Кембриджская история капитализма. Том 2. Распространение капитализма: 1848 – наши дни

На первоначальном этапе послевоенная конвергенция в уровне доходов затронула США, Европу и Японию, хотя важные усилия по индустриализации экономики предпринимались во многих странах развивающегося мира. Некоторые страны, такие как Корея и Тайвань, добились потрясающих успехов. Но индустриализация шла и в других странах, в том числе в Индии, Индонезии, Бразилии, Малайзии, Таиланде, Мексике и Турции. Как и в Западной Европе, предпосылкой для этого роста являлась промышленная политика государств, до определенной степени защищавших незрелые отрасли от конкуренции и поощрявших внедрение иностранных технологий. Извлечь результат из этой политики, – а это удавалось отнюдь не везде, – было тем легче, что эти страны принадлежали к числу технологических «последователей»[25].

«Золотой век» стремительного роста производительности и доходов, во многом обусловленный оживлением торговли и движения капиталов, в сущности, завершился, как только рухнула международная валютная и платежная система Бреттон-Вудса, а в 1973 и 1979 годах грянули «нефтяные шоки». Хотя выявить точную связь между возросшим уровнем цен на нефть и долгим торможением роста производительности оказалось на удивление трудно, – несмотря на то, что этому вопросу была посвящена огромная масса эмпирических работ, – по всей видимости, внезапный скачок издержек означал своего рода «вычет» из производительности при внедрении и использовании уже сложившихся промышленных технологий.

По тем же самым причинам, по которым промышленные предприятия смогли извлечь выгоду из применения электричества и света лишь в 1920-е годы, а из информационных технологий лишь в 1990-е годы, потребовалось время, чтобы приспособиться к «вычету» производительности, вызванному более высоким уровнем цен на энергоносители. Объясняя замедление таким образом, можно по крайней мере понять, почему после 1990 года в США производительность устремилась вверх.

Крах Советского Союза и политические преобразования в Восточной Европе в 1989–1991 годах, наряду с экономическими реформами, изменившими лицо Китайской Народной Республики (КНР) в 1990–2005 годах, до известной степени говорят о победе капитализма над централизованным социалистическим планированием. Хотя эпоха «триумфа капитализма» не продлилась больше двух десятилетий – конец ей положил финансовый кризис 2008–2010 годов, поставивший под угрозу стабильность промышленных экономик Европы и США, – в 1990-е годы в США случился новый виток роста производительности. Его, по всей видимости, следует рассматривать как долгожданную оплату за крупные вложения (во многом имевшие государственный источник) и в развитие информационных технологий и в оснащение их инфраструктурой (см.: Jorgenson 2001). Япония, напротив, переживала «потерянное десятилетие» низких показателей экономической активности, а бывший Советский Союз и страны Восточной Европы боролись с вызовами, которые перед ними поставил развал централизованного планирования и системы государственной собственности.

«Триумф капитализма» нельзя было поставить в заслугу какой-то конкретной разновидности этой системы (Hall and Soskice 2001; Whitley 2000). И характер государственной политики, и характер институтов, определявших принципы финансирования и управления промышленностью, сильно различались в странах, завершивших или продолжавших индустриализацию, а силы, подталкивавшие конвергенцию в уровнях производительности и доходов, видоизменяли эти институты и экономическую политику слишком медленно и опосредованно. Хотя в конце XIX и в XX веке взаимосвязь между инновационными технологиями и характером эволюции капитализма наблюдалась во всех развитых странах (а к концу XX века она стала заметна и в ряде стран с быстрым ростом промышленности, ранее относившихся к группе со средним доходом), везде эта взаимосвязь принимала очень разные формы.

Инновации и распространение капитализма: основные сюжеты

Из огромного множества способов, которыми инновации воздействовали на динамику капитализма, мы остановимся на четырех главных: влияние на устройство предприятий и экономики в целом, на способы создания и применения знаний, на роль правительства и на процесс глобального распространения капитализма.

Инновации меняют структуру капитализма

Специфическая черта всякой капиталистической экономики – наличие в ней особого сектора, занятого созданием инноваций. Примером такого сектора служат и заводы по изготовлению машин и других средств производства в Британии на ранних этапах ее индустриализации. Этот сектор британской экономики опирался на достижения слесарно-инструментального дела, часового дела и изготовления приборов, а достижения эти были связаны, в свою очередь, с повышением точности измерений и увеличением масштабов производства в указанных сферах. К 1840-м годам, после того как во многих отраслях сменилась техническая база и в британской промышленности произошла реорганизация управления, возрос спрос на инструменты, орудия производства и машины. Машиностроение и сектор производства капитальных товаров удовлетворил этот спрос, повысив рост производительности и экспорта. Конкуренция между промышленниками увеличивала степень эффективности и надежности инструментов и оборудования, в то же самое время повышая доступность высокоточных инструментов и приборов для потребностей машиностроения.

Пожалуй, важнейшую роль в развитии Британии середины XIX века сыграло даже не то, какими гигантскими шагами развивалась текстильная промышленность, а развитие компаний, поставлявших ей оборудование и паровые двигатели. Такие предприятия, как компания Болтона и Уатта давали текстильной отрасли мощный источник энергии, а фирмы вроде компании Платта, располагавшейся в Олдэме, поставляли ей все большие объемы все более совершенного прядильного и ткацкого оборудования. После того как в 1843 году в Британии был отменен правительственный запрет на экспорт машин, стоимость их вывоза в Западную Европу и Россию к 1847 году выросла почти вдвое. Период экономических и политических неурядиц, который установился в Европе вплоть до конца 1840-х годов, сопровождался замедлением экспорта машиностроения, однако после 1850 года экспорт машин из Британии возобновил свой рост и к 1875 году возрос в девять раз. В 1860-е годы на долю иностранного рынка приходилось от 40 до 60 % всех продаж флагмана британского машиностроения – фирмы братьев Платт, находившейся в Олдеме[26].

Но бурными темпами в середине XIX века по миру расходились не только текстильные технологии. Особенно быстро и широко в Европе после 1850 года начал распространяться паровой двигатель. Изобрели его еще на раннем этапе промышленной революции, однако тогда он не сыграл в ней особой роли. После 1850-х годов, благодаря росту экспорта британского машиностроения другие ключевые технологии так же быстро распространились по всему миру[27].

Инновации второй половины XIX века создавали условия для укрупнения предприятий в переживавших индустриализацию Европе и Соединенных Штатах. Основной смысл части инноваций, появившихся после 1850 года, состоял в том, чтобы извлечь выгоды от укрупненных масштабов производства, и это привело к существенному увеличению минимально эффективных масштабов производственных операций. В числе первых отраслей, где масштабы производства выросли, можно назвать пищевую промышленность (в частности, сахароварение и пивоварение). Кроме того, они возросли в химпроме, метал-лобработке, а позднее, благодаря новшествам в процессе производства (например, увеличению длины конвейерной линии) – в транспортном машиностроении и в металлообрабатывающей промышленности в целом. С увеличением масштаба производства повысился оборот сырья и материалов, и это вызвало новые технологии поставки материалов и инновации на транспорте. Также увеличивать размеры фабрик становилось проще благодаря улучшениям в сфере маркетинга и сбыта продукции. В сочетании с инновациями на морском и железнодорожном транспорте более активная деятельность фирм по сбыту и маркетингу продукции на национальном и международном уровне не только изменила отраслевую структуру капитализма, но и резко расширила его географический охват.

Инновации в технологиях производства и сбыта продукции, а также в средствах связи, произошедшие в середине XIX века, создали условия для возникновения корпоративных структур «современного» типа с характерным для них разделением собственности и управления, а также для формирования слоя профессиональных менеджеров. Большое значение имела вертикальная интеграция: стремясь расширить масштабы деятельности, фирмы во многих случаях включали в свою структуру управления те операции по сбыту продукции и закупке сырья и материалов, которые раньше осуществлялись на рынке. В результате с течением времени размер фирм и степень диверсификации существенно возрастали. Многие компании вышли в своей деятельности далеко за пределы своего «родного» рынка, перейдя к производству и продаже продукции, а также закупкам сырья и материалов на глобальном уровне. Техническое усовершенствование средств связи и транспорта также ставило эти «новые корпорации» в выигрышное положение, поскольку позволяло небольшому числу крупных производств обслуживать и национальный, и глобальный рынок. Иными словами, инновации явились одним из наиболее важных факторов возникновения новых структур промышленного капитализма, ярким выражением которых стали крупные промышленные корпорации, зародившиеся в США и Германии в конце XIX века[28].

Капитализм преобразует процесс инноваций: структурированный подход к получению знаний

С развитием индустриального капитализма изменился и сам процесс инноваций. Как уже говорилось, промышленная революция выдвинула новшества на первый план, что заставило капиталистов активнее взяться за построение научных и технологических мощностей. Многие зачинатели британских промышленных инноваций поддерживали связи с научными обществами в Лондоне и центральных графствах Англии (см.: Meisenzahl and Mokyr 2012). Еще более глубокие изменения в структуре инновационного процесса, присущей капитализму, начали происходить в 1870-е годы. Та работа, которая раньше совершалась путем проб и ошибок, теперь превратилась в организованный и формализованный процесс, основанный на внедрении достижений физики и биологии.

По мере того как процесс инноваций приобретал институциональное оформление, связь между инновациями и наукой укреплялась, а с другой стороны, укрепление этой связи приводило к усилению институционализации. Однако не меньшее значение имело то, что в конце XIX века отделы НИОКР в своих стенах создали крупные американские и западноевропейские фирмы. По мере того как развитие превращалось в управленческую задачу – задачу получения инноваций из организованных НИОКР, связующих науку и технологии, – изменения претерпевали не только фирмы. Трансформировались и другие институты, в частности университеты и государственные исследовательские учреждения. Осознав, сколь велика роль инноваций для экономического и политического могущества государства, многие правительства стремились более непосредственно участвовать в их создании, выделяя средства фирмам и выстраивая институциональную сеть.

Немалая доля исследований этого периода, написанных в последнее время историками бизнеса, посвящена крупным «управленческим предприятиям», для которых характерны разделение между собственностью и управлением и экономия на масштабах производства и сбыта продукции. Шумпетер (Schumpeter 1943; Шумпетер 1995) также уделял этим предприятиям наибольшее внимание, рассматривая новую экономическую среду, в которой инновации являются главным рычагом конкуренции между гигантскими олигополистическими фирмами. Впервые внутренние подразделения, занимающиеся НИОКР, появились у крупных немецких химических концернов, образованных во второй половине XIX века.

Как в Германии, так и в Соединенных Штатах корпоративные НИОКР развивались в связи с более широким процессом трансформации корпораций химической и электротехнической промышленности (о ней очень подробно рассказывается в: Chandler 1977, 1990). Они диверсифицировали производство, включили в свою структуру деятельность по сбыту продукции, финансовые операции и маркетинг, численно возрос средний и высший управляющий персонал. Увеличивая свои подразделения НИОКР, фирмы могли становиться еще крупнее и еще сильнее диверсифицировать производство.

Однако внутренние подразделения НИОКР крупных немецких и американских компаний занимались не только выработкой новых технологий. Помимо этого, лаборатории, осуществлявшие промышленные НИОКР, отслеживали технологические изменения за пределами своих фирм и консультировали управляющих, когда те решали, нужно ли приобретать технологии, изобретенные на стороне. Так, многие виды продукции компании «Дюпон», как и многие новшества в производственных процессах, были взяты из внешних источников, после чего «Дюпон» дорабатывал их и запускал в серийное производство уже на американском рынке (Hounshell 1996; Hounshell and Smith 1988; Mueller 1962)[29].

Подразделения НИОКР внутри американских фирм развивались рука об руку с независимыми лабораториями, которые осуществляли исследования на договорной основе (см. также: Mowery 1983). Однако с течением XX века доля исследователей, занятых в фирмах, осуществляющих промышленные исследования на договорных началах, постепенно снижалась.

Работа изобретателей вне стен крупных корпоративных лабораторий продолжала играть большую роль даже в XX веке, когда «трансформация» процесса инноваций уже шла полным ходом. Однако, как указывали Уильямсон (Williamson 1975) и другие авторы – в первую очередь Кокберн (Cockburn 2004, 2006) в своем исследовании вертикальной интеграции в сфере фармацевтических инноваций, – такой непредсказуемый процесс, как процесс инноваций, очень трудно регламентировать в рамках контрактных отношений. На самом деле, многие прославленные изобретатели, работавшие сами на себя в так называемый золотой век, о котором говорят Ламоро и Соколофф (Lamoreaux and Sokoloff 1997), в том числе такие великие люди, как Элмер Сперри и Томас Эдисон, стремились как можно ближе подойти к этапу производства. Может быть, среди изобретателей, ограничивавшихся чисто изобретением, и правда было немало крупных фигур. Однако значительная масса деятелей, которых Ламоро и Соколофф приводят в качестве наиболее ярких представителей «золотой эпохи» – Борден, Маккормик, Тесла, Эдисон, Белл, Фессенден и братья Райт (Lamoreaux and Sokoloff 1997: 2), – в действительности стремились сочетать изобретательскую деятельность с промышленным производством, занимая в своих компаниях высокие управленческие посты[30].

На эволюцию НИОКР в Соединенных Штатах повлиял и еще один фактор, которого в Германии в конце XIX века и начале XX века не было – политика государства в области рыночной конкуренции. К концу XIX века благодаря судебным толкованиям положений антимонопольного закона Шермана, соглашения между фирмами о контроле над ценами и уровнем выпуска стали наказываться по закону. Одним из способов приспособиться к этой новой правовой среде стала волна слияний 1895–1904 годов, особенно высокого уровня достигшая после 1898 года. Поскольку неформальные и формальные соглашения об удержании цен и разделе рынка все чаще признавались незаконными в судах, для контроля над ценами и рынками фирмы стали осуществлять горизонтальные слияния[31].

Развитие промышленных исследований, равно как и создание рынка купли-продажи промышленных технологий, испытало благоприятное воздействие американской патентной реформы конца XIX века, укрепившей права патентодержателей (см.: Mowery 1995). И если один мотив для учреждения исследовательских лабораторий был связан с желанием найти новые патенты, второй стимул возникал, когда срок действия последних подходил к концу[32]. Всячески стараясь нарастить и усовершенствовать свои технологические активы, корпорации в то же время активно скупали патенты в смежных технологических областях у других фирм и самостоятельных изобретателей. В условиях, когда суды терпимо относились к ограничительной политике лицензирования патентов, для корпораций те приобретали еще большее значение как составляющая стратегии исследования, поскольку они позволяли фирмам сохранять власть над рынком, не нарушая антимонопольное законодательство.

В Британии ситуация была иной, чем в США и Германии. Там промышленные фирмы, по всей видимости, менее активно расширяли свою внутреннюю деятельность в сфере НИОКР, в том числе потому, что в Великобритании корпоративные структуры современного типа развивались медленнее (Chandler 1990). Волна слияний конца XIX века в Великобритании затронула более узкий круг отраслей, в первую очередь пивоварение и текстильную промышленность, и в результате в единые крупные компании объединилось меньшее число фирм. Согласно Сэндерсону (Sanderson 1972) и Фриману (Freeman 1962), большую часть XX века уровень активности британских фирм в сфере НИОКР составлял примерно одну треть от американского уровня.

Капитализм, инновации и государство

Государственная политика влияла на процесс инноваций после 1850 года прямым и косвенным образом. Различные виды регулирования, начиная с антимонопольного и финансового и заканчивая политикой в сфере прав интеллектуальной собственности, определяли, каким путем корпорации будут осуществлять нововведения. Еще одним важным каналом, через который государство влияло на инновации, был заказ на новые технологии в военной сфере, объем которой в XIX–XX веках возрастал. Соответственно, государство выделяло средства на разработку и закупку вооружений и новых технологий в таких отраслях, как судостроение, самолетостроение, производство вычислительных мощностей и средств связи. После 1945 года начался рост государственных вложений в НИОКР, проводимых на базе промышленных предприятий, государственных лабораторий и университетов, как для гражданских, так и для военных целей. Но такое явление, как государственное финансирование военных или гражданских НИОКР в их организованной форме, впервые появилось в XIX веке.

Тогда же государственное спонсирование организованных НИОКР в гражданской сфере приобрело значительные масштабы в Германии, Великобритании и США. Первоначально во всех трех странах власти финансировали в первую очередь исследования и разработки в сфере сельского хозяйства (об этом см. в гл. 3 настоящего тома). Первая немецкая станция по проведению сельскохозяйственных опытов, которой финансово помогало государство, появилась в 1851 году в Саксонии, а в следующие двадцать пять лет на территории будущей Германии открылось еще семьдесят четыре сельскохозяйственных экспериментальных станций. Отчасти в силу возрастающего веса германских университетов в области химических исследований, – как промышленных, так и сельскохозяйственных[33], – эта разветвленная сеть исследовательских станций подвигла к основанию подобных учреждений в других промышленных странах.

В Британии учреждение, возглавившее впоследствии сельскохозяйственные исследования, было основано в 1843 году в Ротамстеде Лоусом как частная организация. К 1912 году оно, впрочем, уже работало преимущественно на государственный счет. В США закон Моррилла от 1862 года образовал фонд, через который власти стали спонсировать высшее сельскохозяйственное образование, а также (наряду с законом Хэтча 1887 года) усилили поддержку из федерального бюджета и бюджетов штатов исследований в сфере сельского хозяйства и деятельности по расширению массива обрабатываемых земель. Посредством государственных фондов, в основном пополнявшихся из средств штатов, также создавались исследовательские и образовательные институты, занимавшиеся полезными ископаемыми, геологией и смежными областями. Эта политика способствовала увеличению выпуска минерального и других видов сырья в США в тот период.

Другие европейские страны стали выделять государственные деньги на исследования в конце XIX – начале XX веков. На рубеже веков Норвегия, еще до того, как в 1905 году она обрела полную политическую независимость от Швеции, стала наращивать государственную поддержку исследований в сфере сельского хозяйства и рыболовства. В 1897 году был основан норвежский Национальный сельскохозяйственный университет, а в 1900 году – Агентство по рыболовству. В Дании, благодаря государственному финансированию исследований в сфере сельского хозяйства (в первую очередь производства молока) в начале XX века распространялись новые технологии переработки молока, создавшие условия для наращивания экспорта.

В конце XIX века роль государства усилилась также и в финансировании военных инноваций. Строительство боевых кораблей, где на тот момент применялись наиболее сложные и затратные технологии, в конце XIX – начале XX века превратилось в арену все более острого соперничества между Великобританией и Германией. В результате власти начали стремительно наращивать вложения в развитие судостроительных технологий, а взаимоотношения между частными фирмами, военными как заказчиками инноваций и государственными заводами в обеих странах коренным образом изменились (см. гл. 1 и 11 настоящего тома). Хотя в середине XIX века в промышленных странах основная часть выпуска вооружений приходилась на долю государственных оборонных заводов и судоверфей, гонка вооружений на море усилила роль частных фирм-поставщиков высокотехнологичных компонентов и орудий[34].

Крупные британские и германские промышленные фирмы, работавшие на удовлетворение растущего спроса на передовые виды вооружений, выступали в конце XIX – начале XX веков в качестве важного механизма международной передачи технологий проектировки и производства оружия, равно как и продвинутых технических методов по металлообработке и изготовлению изделий с более широкой сферой гражданского применения. Как показывает Требилкок (Trebilcock 1973), в Испании, России, Австро-Венгрии и других странах периферии Европы власти, договариваясь с ведущими британскими и германскими производителями оружия о вложениях в их судостроительные верфи и заводы, преследовали несколько целей. Во-первых, они хотели получить доступ к передовым видам вооружений (в первую очередь – к военным судам и пушкам, которыми эти суда комплектовались). А во-вторых – обучить своих инженеров и рабочих передовым техническим приемам, необходимым для производства этих вооружений и их установки на судна. Таким образом, рост государственных инвестиций в разработку и производство вооружений в передовых европейских странах вызывал значительные вторичные эффекты как внутри этих стран, так и на международном уровне.

Право интеллектуальной собственности

Еще в XVIII веке государство начало выдавать изобретателям патенты, тем самым гарантируя, что в течение определенного срока они будут иметь монополию на коммерческое использование новых технологий. Однако к середине XIX века правовая защита объектов интеллектуальной собственности, создаваемых частными лицами, а впоследствии и корпорациями, стала вопросом громадного экономического и политического значения. В США конгресс настаивал, чтобы Бюро патентов не жалело ни сил, ни экономических ресурсов на распространение информации об уже выданных патентах, а изобретатели были освобождены от уплаты почтового сбора при подаче заявки[35].

В конце XIX века во многих странах Европы шла оживленная дискуссия о том, как та или иная патентная система стимулирует инновации. В итоге в Англии в тот период суды не слишком стремились своими решениями защитить владельцев патентов. В Скандинавии вопрос о том, насколько вредны патенты для распространения инноваций, дебатировался еще много лет (Bruland and Smith 2010). Еще одно событие, которое показывает, насколько неоднозначно в тот период оценивали патенты, – это решение голландского парламента в 1869 году отменить национальную патентную систему. Кроме того, хотя ни Дания, ни Швейцария в тот период не имели национальной патентной системы, они могли похвастаться значительным развитием промышленности и инноваций.

В 1912 году Нидерланды восстановили национальную патентную систему, в 1894 году ее ввела Дания, в 1888 году – Швейцария. Проведенный недавно анализ данных международных промышленных выставок (Moser 2005) позволил заключить, что отсутствие патентной системы в этих странах (каждая из которых относилась к числу малых открытых экономик) не приводило к занижению темпов активности изобретателей, а изменяло вектор приложения их усилий. Технологии, представленные на выставках изобретателями из Дании, Швейцарии и Нидерландов, относились к тем областям, где патентная защита имела малое экономическое значение по сравнению с такими альтернативными механизмами защиты, как коммерческая тайна.

Усиление экономической роли патентного права и усложнение его национальных систем, наряду с ростом международной торговли, заставило правительства вступить в конце XIX века в переговоры о согласовании патентного законодательства. Власти США выступали за гармонизацию, но лишь на определенных условиях, поскольку опасались, что в итоге авторы нововведений за рубежом смогут нарушить права интеллектуальной собственности, зарегистрированные в США, – такую опасность вскрыла международная выставка 1873 года в Вене (Khan 2005: 298). Венцом этих усилий по гармонизации явилась Парижская конвенция 1883 года, которая установила для подписавших ее стран принцип «равноправия перед национальным патентным законодательством» (владельцы зарегистрированных вне страны патентов имели те же права, что и владельцы патентов, зарегистрированных в стране). В то же время США настаивали на введении принципа «взаимности», который требовал, чтобы иностранные государства признали у себя американские патенты[36]. В сфере авторского права схожие мероприятия по гармонизации привели к подписанию Бернской конвенции 1886 года, к которой США присоединились лишь в 1988 году[37].

Первая мировая война: усиление роли государства в поддержке инноваций и выборе их направлений

В 1914 году Британия установила экономическую блокаду Германии. В результате и те страны, которые участвовали в боевых действиях, и те страны, которые сохраняли нейтралитет, потеряли своего главного поставщика продуктов органической химии, оптических приборов и большого числа составляющих новейших взрывчатых веществ (Германия была мировым лидером в этих отраслях). Потребность в продуктах стратегической важности заставила правительства Великобритании и в конце концов США принять более активное участие в поддержке технологических инноваций. Для производства органических соединений правительство Британии учредило компанию British Dyestuffs Ltd., которая, однако, испытала значительные трудности с быстрым увеличением выпуска. Хотя в первые три года войны США не участвовали в боевых действиях, британская блокада создала у американских фирм огромную нехватку красящих веществ из Германии (грузовых подводных лодок для снабжения оказалось недостаточно). Немецкие заводы, находившиеся в США, продолжали расширять выпуск, однако после того, как Америка вступила в войну, их национализировали вместе с немецкими патентами в сфере химического производства и смежных сферах и передали Управлению по охране конфискованной зарубежной собственности. В итоге лицензии на эти патенты были переданы химическим концернам в обмен на обязательство уплаты символических отчислений. Хотя американские фирмы и получили доступ к патентам, изъятым у ведущих предприятий Германии, в течение нескольких десятилетий после Первой мировой войны им не удавалось овладеть всеми хитростями промышленного органического синтеза с использованием промежуточных продуктов из каменноугольной смолы[38]. Таким образом, даже продвинутые в технологическом плане фирмы, работавшие в рамках довольно передовой промышленности, оказались не способны извлечь выгоду из захваченной у иностранцев интеллектуальной собственности, не имея сопутствующих ноу-хау и/или специалистов с опытом их использования. Это наглядно свидетельствует о трудностях переноса технологий (подробнее об этом см. ниже).

Первая мировая война дала мощный толчок к производству различных видов вооружений, в особенности морских, в Германии, Великобритании, Франции и Соединенных Штатах – как на частных, так и на государственных заводах. Государственные оружейные заводы оставались в Великобритании важнейшими поставщиками вооружений, а в Соединенных Штатах расходы на военные разработки были довольно небольшими и осуществлялись под контролем не слишком сведущих государственных органов преимущественно на базе государственных арсеналов и военных лабораторий[39]. В Британии во время войны создавались или укрупнялись организации, занимавшиеся исследованиями в области авиации (был основан Королевский авиационный научно-исследовательский институт). Если суммировать, то в ходе Первой мировой войны роль государства в поддержке и выборе направления инноваций в капиталистических странах усилилась. Затем, в двадцатилетний мирный период, наступивший после подписания Компьенского перемирия в 1918 году, она снова ослабла, хотя и не исчезла.

Вторая мировая война: дальнейшее усиление роли государства в инновациях

Буря глобального конфликта, которая свирепствовала в 1939–1945 годы, по сравнению с Первой мировой войной накрыла гораздо более широкую территорию и втянула гораздо большее число стран – как капиталистических, так и некапиталистических. Отчасти в силу своего глобального масштаба, отчасти из-за устойчивого характера политических противоречий, оставшихся после капитуляции держав Оси, Вторая мировая война на долгое время изменила место технологических инноваций в глобальной экономике и методы их организации. Хотя по сравнению с 1914 годом технологический потенциал частной индустрии в капстранах значительно возрос, даже в самых передовых промышленных державах, включая Великобританию, Германию и Соединенные Штаты, государство продолжало выделять гигантские средства на военные технологии и военное производство, а также играть огромную роль в выборе направлений их развития.

Как и во время предыдущих крупномасштабных конфликтов, большая часть связанных с этой войной технологий возникла из ускоренной проработки и широкомасштабного развертывания технологических задумок, существовавших еще до того, как разгорелся конфликт. В конце концов, даже атомная бомба указывала в первую очередь на огромную и сложную инженерную работу по освоению разрушительной энергии деления атома, а не на научное открытие этого естественного феномена как таковое.

Тем не менее именно в течение Второй мировой войны при ведущей финансовой и организующей роли государства был осуществлен ряд крупнейших и сложнейших исследовательских проектов в широком круге отраслей – начиная с фармацевтики (широкомасштабное производство пенициллина) и заканчивая электроникой (микроволновые технологии, радары) и нефтехимией (синтетический каучук и производство авиационного топлива). Многие из этих крупных проектов по разработке новых технологий, развернутые в США, помогли ускорить циркуляцию технологических знаний между фирмами отрасли и в конечном итоге привели к коренным изменениям в отраслевой структуре промышленности и усилили передвижение технологий на международном уровне.

К примеру, программа по получению и запуску в производство синтетического каучука, развернутая в США во время войны, открывала доступ к новым технологиям большому числу нефтехимических фирм, и это серьезно подорвало некогда господствующее положение Standard Oil of New Jersey в отрасли. Кроме того, получение синтетического каучука и смежные проекты военного времени дали импульс развитию особой категории специализированных инженерных фирм в отрасли химии и нефтехимии – фирм, которые специализировались на разработке и дальнейшем лицензировании технологий химического производства и проектировании заводов. Точно такую же ключевую роль, которую специализированные производители средств производства сыграли в XIX веке в процессе международной передачи технологий текстильной промышленности, в 1950-е и 1960-е годы в глобальном распространении химических технологий и дальнейшем ускоренном росте мирового нефтехимического производства, сыграли специализированные инженерные фирмы.

Хотя мобилизационный режим с более активным участием государства был для капиталистических стран явлением временным, державам-победителям, таким как Великобритания, потребовалось несколько лет, чтобы перевести хозяйство на мирные рельсы, и доля государственной собственности в сталелитейной и угольной промышленности, а также в других отраслях, возросла. Даже там, где экономика сравнительно быстро перестроилась на гражданский лад, а государственной собственности после войны почти не осталось, как, например, в США, в результате Второй мировой центральные органы государственного управления стали гораздо активнее поддерживать разработку технологических инноваций в отраслях, тесно связанных с обороной, а также в отраслях, которые правительство считало важными с точки зрения национальных интересов (например, в здравоохранении)[40]. Но как в США, так и в других странах наибольшая доля государственных инвестиций в НИОКР после 1945 года приходилась на сферы, связанные с национальной обороной. В США большую часть 1950-х годов расходы на военные НИОКР составляли более 80 % от совокупных федеральных расходов на НИОКР, которые, в свою очередь, равнялись, согласно Бушу (Bush 1945), примерно 1,3 % от ВВП в начале 1950-х годов по сравнению с 0,35 % в 1940 году. В 1949–1990 годы доля оборонных расходов в совокупных федеральных расходах на НИОКР превышала 50 %.

Федеральные средства на исследования сосредоточивались вовсе не в государственных лабораториях, а направлялись промышленным предприятиям и университетам. Значительные суммы, выделявшиеся университетам на связанные с обороной НИОКР в 1950-е и 1960-е годы, оказали и важный институциональный эффект, внеся свой вклад в создание широкой сети сильных институтов, составивших инфраструктуру исследований в США послевоенного времени (Leslie 1993; Lowen 1997)[41]. Благодаря этому невиданному по объему финансированию, которое американское правительство выделяло в мирное время на военные НИОКР, а также благодаря крупным программам государственного оборонного заказа, появился целый ряд важных технических нововведений. В конечном счете они создали предпосылки для появления новых отраслей с крупными гражданскими рынками – полупроводников, электронных вычислительных устройств и компьютерных сетевых технологий. Впоследствии развитие этих отраслей привело к появлению интернета (Fabrizio and Mowery 2007; Mowery 2011).

В других промышленных странах, таких как Великобритания и Франция, выделение крупных средств на НИОКР в оборонной сфере в послевоенное время не вызвало столь же важных побочных эффектов в гражданском секторе народного хозяйства, какие возникли в ряде отраслей экономики США. Это можно объяснить несколькими причинами[42]. Во-первых, по размеру средств, выделяемых на оборонный заказ и военные НИОКР, США перевешивали все западноевропейские государства, вместе взятые. Это означало, что в Америке размер исследовательских программ позволял двигаться к решению одной задачи сразу несколькими техническими путями одновременно, и таким образом возникал более широкий «передовой край» исследований и получался больший объем знаний, применимых и в других областях.

Кроме того, в отличие от европейских держав, США при таком огромном объеме финансирования оборонных программ могли обеспечить необходимый уровень соревновательности среди разработчиков и потенциальных поставщиков компонентов и систем, что в итоге создавало напряженную конкурентную атмосферу для всех участников оборонных программ. Эта атмосфера, скорее всего, и позволяла США достигать более высоких результатов в сфере НИОКР. Тем не менее назвать «бесплатными» те выгоды, которые получил гражданский сектор экономики США от крупных федеральных расходов на военные НИОКР и на военные заказы в послевоенное время, едва ли возможно, учитывая грандиозный уровень потраченных государственных средств.

Федеральные расходы на НИОКР в США не ограничивались только военной сферой. После 1945 года начался рост федеральных вложений в биомедицинские разработки, осуществлявшиеся на базе Национальных институтов здоровья[43], и к 1990-м годам эти средства превратились в крупнейшую федеральную программу по поддержке академических исследований и разработок. После того как в 1973 году была объявлена «война против рака», на эту программу из федерального бюджета стали выделяться еще большие средства. В итоге это привело к ряду важных научных открытий в сфере молекулярной биологии. Благодаря этим открытиям, а также благодаря принятию в 1980 году закона Бэя – Доула и тому, что под действие закона о защите интеллектуальной собственности стали подпадать открытия новых форм жизни, усилилась роль американских университетов как поставщиков объектов интеллектуальной собственности, коммерчески применимых в промышленности через лицензирование. Сопоставимых по масштабу инвестиций в биомедицинские НИОКР в тот период не осуществляло ни одно другое государство промышленно развитого мира[44]. Следует добавить, что те средства на НИОКР, которые выделялись Национальным институтам здоровья, в основном шли внешним лабораториям. Как правило, они распределялись на конкурентной основе среди медицинских центров, сочетавших научные и клинические методы исследований. И опять же, работали эти медицинские центры в институциональной среде, резко отличавшейся от таковой в Великобритании и Германии (подробнее см.: Henderson, Orsenigo, and Pisano 1999).

Благодаря тому, что в США из федерального бюджета выделялись большие средства на НИОКР в сфере военных и биомедицинских технологий, а также благодаря тому, что в США – в отличие от многих европейских стран – новые поставщики высокотехнологичных компонентов не терпели на себе дискриминацию в доступе к оборонному заказу, наконец, благодаря тому, что в США в 1945–1980 годы действовала более жесткая, чем в Европе, конкурентная политика, в Америке процесс коммерциализации новых технологий претерпел глубокую трансформацию. В том числе она коснулась новых отраслей, созданных в послевоенное время, – производства ЭВМ, полупроводников и биотехнологий. Во всех этих сферах важную роль в коммерциализации инноваций сыграли новообразованные компании. В этом отношении экономика США отличалась от экономики Японии и Западной Европы, где ведущую роль в коммерциализации технологий в указанных отраслях сохранили за собой уже состоявшиеся фирмы по производству электроники и лекарственных препаратов.

Во многих странах Западной Европы по мере послевоенного восстановления экономики государство также наращивало свое участие в различных высокотехнологичных отраслях – начиная с атомной энергетики и заканчивая аэрокосмической и электронной промышленностью. В послевоенный период многие европейские правительства стали усиленно вкладывать в НИОКР, но при этом, в отличие от правительства США, основной упор они делали не на промышленные компании или университеты, а на государственные лаборатории. Поскольку правительства Великобритании, Франции, Германии, Италии и Норвегии придерживались концепции «национальной компании-лидера» (national champion) в сфере военных, аэрокосмических, вычислительных и иных технологий, к началу 1960-х годов в этих отраслях производство высокотехнологичной продукции оказалось в руках квазимонополистов (в некоторых случаях, но отнюдь не всегда, в государственной собственности).

Стратегия создания «национальной компании-лидера» для разработки передовых промышленных технологий, которой в 1960-е и 1970-е годы следовали многие западноевропейские государства, в 1990-е годы по ряду причин потеряла свою притягательность. Поскольку эти «компании-лидеры» были избавлены от конкурентного давления, а также из-за нехватки бюджетных средств на их поддержку и на заказ у них продукции, многие из этих компаний в итоге не смогли достичь того коммерческого результата, который был бы адекватен их богатому техническому потенциалу. Национальным компаниям-лидерам приходилось выделять все большие и большие суммы, а коммерческие результаты они давали чаще всего неутешительные – и поэтому политическая поддержка подобной стратегии в столь различных странах, как Норвегия и Великобритания, постепенно угасла. Заморозка, а то и сокращение, военных бюджетов на закате холодной войны также сократили ресурс для поддержки национальных высокотехнологичных фирм с помощью расходов на НИОКР и оборонного заказа. Наконец, экономическая интеграция Европейского союза также сузила возможность выделять национальным фирмам субсидии и предоставлять им преимущества в исполнении государственного заказа, что долгое время являлось основой политики создания компаний-лидеров.

Международный перенос технологий и глобальное распространение капитализма

Перенос технологий из стран передовых в техническом отношении в страны с более низким уровнем производительности и доходов внес решающий вклад в то, что «страны-последователи» смогли нагнать и даже перегнать Великобританию в конце XIX века. Первыми двумя регионами, где запустился процесс догоняющей индустриализации, были Соединенные Штаты и ряд стран континентальной Европы. Причин, по которым эти регионы смогли достичь успехов на пути догоняющего развития, было несколько: им удалось сформировать собственные мощности по выработке новых знаний; они могли приобретать на международном рынке новые технологии и сопряженные с ними знания; получили доступ к иностранным инвестициям и квалифицированным кадрам. К концу XIX века этим путем более или менее успешно пошли новые регионы: сначала Япония, а затем, во второй половине XX века, и другие страны Азии и страны Латинской Америки.

Перенос технологий и знаний между странами имел не только узко экономическое значение. Если разобраться, какие условия необходимы, чтобы процесс переноса к странам-последователям (то есть приобретение и дальнейшее использование ими иностранных технологий) способствовал их экономическому развитию, то наглядней проступает природа НИОКР. А кроме того – яснее становится, насколько сильно использование технологий зависит от ресурса знаний. И для того, чтобы внедрить технологии, взятые вовне, и для того, чтобы извлечь из них выгоду, потенциальный пользователь уже должен находиться на высоком уровне развития знаний, – достаточно вспомнить пример американских химических фирм, которые не смогли воспользоваться патентами в области органической химии, изъятыми у немецких концернов. Информация подобного рода важна потому, что значительную долю знаний, необходимых для внедрения технологий, трудно формализовать, а кроме того, из специфической природы условий, в которых эти технологии применяются, – а они в каждой области применения могут отличаться специфическими деталями. История развития технологий в связи с капитализмом, начиная с промышленной революции, показывает, что успешный перенос и использование иностранных технологий зависит от процесса образования человеческого капитала внутри страны, который, в свою очередь, является результатом государственных и частных вложений в образование и обучение профессиональным навыкам.

В период, рассматриваемый в настоящей главе, можно выделить как минимум три механизма перемещения технологий между странами. Хотя все три играли в это время важную роль, их относительное значение постепенно менялось. Первый механизм, имевший громадное значение в начале XIX века, – это передвижение людей со специальными знаниями о тех или иных технологиях. Второй важный механизм международного переноса технологий возник благодаря развитию особого сектора производства капитальных благ, поставлявшего свою продукцию на глобальный рынок, – именно этот механизм определял развитие текстильной промышленности в Великобритании и США в середине XIX века. Часто экспортеры капитальных товаров прилагали особые усилия к сбыту продукции и дальнейшей поддержке своих покупателей. В результате в арсенале производителей появлялись дополнительные ноу-хау. Важно было не просто продать машины – предстояло поставить целый «технологический пакет», включая рабочих-специалистов, управленцев, услуги по обслуживанию проданной техники и дополнительную информацию. Примером этого явления служат поставки технологий текстильным и машиностроительным фирмам в Скандинавии (Bruland 2010). В конце XIX – начале XX века технологии начали перетекать по еще одному важному каналу – американские и европейские фирмы стали открывать производства за рубежом. Этот внутрифирменный канал передачи технологий породил важные внешние эффекты, действовавшие на внутреннем рынке стран-реципиентов (подробнее об этом см. гл. 2 и гл. 6 настоящего тома, а также Jones 2006).

Эти три механизма не противоречили друг другу, а создавали взаимодополняющий эффект и к концу XX века действовали параллельно. Однако та польза, которую передача технологий по одному из трех каналов приносила или не приносила экономическому развитию страны-реципиента, как правило, зависела от того, имела ли эта страна существенный запас собственных технологических знаний и развитую образовательную систему.

Ближе к концу XX века появился четвертый канал переноса технологий – инвестиции компаний, в первую очередь многонациональных, в связанную с инновациями деятельность за рубежом. Во многих случаях этот четвертый канал предполагал создание на зарубежном рынке собственного подразделения, занимающегося НИОКР. Еще одним способом наладить отношения между фирмами в сфере инноваций было заключение соглашений и выстраивание альянсов. Из статистики следует, что большую часть инвестиций в НИОКР за рубежом компании тратили на приспособление своей продукции к особенностям местного рынка. Наряду с этим, развертывая научно-исследовательскую деятельность за рубежом, они рассчитывали как можно ближе придвинуться к иностранным научно-инновационным центрам (centers of excellence), в первую очередь иностранным университетам, которые занимались производством определенных типов знаний или создавали инновационные технологии. Наконец, чтобы сотрудничать с зарубежными фирмами в производстве или продвижении новых видов продукции, местные компании выстраивали совместные предприятия. Несомненно, что переносом технологий дело не ограничивалось. Благодаря зарубежным инвестициям в НИОКР местные фирмы также получали богатые возможности перенимать методы управления инновациями и опыт ведения исследовательской деятельности.

Где и почему инновации и перенос технологий ускорили капиталистическое развитие в глобальном контексте

Цель настоящей главы, как и всего тома, – объяснить, как капитализм распространялся по земному шару. Соответственно, основная задача настоящей главы – выяснить взаимосвязь между инновациями, процессом переноса технологий и тем, насколько больших темпов экономического роста удалось достичь капиталистическим и некапиталистическим странам, пытавшимся использовать новые технологии. В особенности интересен вопрос: почему странам, изначально отстававшим от экономических и технологических лидеров, удалось или не удалось сократить разрыв в уровне дохода и производительности по сравнению с ведущими странами? Иными словами, повлиял ли, и если повлиял, то как, научно-технический прогресс и международное движение технологий на «догоняющее» развитие?

Как мы покажем ниже, в разные периоды инновации способствовали догоняющему росту в разной степени, и этот эффект часто зависел от политических и экономических тенденций более общего порядка. Вместе с тем способность экономик-последователей сократить дистанцию в уровне дохода по сравнению со странами-лидерами в значительной степени зависела от того, удавалось ли им развить институты, которые бы обеспечивали инвестиции в знания и человеческий капитал.

Новые технологии и рост империй

Если верно, что импульс к развитию инноваций способствовал росту капитализма, то столь же верно, что и сами технологии, в том числе военные, оказали мощное влияние на процесс распространения капитализма в мире. Инновации в военной промышленности, судостроении и средствах связи в XIX веке облегчили империалистическую экспансию европейских стран, эксплуатацию природных ресурсов в колониях и торговлю сельскохозяйственной продукцией (в нее включились Россия, Северная Америка и Австралия). Хотя, создавая и совершенствуя новые оружейные технологии, европейским странам в XIX веке становилось заметно проще расширять сферу своего политического влияния, постепенное перетекание этих технологий к остальным странам, в том числе и тем, которые в середине XIX века и были объектом усилившихся имперских притязаний, также сдвигало баланс сил. Одна из самых ярких иллюстраций – поражение российского флота в Цусимском сражении в 1905 году. Как показано ниже, Японии удалось быстро внедрить и в совершенстве освоить современные методы проектировки и строительства военно-морских судов благодаря тому, что она прошла через сложные институциональные преобразования и перенимала западные технологии. Это позволило Японии запустить процесс догоняющего развития и ускорить индустриализацию.

Процесс догоняющего развития и перенос технологий в XIX – начале XX века

XIX век стал эпохой глобального распространения новых технологий (без них индустриализация была бы невозможна), а также вовлечения новых стран в процессы производства этих технологий. Не было такой части мира, куда бы в значительных объемах не проникали новые технологии, однако далеко не везде это дало большой результат. С одной стороны, некоторые крупные страны, в первую очередь Индия и Китай, находившиеся в начале XVIII века на схожем уровне с Европой, начали от нее быстро отставать. Другие крупные страны, в том числе бывшие колонии, такие как Бразилия, ввозили технологии, но не смогли запустить быстрое промышленное развитие. С другой стороны, независимые страны Европы и Азии (Германия, Франция, малые европейские страны, а позднее Япония) и колонизированные территории (США, Канада и Австралия) умело воспользовались международными потоками технологий, чтобы подняться до уровня промышленно развитых стран. Несмотря на огромные размеры, независимость и ресурсное изобилие, почти никаких выгод из значительного ввоза технологий в этот период не извлекла Россия.

Таким образом, хотя доступ к передовым промышленным технологиям получили все перечисленные государства, одного этого оказалось недостаточно, чтобы запустить бурное развитие. Так как, внедряя импортные технологии, страны-последователи добились очень неоднородных результатов, можно заключить, что институты, связанные с производством знаний, составляют необходимую предпосылку и для развития новых технологий, и для их использования. К таким институтам относятся массовое образование, система подготовки технических кадров, научные сообщества и система защиты интеллектуальной собственности. В совокупности они облегчают приобретение, приспособление и использование технологий. Общее правило гласит, что успехов добивались те страны, которым удалось выстроить и укрепить такого рода потенциал и институты. Государства, которым этого не удавалось сделать, терпели неудачу.

Несмотря на авторитарную политическую систему и полуфеодальное сельское хозяйство, в 1840-е годы Россия смогла вступить на путь быстрого создания промышленности за счет импорта машин из Британии. В 1860-е и 1870-е годы предприниматели импортировали технологии уже не только из Британии, но и из Германии, благодаря чему российский капитализм стал делать крупные шаги в развитии. Железные дороги, построенные государством, помогли создать обширный внутренний рынок промышленных товаров, быстро нарастить сельскохозяйственный экспорт и обеспечили обширный спрос на сталь, вагоны и другие капитальные товары. Импорт средств производства, а также бурный поток частных инвестиций из Германии, Британии, Франции и Бельгии способствовали проникновению иностранных технологий в российскую промышленность. В ряде случаев сочетание иностранных технологий и более качественного природного сырья позволило российским фабрикам выйти на более высокий уровень производительности, чем у более передовых в техническом плане предприятий в Западной Европе. Тем не менее гораздо более низкий уровень государственных вложений в образование всех ступеней, а также сохранение громадного и отсталого сельского хозяйства привели к тому, что ввоз иностранного капитала и технологий вызвал лишь очень скромные преобразования.

Китай в докапиталистическую эпоху заложил грандиозный пласт научных и технологических знаний, равно как и технических достижений, в том числе воплотив широкомасштабные инженерные проекты огромной сложности[45]. Однако к середине XIX века в китайской экономике выделились два замкнутых сектора: один сектор состоял из небольшого числа промышленных отраслей, располагался на побережье, был ориентирован на экспорт и широко применял западноевропейские технологии; другой сектор был представлен обширными сельскими регионами внутреннего Китая, которые по-прежнему вели натуральное хозяйство. Многие прибрежные города, где индустриализация зашла дальше всего, к примеру Шанхай, по сути, находились в колониальном подчинении у различных европейских держав и имели статус «открытых портов», в которых иностранцы обладали всевозможными торговыми привилегиями (Maddison 2007: chap.3). Таким образом, в Китае в XIX веке, как и в России, перенос технологий влиял лишь на развитие промышленного сектора, ограниченного небольшим числом отраслей и регионов, в первую очередь прибрежными городскими центрами.

Как и Россия, Бразилия в XIX веке закупала промышленные технологии у Великобритании и Соединенных Штатов. Это происходило по мере увеличения доли промышленности в бразильской экономике, в основном сохранявшей сельскохозяйственную и добывающую направленности[46]. В ходе XIX века в Бразилии развивались немногочисленные текстильные фабрики, железоплавильные заводы, железнодорожный транспорт и электроэнергетика. При этом местные технические знания практически не задействовались, а «большинство отраслей» полагалось на импортные технологии, особенно в текстильной промышленности, экономическое значение которой сохранялось вплоть до 1930-х годов[47]. Хотя Бразилии удавалось перенимать и внедрять зарубежные технологии для развития новых отраслей, этот процесс переноса не оказал большого влияния на отраслевую структуру ее экономики, которая, как и экономика Китая и России, по-прежнему ориентировалась в основном на производство сырьевых товаров. Одного доступа к технологиям было мало, чтобы переместить бразильскую экономику на новую колею экономического развития, невзирая на появляющиеся в стране зачатки промышленности.

Наконец, крупным получателем зарубежных технологий в середине XIX века выступала колониальная Индия. В начале XIX века индийская паровая энергетика, железоделательное, металлообрабатывающее и текстильное производство основывались на технологиях, импортированных из Великобритании. Однако с укрупнением аппарата колониальной администрации начали расти частные инвестиции британских фирм в индийское текстильное производство, добычу полезных ископаемых, металлургию, а впоследствии – в выработку паровой энергии. К началу 1870-х годов 12 % экспорта компании братьев Платт, крупнейшего производителя текстильного оборудования, приходились на Индию. Несмотря на богатую историю местной чугунной и сталелитейной промышленности, британская колониальная администрация спонсировала проекты по переносу технологий из самых различных стран, в том числе из Швеции. В частности, британские власти попытались привить на железоделательном заводе в Бурвани, штат Мадхья-Прадеш, шведскую технологию изготовления железа с применением древесного угля, для чего на завод привлекли трех шведских инженеров. Тем не менее, как отмечают Бирчелл (Birchal 2001), аф Гейерстам (af Geijerstam 2004), Хедрик (Headrick 1988) и другие авторы, этот масштабный процесс вложения иностранных инвестиций и переноса технологий не оказал большого влияния на промышленное развитие Индии.

Причина, по которой привлечение иностранных технологий не оказало большого влияния на экономическое развитие Индии в XIX веке, по-видимому, в меньшей степени связана с масштабом применения или вариантом технологий, импортированных индийскими и британскими промышленниками или колониальной администрацией. Скорее, это связано с влиянием британского колониального правления на развитие внутренних индийских институтов и политикой низких таможенных пошлин на импорт тканей из Британии, которая действовала вплоть до начала 1920-х годов (Headrick 1988; Maddison 2007)[48].

Иначе развивались события в ряде регионов Европы. Хотя туда технологии передавались через те же каналы, что и в Бразилию, Индию и Китай, в них индустриализация XIX века стала синонимом стремительного технологического развития. Северные страны Европы, Швейцария, Бенилюкс и такие регионы, как Эльзас (его национальная принадлежность оставалась неопределенной до середины XX века) развивались за счет импортных технологий, в частности оборудования для металлообработки и текстильного производства. Причина, по которой эти регионы смогли развить свою промышленность на основе заимствованных технологий, в отличие от стран, речь о которых шла выше, состояла в том, что в их системе образования и профессионального обучения произошли крупные изменения. На примере Северной Европы, прошедшей в середине XIX века путь от нищеты к благосостоянию, можно увидеть, какую роль играют институциональные факторы в индустриализации, основанной на переносе технологий.

В конце XIX – начале XX века в результате технического прогресса, а также увеличения спроса на промышленное сырье, богатые природными ресурсами Норвегия и Швеция стали привлекательными для инвестиций со стороны как собственных, так и и иностранных фирм. Благодаря этим вложениям в Скандинавию проникли передовые технологии, часто претерпевавшие дальнейшую переработку в руках местных фирм и предпринимателей. Инновации в сфере электроэнергетики и в ряде промышленных процессов позволили использовать природные условия Скандинавии для экспорта на внешние рынки. В Норвегии гидроэнергетика стала ценным источником энергии для таких отраслей, как электрохимия и выплавка алюминия (Moen 2009). Применение богатых водных ресурсов Норвегии для выработки электроэнергии облегчалось благодаря существенному притоку капитала и технологий в страну, а также благодаря важным открытиям местных ученых и инженеров в области электрохимии. Среди них были Кристиан Биркеланд, профессор Университета Осло, и Самуэль Эйде, которые вместе основали компанию Norsk Hydro, занимавшуюся производством удобрений и других продуктов электрохимической промышленности.

Схожим образом Швеция смогла использовать для развития промышленности свои запасы фосфористого чугуна – их выгодная эксплуатация стала возможна после открытия в 1870-х годах процесса Гилкриста – Томаса[49], – и другие природные ресурсы страны. Также Швеции удалось извлечь пользу из зарубежных инвестиций и достижений все более многочисленных местных изобретателей и предпринимателей (Sandberg 1979). Нововведения в процессах производства целлюлозы и бумаги, а также в изготовлении спичек позволили освоить богатые лесные ресурсы страны, прибыльно экспортируя продукцию из древесины. В конце XIX века на базе инновационных процессов в электротехнической и инжиниринговой отрасли образовались крупные шведские концерны: Alfa-Laval, Ericsson, ASEA и SKF. Они завоевали важные позиции на экспортных рынках и стали одними из первых многонациональных корпораций (Edquist and Lundvall 1993).

Способность всех трех скандинавских экономик задействовать технологии из иностранных источников, быстро внедрить инновации, созданные у себя, и разработать новые виды продукции и технологические процессы объяснялась тем, что они создали разветвленную инфраструктуру начального и среднего образования, которая к началу XIX века проникла во все уголки региона (Sandberg 1979). К началу XX века, помимо вложения средств в начальное и среднее образование, скандинавские государства стали выделять все больше и больше ресурсов на систему профессионального технического обучения в университетах и иных институтах высшего образования. Кроме того, они начали наращивать расходы на исследования в области техники в тех промышленных отраслях, которые, с их точки зрения, имели долговременное экономическое значение. Иными словами, в тот период в Скандинавии одним из важнейших ресурсов стал человеческий капитал, использование и развитие которого осуществлялось благодаря государственным и частным инвестициям. Однако помимо системы образования скандинавские страны создали и целый ряд дополнительных институтов, связанных со сферой знаний. К числу последних относятся инженерные сообщества, система высшего отраслевого образования (в частности, образование в сфере добычи полезных ископаемых), система интеллектуальной собственности (включая оригинальные формы патентования, разрешавшие использовать патенты иностранных государств), нормы регулирования, способствовавшие притоку квалифицированного труда, командировки специалистов за рубеж (в том числе спонсируемый государством промышленный шпионаж), а также участие в международных выставках (Bruland 1989; Bruland and Smith 2010).

Первый пример успешного догоняющего развития среди крупных стран Азии продемонстрировала в XIX веке Япония. Когда в 1853 году коммодор Военно-морских сил США Мэтью Перри насильно «открыл» Японию, стало еще очевидней, насколько сильно она отставала в военном отношении от стран Запада[50]. Поэтому после реставрации Мэйдзи в 1868 году японская политическая элита начала всесторонне развивать промышленность страны, в том числе поддерживая перенос технологий и финансируя образование. В конце XIX века начальное и среднее образование в Японии сделало большой шаг вперед: доля учащихся в начальной школе мальчиков выросла с 46 % в 1875 году до 99 % в 1904 году, доля девочек – с 17 % до 96 %. Таким образом, рост важнейшего фактора промышленного развития, образованной рабочей силы, происходил благодаря инвестициям государства. Кроме того, пригласив из-за рубежа экспертов, японское правительство в 1874 году основало Инженерный колледж, ставший впоследствии краеугольным камнем в фундаменте Императорского университета (предвестника Токийского университета). Этот колледж, наряду с колледжами, появившимися позднее, выпустил многих предпринимателей, которые сыграли видную роль в японской индустриализации конца XIX – начала XX века.

Режим Мэйдзи напрямую вкладывал средства в создание предприятий в таких стратегически важных отраслях, как судостроение, выплавка стали, угледобыча и текстильное производство, приглашая иностранных экспертов для консультаций по вопросу об использовании импортных технологий во всех этих отраслях. К концу XIX века многие предприятия, находившиеся в государственной собственности, были проданы японским частным предпринимателям, хотя сталелитейная промышленность оставалась при этом отраслью с существенным участием государства в силу своего военного значения[51]. Значительную долю продукции многих из этих ранних промышленных предприятий потребляло военное ведомство. Это говорило о том, насколько тогда были важны военные мотивы в развитии японской промышленности[52]. На долю военных заводов выпадала существенная доля импорта иностранных технологий, и они выполняли функцию плацдарма для подготовки обширной армии промышленных рабочих и технических специалистов, которые после Русско-японской войны 1904–1905 годов перешли на частные заводы. Кроме того, перед Первой мировой государством был учрежден ряд государственных исследовательских лабораторий, в том числе в 1900 году – Институт промышленных исследований, а также увеличено число университетов и профессиональных училищ.

Поскольку Япония могла опереться на этот фундамент, заложенный в XIX веке, в начале XX века она получила большие выгоды для развития своей промышленности благодаря ввозу иностранных технологий. Этот ввоз осуществлялся путем инвестиций таких крупных иностранных корпораций, как General Electric и Western Electric из США, в японские фирмы, работавшие в целом ряде отраслей от связи до электротехнической промышленности. Беспримерное экономическое развитие, которого Япония достигла в последние десятилетия XIX века и первые десятилетия XX века, уступало по силе разве лишь стремительному росту Японии после 1945 года. ВВП Японии в период с 1885 по 1914 год удвоился, причем 70 % роста выпуска в добывающей и обрабатывающей промышленности объяснялись ростом совокупной производительности факторов производства. Как отмечалось выше, успешное догоняющее развитие Японии позволило ей сначала бросить военный вызов России, а затем нанести ей поражение в ходе Русско-японской войны начала XX века.

В России, где в царское время индустриализация осталась в лучшем случае незавершенной, после революции, в 1920-е и 1930-е годы, наступил новый этап промышленного развития. И если этот «некапиталистический эксперимент» догоняющего развития и имел успех, то куплен он был ценой громадных человеческих жертв и ущемления свобод. Вместе с тем, как указывал Саттон (Sutton 1968–1973) и другие авторы, развитие социалистической экономики в СССР в значительной степени обеспечивалось импортом технологий и технических ноу-хау из Северной Америки и Европы. Хотя СССР вкладывал значительные средства в НИОКР – по расчетам Льюиса (Lewis 1979), 0,6 % ВВП в 1935 году, тогда как в США этот показатель в 194° году оценивался лишь в 0,35 % от ВВП, – советские исследования проводились централизованно, в работавших независимо друг от друга исследовательских институтах, имевших слабые связи как с университетами, так и с промышленными предприятиями. Можно согласиться, что эти крупные инвестиции в НИОКР облегчали перенос и внедрение импортных технологий. Однако, как пишет Льюис (Lewis 1979), в отличие от западных стран, где НИОКР происходили внутри крупных корпораций, в СССР исследовательская работа и применение ее результатов на практике были оторваны друг от друга – что снижало эффективность советских НИОКР. Эти слабые связи между НИОКР, финансируемыми государством, и производством, находящимися под контролем государства, препятствовали инновациям в СССР и его странах-союзницах по Варшавскому договору.

Выше мы отмечали: несмотря на широкое распространение технологий, в разных странах это дало очень неоднородные результаты с точки зрения экономического роста. Что приводило к успеху или, наоборот, неудачам в догоняющем развитии? Более или менее ярко выраженный успех, которого удавалось достичь странам-последователям, импортировавшим технологии, отражает тот факт, что развитие технологий и их применение требуют определенного ресурса знаний. Он, в свою очередь, формируется благодаря специальным институтам, работающим на приобретение, подгонку и применение технологий. Те страны, которые либо не имели, либо лишились этого потенциала в сфере знаний, а также институтов, его укрепляющих, потерпели неудачу. Наоборот, успех ждал те государства, которые смогли выстроить и усилить этот потенциал и институты.

Догоняющее экономическое развитие в послевоенный «Золотой век», 1945–1973: успехи и неудачи

Экономическое восстановление Японии и догоняющее развитие в Восточной Азии после 1945 года

Восстановление промышленности после 1945 года, опять же, происходило в русле целенаправленной политики государства по переносу технологий и созданию инноваций. В Японии на долю центрального правительства приходилась меньшая доля совокупных инвестиций в НИОКР, чем в США и многих европейских странах. Однако благодаря большому, развитому и большую часть времени защищенному протекционистскими мерами внутреннему рынку японское правительство успешно привлекало иностранные технологии посредством лицензий и прямых иностранных инвестиций американских и европейских фирм. И эта стратегия доказала свою эффективность в самых разных отраслях от литья стали до выпуска полупроводников и компьютеров. Также японское правительство помогало фирмам-конкурентам объединить усилия в сфере НИОКР. Это позволяло легче усваивать и распространять на внутреннем рынке технологии, взятые за рубежом. Наконец, хотя эффективность такой политики далеко не очевидна, правительство осуществляло умеренное «индикативное» планирование. В рамках этой политики, между прочим, в первые годы после войны было ограничено количество фирм в автомобильной отрасли. В результате к началу 1970-х годов японская экономика не только полностью восстановилась, но прошла через глубочайшую перестройку.

И хотя догоняющее экономическое развитие Японии послевоенного времени началось не на ровном месте, а на основе мощных технологий и институтов (к примеру, широкое начальное и среднее образование, о котором говорилось выше), заложенных еще в XIX веке, пример Страны восходящего солнца оказался заразительным. Скорость и масштаб достижений японской промышленности в послевоенный период, а также решение правительства опереться на сложное сочетание государственных и частных инвестиций, направленных на НИОКР и внедрение новых технологий, оказали большое влияние на политику все более многочисленного клуба азиатских экономик. Постепенно к этому клубу присоединились Южная Корея, Тайвань, Сингапур и, наконец, Китайская Народная Республика.

К началу 1980-х годов Южная Корея, Тайвань и Сингапур[53] достигли высоких темпов экономического роста, благодаря которым они покинули ряды «развивающихся стран с низким уровнем дохода». И силу, и значение догоняющего экономического развития восточноазиатских стран после 1960 года трудно переоценить. Достаточно красноречивую сравнительную статистику приводит Уэйд (Wade 1990). Он отмечает, что еще в 1962 году Южная Корея после военных разрушений начала 1950-х годов по уровню душевого ВНП находилась на 99 месте в мире. Ступенью ниже стоял Судан, ступенью выше – Маврикий. Тайвань по уровню душевого ВНП находился на 85 месте в мире, на одну строчку выше страны, которая теперь называется Республикой Конго.

Объединяло все три азиатские экономики то, что в основе их стремительного роста лежало привлечение технологий из богатых стран. По типу экономической политики они и различались между собой, и – в большей или меньшей мере – отличались от Японии. Во всех трех странах правительство вкладывало громадные суммы в начальное и среднее образование, чтобы увеличить массу грамотного населения, а Тайвань и Южная Корея, помимо этого, стремительно расширяли сферу высшего образования. Накопление человеческого капитала, следовательно, играло ключевую роль в стратегии промышленного роста каждой из трех стран – так же, как и в Японии и странах Скандинавии в XIX веке.

Но если вынести за скобки это фундаментальное и решающее сходство, то можно увидеть, что в области импорта технологий эти три промышленно развивающиеся экономики Азии проводили очень разную политику, и причиной тому были экономические и политические различия. Южная Корея применяла стратегию избирательной защиты внутреннего рынка, покупки лицензий на технологии и ввоза капитальных товаров. Это сочеталось с масштабным вмешательством государства в финансовую сферу с целью помочь развитию гигантских промышленных конгломератов – чеболей. По замыслу авторов южнокорейской экономической политики, чеболи, в свою очередь, должны были выполнять жесткие целевые ориентиры по экспорту, что накладывало на их деятельность определенную конкурентную дисциплину. С другой стороны, Тайвань следовал экономической политике финансовой либерализации, с помощью которой ему удалось вдохнуть жизнь во внутренний рынок капитала и открыть широкое поле для многочисленных мелких фирм, специализирующихся на том или ином обрабатывающем производстве. Южная Корея и Тайвань проводили в целом похожую политику государственных инвестиций в институты НИОКР, за счет которой удавалось устранить институциональный разрыв между промышленными фирмами, действующими на внутреннем рынке, и каналами фундаментальных и прикладных исследований за рубежом. В рамках этой политики были учреждены Корейский институт науки и технологий и Институт промышленных технологий и исследований и Тайване.

Среди этих экономик Сингапур сохранял наибольшую открытость для иностранных инвестиций. Он сочетал их с вложениями в национальную систему высшего образования, что создавало эффективный канал переноса передовых промышленных технологий из-за рубежа.

Провал догоняющего развития за пределами Восточной Азии в период «золотого века»

Сравнительная статистика, приведенная выше в связи с догоняющим экономическим развитием в Азии, с одной стороны, указывает на удивительно быстрый рост восточноазиатских стран в последующие десятилетия, а с другой – подчеркивает, сколь провальным был путь тропической Африки. Если брать мировую экономику в целом, то в период с 1950 по 2000 год произошла настоящая «Великая конвергенция», которой сопутствовало торможение развития в Латинской Америке, Северной и тропической Африке, Восточной Европе (Dowrick and De Long 2003). Те страны, которые в межвоенный период начали нагонять по уровню дохода промышленно развитые экономики, теперь оказались среди отстающих, тогда как западноевропейские страны, в межвоенный период отдалившиеся от США по уровню доходов, теперь стремительно росли и сокращали дистанцию.

Сыграл ли процесс технологических инноваций какую-либо роль в грустной судьбе столь многочисленной группы стран, объединенных под общей вывеской «Третий мир», – вывеской, которая к концу XX века уже начала маскировать значительные различия по уровню экономического роста внутри этой группы? Как отмечалось выше, степень, в которой технологические инновации способны облегчить догоняющее развитие, зависит от способности страны-последователя эффективно и продуктивно перенимать и приспосабливать технологии из внешних источников. Примеры стран Латинской Америки, Европы и Азии XIX–XX века, рассмотренные выше, показывают, что существенные внутренние инвестиции в человеческий капитал, образовательную инфраструктуру и создание конкурентоспособных фирм являлись необходимой предпосылкой для успешного догоняющего развития. Та или иная степень нехватки внутренних инвестиций или отсутствие тех или иных компонентов политики обусловили провал догоняющего развития в странах Третьего мира за пределами Восточной Азии во второй половине XX века. К провалу вели неразумные решения в области экономической политики, особенно упор на импортозамещение во многих странах Латинской Америки и использование государственных предприятий в капиталоемких отраслях во многих странах Африки южнее Сахары, получивших после войны независимость.

Учитывая, какое важное место занимало сельское хозяйство во многих странах, не добившихся успехов на пути догоняющего развития, столь же негативное политическое воздействие оказали импортозамещение и квазисоциалистическое планирование. Они, как правило, создавали в сельском хозяйстве относительно неблагоприятные условия для повышения производительности и инноваций, вне зависимости от того, был этот процесс основан на внутренних инновациях или на переносе технологий извне. Неблагоприятные условия часто включали и сокращение государственных инвестиций в сельскохозяйственные НИОКР. Особенно это касалось Африки и Латинской Америки (в Бразилии, Индии и КНР в рассматриваемый период сопоставимого по масштабу снижения государственных инвестиций не было)[54]. Вследствие нехватки инвестиций и гражданской войны в таких молодых независимых государствах, как Заир и Уганда, система сельскохозяйственных исследований в 1980-е и 1990-е годы практически развалилась[55].

В конце XX века и первое десятилетие XXI века этим странам удалось до некоторой степени обратить вспять эти неблагоприятные тенденции и ускорить свой рост. Отчасти укрепление их позиций произошло благодаря бурному росту сырьевых цен, вызванному стремительным ростом крупных развивающихся экономик, таких как Бразилия, Индия и КНР. Усиливающийся приток иностранных инвестиций из этих стран также положительно сказался на многих некогда отстававших экономиках Африки и Латинской Америки. И это привело к тому, что страны с низким уровнем дохода «перескочили» через целое поколение коммуникационных технологий, сразу перейдя к интернету и беспроводным средствам связи. По данным Всемирного банка, к 2003 году уровень проникновения беспроводной телефонной связи в развивающихся странах был почти таким же, как в странах с высоким уровнем дохода в 1995 году[56]. Стремительное распространение этих технологий в странах с низким уровнем дохода открывало дорогу для важных инноваций в сфере финансовых услуг и сфере сбыта сельскохозяйственной продукции. Однако во многом продолжительный период слабого экономического роста в этих странах был вызван политикой их правительств. Они оказались не способны обеспечить государственные капиталовложения, необходимые для переноса технологий извне, и в связи с этим не могли помочь инновациям и повышению производительности в сельском хозяйстве, а также создать более конкурентную среду для промышленных предприятий.

Провал догоняющего развития некапиталистического типа: Советский Союз и страны Варшавского договора, 1973–1989 годы

Пожалуй, высшей точки своего политического, экономического и военного влияния Советский Союз достиг в 1950-е годы – после революции в Китае и испытания первой советской атомной бомбы в 1949 году. Обретя политический контроль над большей частью Восточной Европы, а также оказывая техническую и экспертную помощь новым властям КНР, СССР распространил советскую систему НИОКР в такие страны, как Польша и Венгрия, уже имевшие устоявшуюся систему университетов и исследовательских институтов – как правительственных, так и на основе частных промышленных предприятий. В Восточной Европе и КНР укоренилась базовая модель, не предполагавшая тесной связи между государственными исследовательскими институтами с одной стороны и университетами и промышленностью – с другой. По всей видимости, это оказало на производительность гражданских отраслей экономики то же воздействие, что и в СССР. Советская система НИОКР всегда с большим трудом решала задачу обмена технологиями и знаниями между исследовательскими институтами и промышленными предприятиями, и, оказавшись в орбите советского влияния, новые страны столкнулись с той же проблемой.

Глобальное замедление роста производительности после 1973 года особенно сильно сказалось на восточноевропейских экономиках с системой централизованного планирования, и без того отстававших от благополучного общества потребления на Западе. Хотя правительства и фирмы капстран поставляли многим восточноевропейским экономикам все большие и большие займы и инвестиции, технологии с Запада проникали в гораздо меньших объемах и не оказали на уровень доходов большого влияния. Экономическая и технологическая стагнация, поглотившая и сам Советский Союз, в конечном итоге привела к распаду Варшавского договора и концу холодной войны в Европе. И в бывшем Советском Союзе, и в Восточной Европе после окончания холодной войны встал вопрос о реконструкции национальных систем НИОКР, которые до сих пор были организованы централизованно на основе лабораторий отраслевых исследований и научно-исследовательских институтов и не имели тесных связей ни с университетами, ни с отдельными фирмами. Чтобы взяться за решение этой проблемы, потребовалось больше десятилетия. На схожий вызов – реорганизовать и реконструировать систему, – с несколько большим успехом ответил КНР, пойдя по пути экономической либерализации. Во всех этих странах произошло резкое снижение государственных расходов на исследовательскую деятельность, проводимую в стенах академий и НИИ, в то время как поддержка НИОКР на базе университетов и отдельных фирм повышалась очень слабо.

Заключение

Взаимодействие между технологическими инновациями и распространением капитализма по земному шару в период после 1848 года – это сложный исторический процесс, и данную главу следует рассматривать скорее как беглый обзор основных сюжетов, а не как всеобъемлющее изложение. Ключевое место в нашей аргументации занимает следующий тезис: присущий капитализму динамизм технологического развития – это результат взаимодействия между рыночной конкуренцией и государственной политикой. Соперничество между компаниями двигало вперед инновации, облегчало перенос технологий из одной страны в другую по мере того, как фирмы искали новые рынки сбыта за рубежом и, выходя на них, решали новые технические задачи, а также способствовало проникновению технологий к потребителям. Оно помогло сложиться главной особенности современного капитализма, а именно, – организованной системе производства и потребления знаний. Формализация НИОКР на уровне отдельных фирм, в ходе которой обособились подразделения, занимавшиеся поиском технологических решений для корпоративных задач, внесла важные изменения в структуру инновационного процесса. С течением времени появление новых институтов такого рода приобретало все большее значение, играло все большую роль и оказало влияние на процесс роста капиталистических фирм. Вместе с развитием организованных НИОКР на уровне компаний расширялась исследовательская деятельность в институтах, составлявших институциональную инфраструктуру, в том числе в университетах и государственных лабораториях.

Но, как следует из самого термина «институциональная инфраструктура», развитие инноваций в капиталистической экономике предполагало нечто большее, чем просто приобретение знаний на уровне отдельных фирм. Свои организационные формы, внешний облик и механизмы координации капиталистическая экономика приобретает благодаря национальному государству. И по крайней мере с XIX века государство играло важную роль в поддержании и продвижении процесса инноваций, не только выделяя финансирование и разрабатывая нормы регулирования, но и выстраивая более широкую институциональную среду, о которой говорилось выше. На ранних этапах капитализма правительства создавали экономические институты, формулировали заказ на новые технологии, помогали осваивать новые территории, менять облик городов и образовывать население. Эти функции выполнялись с такой непреложностью и настолько повсеместно, что уже с самого начала индустриализации капиталистическая экономика не была просто рыночной. В ней власти всегда влияют на НИОКР и создание инноваций, как в государственном, так и в частном секторе. Это влияние сказывалось уже на заре промышленной капиталистической экономики, однако с тех пор оно существенно возросло.

Поскольку правительства разных промышленно развитых или развивающихся стран в последние 150 лет поддерживали инновации в разной степени, возникли различные подходы к инновациям в рамках капитализма. «Триумф капитализма», наступивший после 1989 года, ни в коем случае нельзя считать победой какой-либо одной модели политики или одной схемы институтов. На самом деле он отражал возникновение самых различных вариантов институциональной инфраструктуры, поддерживающей конкуренцию и капиталистический процесс инноваций. Глобальное распространение капитализма ни в коей мере не устранило устойчивых различий между промышленно развитыми и развивающимися странами в том, как они финансировали инновации и какие институциональные и политические характеристики имели их «национальные системы инноваций».