитлера с главами правительств Великобритании, Франции и Италии. Однако даже здесь западная дипломатия нарушила свои обязательства: вопреки письменному обещанию, данному Чемберленом, чехословацкие представители даже не были допущены к обсуждению соглашения[316]. СССР было также отказано в участии во встрече (как уже отмечалось, советские войска в боевой готовности с 22 сентября находились у западной советской границы, где они оставались вплоть до 25 октября).
В час ночи 30 сентября 1938 г. Чемберлен, Даладье, Гитлер и Бенито Муссолини подписали Мюнхенское соглашение. Только после этого в зал была допущена чехословацкая делегация, которая была лишь «поставлена перед совершившимся фактом». Примечательно, что 30 сентября между Великобританией и Германией была подписана декларация о взаимном ненападении. Схожая франко — германская декларация Германии была подписана позже[317].
Оставшись в международной изоляции, чехословацкое правительство вынуждено было принять условия ультиматума, — лишнее подтверждение старой истины, что международные отношения, равно, как и международное правосудие без двойных стандартов, как показывает практика — вещь, увы, иллюзорная.
Подводя итог, хотелось бы отметить следующее. В истории с Мюнхенским сговором мы имеем наглядный пример того, как укоренившаяся в ряде стран «демократической Версальской Европы» идеология антисоветизма (антибольшевизма по терминологии того времени) оказалась для правящих элит важнее собственной безопасности и элементарного здравого смысла, — не говоря уже о своих обязательствах по международным договорам и столь любимом Западом международном праве. К чему это привело «миротворцев» из Парижа в 1940 г. и чуть не привело «миротворцев» из Лондона годом позже, хорошо известно.
Поделиться книгой: