Помоги проекту - поделись книгой:
Это утверждение касается полевых работ и, с некоторыми оговорками, – животноводства, но не обработки сельскохозяйственного сырья. В своей основе это промышленная деятельность, поэтому технический прогресс, связанный с расширением масштабов производства, начавшийся в XIX веке, был для нее выгоден. Внедрение машин на паровом двигателе позволяло сокращать затраты, а в некоторых случаях, например в виноделии или в получении шелка-сырца, – повышать качество конечного продукта. Однако для этого требовались глубокие изменения в институтах, лежавших в основе организации мирового сельского хозяйства. Лишь небольшое число хозяйств имело достаточный объем производства, чтобы прибыльно применять современные машины. К ним относились сахарные плантации на Кубе – их владельцы в ряде случаев проводили внутреннюю железную дорогу, чтобы обеспечить быструю перевозку тростника, который необходимо давить в течение нескольких часов после сбора (Dye 1998). В XIX веке владельцы элитных виноградников в Бордо вкладывали деньги в собственные винодельные заводы, нанимая их бывших владельцев в качестве работников с высокооплачиваемым долгосрочным контрактом (Simpson 2012). Они считали, что необходимо контролировать все стадии процесса производства, чтобы производить вино высшего сорта. Все это, однако, были исключения из правила: в подавляющем большинстве случаев экономия на масштабах обработки не перевешивала транзакционные издержки, связанные с высокой концентрацией, и потери от слабого надзора. Минимальный объем продукции, необходимый для механической обработки, достигался либо с помощью покупки подлежащего переработке сырья на рынке, вместо его производства собственными силами (к примеру, покупка вина вместо винограда), либо путем создания производственных кооперативов.
Приобретение сырья на рынке – это идеальный выход, если его качество легко оценить до обработки. В Европе земледельцы отправляли зерновые на рынок и пользовались чужими мельницами для своего потребления начиная со Средних веков. В случае со скоропортящимися продуктами такой вариант не подходит из-за проблем с координацией. К примеру, для производства хорошего масла или вина высокое качество молока или винограда обязательно, однако оценить его заранее очень трудно и на это уходит слишком много времени – так было и в те времена, и сейчас. С другой стороны, чтобы получить молоко или виноград высшего сорта, нужно вложить инвестиции (например, закупить породистое стадо), а на них земледелец пойдет только в случае, если обрабатывающая фирма даст гарантии, что при покупке признает за продуктом высшее качество. Решить эту проблему можно, если между фермером и обрабатывающей фирмой заключен долгосрочный контракт, по условиям которого фирма обязуется приобрести всю продукцию, но только в том случае, если она соответствует некоему заранее установленному минимальному стандарту качества, а также обязуется предоставлять технические консультации, зерно и т. д. Подобные контракты распространились во многих развитых странах: в 2007 году на их долю приходилась примерно одна шестая всех контрактов в Соединенных Штатах. Однако это решение сопряжено со значительными транзакционными издержками и требует эффективной судебной системы для разрешения споров. Кроме того, фермер может опасаться монопсонии, то есть монополии одного покупателя (см. параграф «Мягкое государство» ниже). А потому самым распространенным способом решить проблему координации было создание фермерских кооперативов.
Хотя первые такие предприятия относятся к началу XIX века, главные институциональные инновации были осуществлены в 1880-е годы датскими производителями молока. К этому их подтолкнуло изобретение машины для получения молока – центробежного молочного сепаратора, который, согласно недавним оценкам, позволял осуществлять сепарацию на 10–20 % эффективнее, чем традиционный метод (Henriksen, Lampe, and Sharp 2011). Члены кооператива обязывались передать весь надой кооперативу, который имел право не принимать молоко, если оно не соответствовало стандартам качества. Сам факт наличия кооператива в данной местности препятствовал созданию там промышленных компаний и за отсутствием альтернативного покупателя фермерам приходилось поставлять молоко высокого качества и не обманывать. С другой стороны, все прибыли кооператива доставались фермерам и они не сомневались, что получат полную отдачу от своих вложений в породистых коров. Кооперативные маслобойни моментально завоевали успех в стране. За несколько лет их торговая марка («Датское масло») стала известна каждой семье, а сама Дания превратилась в главного поставщика масла в Европу, вытеснив с британского рынка Ирландию. Ирландские производители переняли датскую кооперативную модель лишь с задержкой и не в полном виде. Как показывают новые исследования, они не смогли сделать этого из-за слабой концентрации стад на данной территории, не оправдывавшей применение техники (то есть из-за недостаточного предложения молока), низкой доли ферм средних размеров и высокого уровня социальных конфликтов (O’Rourke 2007). В начале XX века датскую модель приспособили, пусть и с некоторым запозданием и не столь большими результатами, к производству вина, мясных изделий, а также фруктов и овощей. В последнем случае кооперативы осуществляют отбор, упаковку и сбыт продукции под своей собственной маркой (например, марка Sunkist в Соединенных Штатах). В конце XX века на долю кооперативов приходилось около половины всех продаж молока в Европейском союзе (до 94 % в Дании) и высокая доля продаж фруктов и овощей.
В Соединенных Штатах совокупные продажи кооперативов в период с 1915 по 2002 год в реальном выражении увеличились в восемь раз, достигнув 35_45 % от полного объема сельскохозяйственного производства. В наименее развитых странах, где потребность в производственных кооперативах острее всего, они добились гораздо меньшего успеха, несмотря на государственную поддержку. В научной литературе можно найти длинный список причин, которые могли привести к этому неудовлетворительному результату: высокая доля продуктов длительного хранения в совокупном выпуске; подверженность производственным шокам при отсутствии чрезвычайной помощи извне; высокая частота социальных и политических конфликтов; и последнее по порядку, но не по значению, – низкая обеспеченность социальным капиталом (Beltran Tapia 2012). В каждом отдельном случае важность каждого из этих фактов требует конкретного анализа.
Методы финансирования сельского хозяйства – формальные и неформальные
В сельском хозяйстве традиционного типа земледельцы обращались за кредитом в основном ради покупки потребительских товаров. Большой процент земледельцев обращался за займом на короткий срок, когда нужно было протянуть до следующего урожая, и еще больший процент обращался за долгосрочными займами, когда неурожай ставил их на грань голода. Причиной тому было отсутствие всяких форм государственной поддержки, кроме весьма специфического приходского пособия беднякам. Модернизация сельского хозяйства изменила характер спроса на кредит, но не уменьшила его. Повышение благосостояния фермеров и возросший доступ к субсидиям на национальном и международном уровне резко сократили спрос на чрезвычайный кредит, однако технический прогресс породил новые потребности в краткосрочном финансировании для покупки удобрений и в долгосрочном – для приобретения машин. Теоретически сельское хозяйство должно было извлечь немало выгод из развития банков, страховых компаний и других кредитных институтов. На практике же эти выгоды сильно сокращались из-за проблемы асимметричной информации, которая пронизывает сельское хозяйство сверху донизу (Banerjee and Duflo 2011). Как говорилось в предыдущем параграфе, производительность, а следовательно, и способность платить по долгам, зависят от обстоятельств, которые не поддаются контролю со стороны фермеров – например, от погоды и уровня цен. Поэтому у недобросовестного заемщика есть соблазн обмануть заимодавца. Сбор информации, необходимой для выявления надежных клиентов, обходится банку настолько дорого, что займы теряют всякую привлекательность. Сократить риски можно потребовав обеспечение в виде физических активов, но это дает доступ к кредиту только тем фермерам, у которых есть полные права собственности. А это значит, что доступа к нему нет не только у крестьян с традиционными правами собственности, но и у арендаторов, если у них нет согласия владельца земли. Кроме того, перспектива получить во владение семейное хозяйство и вести его дела для городского банка может выглядеть не слишком заманчивой, особенно в годы общего сельскохозяйственного кризиса. Поэтому банки и другие формальные финансовые институты заинтересованы выдавать кредиты свободно лишь заемщикам с большими и легкими для продажи активами, то есть только крупным землевладельцам. В итоге в традиционных обществах на долю институтов такого рода приходилась лишь очень небольшая доля сельскохозяйственных кредитов, к примеру лишь 2,5 % в Китае в 1930-е годы. Большинству земледельцев приходилось прибегать к услугам неформальных кредиторов – владельцев земли, местных ростовщиков, купцов и т. д., которые иногда заимствовали капитал у «формальных» институтов, зарабатывая на посредничестве немалые прибыли. Даже в 1970-е годы, согласно обширному исследованию Всемирного банка, на долю «неформальных» источников приходилось от 60 до 70 % всех кредитов в странах Азии, Ближнего Востока и Африки. Эти «неформальные» заимодавцы располагали гораздо большей информацией о том, кто из фермеров заслуживает доверия, поэтому могли избирательно подходить к каждому из клиентов. Надежных данных об уровне процентных ставок, которые они взимали, почти нет, однако величина свыше 100 % годовых встречалась нередко. Поэтому неудивительно, что «неформальные» кредиторы пользовались дурной славой лихоимцев, которые безжалостно эксплуатируют несчастных крестьян. Рэнсом и Сатч (Ransom and Sutch 1977) в своей знаменитой книге об американском Юге после Гражданской войны утверждали, что владельцы лавок имели монополию на выдачу кредитов и использовали ее, чтобы «финансово задушить» бывших рабов, не давая им тем самым выбраться из крайней нищеты. Существовала подобная монополия или нет, вопрос спорный, и, вообще говоря, одни лишь высокие ставки – это еще не достаточное свидетельство эксплуатации. Выдача займов крестьянам сопряжена с большими рисками. У них мало обеспечения и они подвержены одним и тем же видам шоков, поэтому местному неформальному кредитору почти невозможно диверсифицировать свой портфель. Тем не менее каковы бы ни были причины высоких процентных ставок, они мешали инвестициям и замедляли технический прогресс.
Одновременно происходил рост общего объема формального кредита, что, возможно, хотя бы отчасти компенсировало недостатки неформальных займов. В Индии доля формального кредита в общем объеме кредитования возросла с 7 % в 1950 году до 25 % в 1970 году и 60 % в 1981 году.
Это повышение было вызвано ростом сельского хозяйства, а также расширением полноценных прав собственности среди фермеров, хотя государственная поддержка, безусловно, также внесла свой вклад. С конца XIX века правительства стали создавать институты как для краткосрочного, так и – прежде всего – для долгосрочного кредитования земледельцев. Эти организации доказали свою эффективность в качестве каналов доставки в сельскую местность финансовых средств, хотя обходились они недешево. Коммерческие институты, пользовавшиеся государственной поддержкой, разорялись крайне часто. Более успешной оказалась деятельность организаций, созданных самими фермерами. Кредитные кооперативы в развитых странах имеют длительную традицию: первые институты такого рода были образованы в Германии в 1850-е и 1860-е годы. И с тех пор они получили широкое распространение, хотя и меньшее, чем кооперативы производственные. С другой стороны, в наименее развитых странах рост этих институтов был намного медленней, по крайней мере до недавнего расцвета микрофинансирования (в форме так называемых сельских банков[16]). По сравнению с «формальными» институтами кредитные кооперативы обладают явным преимуществом: земледельцы из одной деревни хорошо знакомы друг с другом и поэтому могут оценить кредитный риск, связанный с займами односельчанам – гораздо лучше, чем банковский клерк из города. В то же время кредитный кооператив крайне уязвим для внезапных шоков. Если по всем его членам ударяет одно и то же несчастье, например засуха, выжить кооператив сможет только прибегая к помощи внешних займодавцев. И действительно, уже на заре движения кредитных кооперативов они стали объединяться в региональные и национальные организации взаимной поддержки. Наконец, не так давно эти частные организации приобрели и формальные гарантии от государства.
Мягкое государство: защита потребителей и поддержка сельскохозяйственных исследований
Появление у государства в зрелой капиталистической системе нескольких новых задач сильно повлияло на развитие сельского хозяйства. В данном параграфе мы сосредоточимся на трех темах: защита интересов потребителей, политика в сфере конкуренции и поддержка научных исследований.
В большинстве доиндустриальных обществ задолго до появления капитализма современного типа правители оказывали помощь городским потребителям, хотя и исходили при этом, в первую очередь, из своих интересов. Они боялись голодных бунтов и поэтому старались обеспечить горожанам доступ к основным продуктам питания по умеренным ценам. Китайские императоры династии Цин создали обширную сеть государственных и местных зернохранилищ (Will and Wong 1991). В Европе центральные и местные органы власти использовали для поддержки целый ряд мер: вводили лицензию на куплю-продажу или полностью ее запрещали, приобретали или продавали зерно от имени города, устанавливали стандарты качества и цены на хлеб и другие продукты питания. В XIX веке эти старые формы регулирования исчезли. В Европе доверие к ним подорвали своей сокрушительной критикой деятели Просвещения, и во второй половине XVIII – первые десятилетия XIX века эти меры медленно были упразднены (Miller 1999; Persson 1999). В тот же самый период из-за усугубляющейся нехватки средств под угрозой закрытия оказались зернохранилища в Китае, и их работа окончательно прекратилась после восстания тайпинов в 1860-е годы. В XIX веке вопрос о защите городских потребителей встал с новой остротой: из-за низкой скорости транспорта, несовершенства методов консервации скоропортящихся продуктов и частой подделки качество пищи стало ухудшаться, и это создавало опасность для здоровья населения. Уже в 1856 году в США вступил в силу закон о минимальных стандартах качества молока, а в 1906 году был принят обширный закон о контроле качества мясных продуктов и закон о чистоте продуктов питания и лекарств. Эти нормы, нацеленные на улучшение качества пищи, непосредственно фермеров не затрагивали, поскольку они, как правило, продавали молоко и скот в хорошем состоянии. С другой стороны, эти нормы приносили фермерам пользу опосредованную, поскольку снижение риска порчи повышало спрос на свежую сельскохозяйственную продукцию и ее продажи. Кроме того, производители получали прямую выгоду от распространения законодательства о фальсификации на продукты, закупаемые ими в качестве сырья, – например, от введения закона о подделке семян в 1869 году и о подделке удобрений в 1894 году в Великобритании.
Поскольку рыночная доля отдельных хозяйств всегда оставалась пренебрежимо малой, антимонопольное законодательство никогда не затрагивало сельского хозяйства напрямую. Скорее, наоборот: фермеры добивались, чтобы государство ограничило конкуренцию на товарных рынках. Также они просили у государства помощи в борьбе с якобы имевшей место монопсонистической властью обрабатывающих фирм, торговцев и железных дорог, как и монополистической властью фирм, производивших их элементы затрат, – к примеру, поставщиков удобрений и владельцев складов. Для этого они пользовались лоббистскими методами, а в некоторых случаях и открыто вступали в политическую борьбу. В США фермеры составляли главную поддержку Народной партии, которая в 1890-е годы выступала за правительственный контроль над железными дорогами. Хотя фермеры и не добились на этом поприще успехов, они продолжали оказывать существенное политическое влияние на протяжении всей Эры прогрессивизма и в последующий период. В 1922 году им удалось добиться от конгресса принятия закона Кэппера – Волстеда, по которому сельскохозяйственные кооперативы исключались из-под действия статей антимонопольного законодательства. Французские производители вина пошли другим путем, и за ними устремились фермеры из других стран Западной Европы. В 1889 году виноделы из Шампани получили право закрепить наименование «Шампанское» за винами, произведенными в данной местности (система сертификатов о контроле подлинности происхождения,
Ключевое место среди мер государственной поддержки сельского хозяйства в XX веке занимали инвестиции в НИОКР. То, что одних только частных, ориентированных на прибыль инвестиций в немонополизируемые биологические инновации недостаточно, четко осознавалось с давних времен, и некоторые просвещенные землевладельцы старались восполнить этот недостаток. Гилберт[17] и Буссенго[18] разместили опытные сельскохозяйственные станции в своих поместьях в Ротамстеде в Англии (1843) и Бешель-броме во Франции (1834). Несколько менее бескорыстные аристократы оказывали поддержку исследованиям, создавая научные общества – например, Французская сельскохозяйственная академия, которая была основана в 1761 году под другим именем, или Английское королевское сельскохозяйственное общество (1838). Эти организации принесли большую пользу, в особенности потому, что распространяли знания об инновациях. Однако их плодотворной работе мешала типичная проблема безбилетника: зачем землевладельцу тратить время и деньги на организацию полевых опытов, если можно получить информацию из экспериментов, организованных другими? Эта проблема безбилетника не помешала работе американских фондов Форда и Рокфеллера, которые выделили средства на первоначальный этап исследований в области высокоурожайных сортов растений, проводившийся в Мексике в 1940-е годы. Тем не менее их финансовые ресурсы были ограниченны. Настоящий прорыв требовал участия государства. Правительства выделяли средства на НИОКР в сфере сельского хозяйства опосредованно через университеты и напрямую, создавая сельскохозяйственные станции. Первая из них была основана в 1851 году в Мёккерне (Саксония), а во второй половине столетия обширные сети станций появились в Соединенных Штатах и большинстве европейских стран (важное исключение составляла Великобритания). Исследования в сфере тропического сельского хозяйства начались позднее, на рубеже веков, и первоначально охватывали лишь товарные экспортные растения (какао и каучук). Активно исследовать продовольственные зерновые культуры начали после Второй мировой войны, опираясь на достижения ранних исследований, проведенных на деньги частных фондов. Начиная с 1950-х годов международные организации, оказывавшие помощь бедным странам, а также местные правительства начали вкладывать деньги в создание станций, ориентированных на специфику определенной местности или продукта. В частности, появились Международный центр улучшения кукурузы и пшеницы в Мексике (СИММИТ) и Международный институт изучения риса на Филиппинах (IRRI). Совокупные бюджеты сельскохозяйственных НИОКР достигали внушительных сумм. В Соединенных Штатах они увеличились с 2 млн долларов в 1889 году (в ценах 1993 года), что равнялось 0,03 % совокупного выпуска, до 50 млн долларов накануне Второй мировой войны (0,7 % от выпуска) и превысили 500 млн долларов (более 2 % от выпуска) в конце 1990-х годов. Согласно лучшим из имеющихся оценок расходы всех государств мира увеличились на 150 % в 1960-е, на 50 % в 1970-е, на 30 % в 1980-е и лишь на 15 % в 1990-е годы (Federico 2005: Table 6.6 and Pardey, Alston, and Piggot 2006). К 2000 году совокупные расходы достигли 2,4 % совокупного выпуска развитых стран, но лишь 0,53 % в развивающихся (и, соответственно, 0,8 % по миру в целом). Траты на распространение лучших практик в сфере ведения хозяйства среди фермеров (так называемую пропаганду сельскохозяйственных знаний) в период с 1959 по 1971 год увеличились вдвое, а в следующее десятилетие – еще на 25 %.
Можно ли сказать, что деньги налогоплательщиков были потрачены с пользой? Вслед за Грилихесом, автором новаторской работы о гибридной кукурузе (Grilliches 1958), многие исследователи стремились оценить норму отдачи (соотношение между выгодами от инновации и расходами на нее) отдельных проектов в сфере НИОКР. Согласно обзору, в котором собраны почти 2 тыс. оценок и который охватывает период вплоть до конца 1990-х годов, средняя норма составляла 99,6 %, а отдача на все виды инвестиций, в том числе на пропаганду сельскохозяйственных знаний, – 81,3 %. Это колоссальные цифры, но есть основания полагать, что они завышают действительную норму отдачи. На самом деле, большая часть оценок относится к успешным проектам, а значит, в них не отражены усилия, растраченные впустую, равно как и постоянные издержки, связанные с исследовательской инфраструктурой. Более точные оценки можно получить, если обратиться к работам об источниках роста совокупной производительности в сельском хозяйстве, которые в качестве одного из факторов рассматривают расходы на НИОКР – наряду с другими важными переменными, такими как окружающая среда, обеспеченность факторами производства и макроэкономическая политика. Эти исследования обнаруживают положительное и значимое влияние расходов на рост производительности, которое соответствует отдаче на инвестиции в районе 30–40 % (см., к примеру: Arega 2010). На фоне других направлений расходования государственных средств этот уровень отдачи производит сильное впечатление и указывает на то, что инвестиции были более чем оправданны.
Если выгоды от вложений в НИОКР столь высоки и это столь широко признано, почему же государственное финансирование в ряде развитых стран в 1990-е и 2000-е годы перестало расти, а то и снизилось? До некоторой степени этот застой связан с общим отходом государства от активного участия в экономике. Есть, однако, и более конкретная причина – это распространение патентного права на живые организмы, благодаря которому частные фирмы теперь могут сохранять за собой все выгоды от инвестиций в НИОКР. За такую меру еще в начале XX века выступали фирмы, занимавшиеся продажей семян и растений, а впервые она воплотилась в жизнь, хотя только для деревьев, в США в 1930-е годы. В 1960 году в странах Европейского союза это право распространилось на все виды растений, а в 1961 году они подписали межстрановое соглашение о взаимном признании патентов, по которому был образован Международный союз по охране селекционных достижений (МСОСД). В 1970 году их примеру последовали Соединенные Штаты. По состоянию на 2011 год в МСОСД участвовало шестьдесят девять стран. Результатом всего этого стал огромный рост частных инвестиций. В США они превысили государственные расходы в 1980-е годы, а к 2000 году расходы этой страны на НИОКР в сфере сельского хозяйства (за исключением разработок технических средств и химических исследований) достигли почти трети от мирового объема расходов и более половины всех расходов развитых стран.
Отход от капитализма свободного рынка
Аграрные реформы, вложения в НИОКР и другие меры, о которых речь шла выше, воздействовали на доходы фермеров в основном опосредованно – или же это воздействие было побочным результатом политики, направленной на другие цели. К примеру, в Европе до Нового времени на рынок зерна власть влияла только затем, чтобы накормить города: запрет экспорта и поощрение импорта снижали цены внутри страны. Следовательно, защита фермеров как явная цель политики была чем-то новым. Наполеоновские войны были золотой порой для землевладельцев. Когда же они кончились и возникла угроза падения цен на зерно, Великобритания в 1815 году ввела запретительные пошлины на его вывоз – так называемые хлебные законы (Federico 2012). Таким же образом поступили в следующие несколько лет Франция и большинство стран Европы. Однако первая волна протекционизма скоро спала. Великобритания ослабила защитные тарифы в 1828 году, а в 1846 году полностью их отменила; другие страны сделали то же самое в следующие два десятилетия. В 1861 году ограничений на торговлю зерном в Европе по большому счету не осталось, а снова они появились лишь в 1880-е годы, когда угроза «наводнения» континента американским зерном заставила большинство европейских стран восстановить пошлины (примечательно, что Великобритания к ним не присоединилась). Традиционно считалось, что эти события символизировали возврат к протекционизму, но, по крайней мере, в случае сельского хозяйства подобная точка зрения безосновательна. Во-первых, пошлины на пшеницу были не такими уж большими: в крупнейших странах континентальной Европы они лишь несколько раз в 1890-е годы превысили уровень в 50 % от цены в Чикаго. Во-вторых, если какие-то виды сельскохозяйственной продукции, помимо пшеницы и ржи, и оказались затронуты этими мерами, то лишь в очень малой степени. Общий уровень протекционистской защиты можно измерить с помощью номинального коэффициента поддержки (НКП), который рассчитывается как среднее из разницы между внутренними и мировыми ценами (в процентах к последним), взвешенными по доле соответствующего товара в сельскохозяйственном производстве внутри страны. До Первой мировой войны в странах Европы этот коэффициент был низким или даже отрицательным (Swinnen 2009), после непродолжительных опытов с регулированием в военное время, в 1920-е годы он вернулся к низким значениям.
По-настоящему кардинальные перемены произошли после того, как в начале Великой депрессии цены рухнули (см. рис. 3.2). Европейские страны в ответ повысили пошлины и распространили меры защиты на все виды сельскохозяйственных товаров. И все же многие правительства боялись, что пошлин будет недостаточно, поэтому решили дополнить их ограничениями на объемы продукции, установив, к примеру, обязательную минимальную долю на рынке для отечественной пшеницы. Некоторые страны, такие как Германия и Италия, дошли даже до того, что ввели полный государственный контроль над торговлей важнейшими товарами, в частности зерновыми. В результате НКП сильно превысил 50 % и достиг своего наибольшего значения в 160 % в Германии в 1934 году. Главное исключение составляла Великобритания, где была сохранена свобода для импорта из колоний, а фермерам выплачивались субсидии. Внезапное увеличение пошлин на продукты питания и обвал сельскохозяйственных цен вызвали у американских производителей ответную реакцию. Уже в 1924 году власти бразильского штата Сан-Паулу учредили особое торговое управление, которое должно было предоставлять кредит производителям кофе и заключать между ними соглашения о сбыте. Однако больших результатов эти меры не принесли. В 1930-е годы эту политику скопировали администрации колоний (например, Британской Кении в 1933 году), правительства независимых стран Восточной Европы, а также власти территорий, заселенных европейцами. Закон о регулировании сельского хозяйства 1933 года, один из первых законов в рамках Нового курса Рузвельта, включал ряд действий, призванных ограничить предложение и поддержать фермерские хозяйства. Откровенно провозглашалась цель вернуть цены на их предвоенный уровень (восстановление так называемого паритета[19]). Важнейшей мерой стало предоставление займов из средств Товарно-кредитной корпорации под залог зерна по заранее установленным расценкам. Этот, на первый взгляд, скромный жест, по сути, гарантировал, что внутренние цены не опустятся ниже определенного минимума.
По окончании Второй мировой войны по обе стороны Атлантики эти чрезвычайные меры продолжили действовать. Европейское сообщество ввело Единую сельскохозяйственную политику с целью поддержания цен на высоком уровне и их уравнивания во всех странах-участницах. Правительство Японии сохраняло государственную монополию на торговлю рисом, введенную в 1942 году. Согласно недавним оценкам Андерсона и соавторов (Anderson et al. 2009), в 1950-е и 1960-е годы НКП приближался к 100 % в Японии и превышал 50 % в Европе, оставаясь довольно низким в странах-экспортерах. Большинство теперь уже независимых стран Азии и Африки в наследство от колониального прошлого получили торговые управления, которые, однако, приобрели совершенно новые функции. Если раньше их применяли для стимулирования экспорта, то теперь наряду с прямым налогообложением и другими макроэкономическими инструментами, такими как двойной валютный курс, они должны были сдерживать цены на сельскохозяйственные товары в интересах городских потребителей и выкачивать как можно больше налогов из крестьян для финансирования индустриализации. Таким образом, в большинстве наименее развитых стран сельское хозяйство было поставлено в невыгодное положение. Фактически в двух третях наименее развитых стран НКП был отрицательным (то есть внутренние цены были ниже, чем на мировом рынке), а среднее значение НКП в этой группе равнялось примерно минус 10 %, несмотря на присутствие в ней небольшого числа стран-протекционистов, таких как Южная Корея.
С конца 1980-х годов не только страны ОЭСР, но и наименее развитые страны начали снижать уровень вмешательства в рынок. Последние приступили к либерализации, снизили налоги на фермеров и отменили режим двойного обменного курса. В результате внутренние цены на сельскохозяйственные товары в них приблизились к мировому уровню, и НКП вырос. В самом начале XXI века средний уровень НКП в Латинской Америке и, что примечательно, в Азии поменял знак с минуса на плюс, хотя в Африке он продолжал оставаться отрицательным. В развитых странах в середине 1980-х годов политика прямой поддержки фермеров достигла наивысшей точки. С тех пор большинство стран попыталось сократить бремя для налогоплательщиков и потребителей. В частности, реформа сельскохозяйственной политики Европейского союза, проведенная Макшэрри (1992), заменила косвенную поддержку фермеров посредством регулирования рыночных цен на прямое субсидирование их доходов. Схожим образом политика изменилась и в США после принятия в 1996 году Федерального закона о совершенствовании и реформе аграрной политики. В итоге показатели НКП в начале нового тысячелетия резко упали, хотя средний уровень по ОЭСР и остается высоким благодаря малым европейским странам, таким как Швейцария и Исландия, которые не влились в общую волну либерализации.
По мнению экономистов, государственное вмешательство оправданно только в том случае, если оно восстанавливает конкуренцию или исправляет ошибки рынка. Сельскохозяйственная политика, описанная в данном параграфе, не удовлетворяет ни одному из критериев. Сельхозпроизводители не мешали свободной конкуренции. Что же касается государственных инвестиций в НИОКР, то они, в самом деле, позволяли устранить самый серьезный провал рынка. Второй такой порок – это вред окружающей среде, который наносит ирригация и использование химических продуктов. Судя по всему, сельскохозяйственная политика развитых стран лишь усугубляла, а не смягчала эту проблему. На самом деле, гарантируя высокие цены, государство создавало для фермеров мощный стимул производить как можно больше, что вело к активному использованию химикатов. С другой стороны, искусственно завышая цены на сельскохозяйственные продукты, государство наносило ущерб потребителям. В 1980-е годы, когда политика поддержки сельского хозяйства находилась в самом расцвете, ее стоимость была равнозначна более чем 120-процентному налогу на потребление сельскохозяйственных продуктов. Несмотря на этот факт, большого неприятия эта политика не вызывала, по всей видимости, потому, что доля сельскохозяйственных товаров до стадии обработки в совокупном потреблении была крайне мала. По некоторым оценкам, около трех четвертей этих средств попадало к фермерам, тогда как оставшаяся часть представляла собой чистую потерю для экономики (Federico 2009). Либерализация 1990-х годов сократила потери потребителей примерно на две трети. В наименее развитых странах политика имела прямо противоположные последствия: производители теряли, а городские потребители приобретали. В большинстве этих стран на протяжении всего периода стоимость сельскохозяйственной политики была равнозначна отрицательному налогу (то есть потребители получали субсидии), хотя в 1990-е и 2000-е годы эта диспропорция сгладилась. Эти цифры, как и данные о НКП, приведенные выше, не учитывают всех тех вторичных эффектов, которые сельскохозяйственная политика оказывает на цены факторов и размещение ресурсов. Учесть эти эффекты можно применив более сложный и требовательный к данным метод оценки – моделирование вычислимого общего равновесия. К примеру, согласно оценкам Клайна (Cline 2004) и Андерсона и Мартина (Anderson and Martin 2005), одна только полная либерализация торговли сельскохозяйственными товарами без каких-либо иных изменений в области поддержки фермеров, увеличила бы мировой ВВП примерно на полпроцента, что является совсем не маленькой величиной. Кроме того, больше всего от этого выиграли бы бедные страны, экспорт которых был избавлен от преград: ВВП этих стран увеличился бы на 1–1,5 %. Однако очевидно, что такой смелый шаг не стоит на повестке дня политиков.
Заключение
Достижения в области сельского хозяйства за последние два десятилетия с точки зрения увеличения выпуска и, прежде всего, совокупной производительности не уступают достижениям промышленности, а то и превосходят их. Они стали возможны благодаря процессу модернизации, которому были присущи по крайней мере три характерные особенности:
1. Технический прогресс не привел к глубоким изменениям в организации производства: по-прежнему в сельском хозяйстве преобладают небольшие производственные единицы под семейным управлением, а не гигантские корпорации.
2. Права собственности традиционного типа и «неформальный» кредит сохранялись гораздо дольше, чем в других секторах экономики. Они оказались не такими уж неэффективными, как думали экономисты, хотя, может быть, на рост они все-таки воздействуют отрицательно.
3. В сельское хозяйство государство вмешивалось гораздо активней, чем в промышленность, и у этого были свои положительные стороны (сельскому хозяйству поддержка в сфере НИОКР была нужна больше, чем промышленности) и свои отрицательные стороны. Большую часть XX века торговля зерном, фруктами и так далее усиленно регулировалась, и сельское хозяйство до сих пор противостоит глобализации.
Если совсем коротко: сельское хозяйство всегда было и остается особым случаем.
Литература
де Сото, Э. (2004).
Anderson, K. and W. Martin (2005). “Agricultural Trade and the Doha Development Agenda,”
Aparicio, G., V.Pinilla, and R.Serrano (2009). “Europe and the International Trade in Agricultural and Food Products, 1870–2000,” in P.Lains and V.Pinilla (eds.),
Arega, A. (2010). “Productivity Growth and the Effects of R&D in African Agriculture,”
Banerjee, A. and E. Duflo (2011).
Beltran Tapia, F. (2012). “Commons, Social Capital and the Emergence of Agricultural Cooperatives in Early Twentieth Century Spain,”
Carter, S., R. Sutch, S. Gardner, A. Olmstead, M. Haines, and G. Wright (2006).
Cline, W. R. (2004).
David, P. (1971). “The Mechanization of Reaping in the Ante-bellum Midwest,” in R. W. Fogel and S. Engerman (eds.),
De Soto, H. (2000).
Deininger, K. and S. Jin (2006). “Tenure Security and Land-related Investment: Evidencefrom Ethiopia,”
Duffy-Martini, D. and E.Silberberg (2006). “The Diffusion of Tractor Technology,”
Dye, A. (1998).
Federico, G. (2004) “The Growth of World Agricultural Production, 1800–1938,”
–-. (2005).
–-. (2006). “The ‘Real’ Puzzle of Share-cropping: Why is it Disappearing?”
–-. (2009) “Was the CAP the Worst Agricultural Policy of the 20th Century?” in K. Patel (ed.),
–-. (2012) “The Corn Laws in Continental Perspective,”
Fuglie, K. (2008). “Is a Slowdown in Agricultural Productivity Growth Contributing to the Rise in Commodity Prices?”
Gerschenkron, A. (1966). “Agrarian Policies and Industrialization in Russia 1861–1917,” in H. J. Habbakuk and M. Postan (eds.),
Gregory, P. (1994).
Grilliches, Z. (1958). “Research Costs and Social Returns: Hybrid Corn and Related Innovation,”
Hayami, Y. and V.Ruttan (1985)
Henriksen, I., M.Lampe, and P.Sharp (2011). “The Role of Technology and Institutions for Growth: Danish Creameries in the Late Nineteenth Century,”
Jorgensen, H. (2006). “The Interwar Land Reforms in Estonia, Finland and Bulgaria: A Comparative Study,”
King, R. (1977).
Kishimoto, M. (2011). “Property Rights, Land and Law in Imperial China,” in Debin Ma and Jan-Luiten Van Zanden (eds.),
Lains, P. and V.Pinilla (2009).
Lloyd Peter, J., J. Croser, D. Sandri, and E. Valenzuela (2009). “Agricultural Distortion Patterns since the 1950s: What Needs Explaining?” Agricultural distortion working paper 90 (May 2009).
Miller, J. A. (1999).
Nafziger, S. (2010). “Peasant Communes and Factor Markets in Late Nineteenthcentury Russia,”
Olmstead, A. and P. Rhode (2008).
Olsson, M. and P.Svensson (2010). “Agricultural Growth and Institutions: Sweden 1700–1860,”
O’Rourke, K. (2007) “Property Rights, Politics and Innovation: Creamery Diffusion in pre-1914 Ireland,”
Pardey, P., J.Alston, and R. Piggot (2006).
Persson, G. (1999)
Pomeranz, K. (2008). “Land Markets in Late Imperial and Republican China,”
Ransom, R. L. and R. Sutch (1977).
Shaw-Taylor L. (2012). “The Rise of Agrarian Capitalism and the Decline of Family Farming in England,”
Simpson, J. (2012).
Spraos, J. (1983).
Swinnen, J. (2002). “Political Reforms, Rural Crises and Land Tenure in Western Europe,”
–-. (2009). “The Growth of Agricultural Protection in Europe in the 19th and 20th centuries,”
United Nations, Statistical Yearbook. Published annually. New York: United Nations.
United States Department of Agriculture (2007). US Census of Agriculture 2007 Summary and State Data. Vol. I. Updated December 2009 (www.agcensus.usda.gov, last accessed December 15, 2011).
Van Zanden, J.L. (1991) “The First Green Revolution: The Growth of Production and Productivity in European Agriculture, 1870–1914,”
Will, P.-E. and R. Bin Wong (1991).
Williamson, J. (2011).
Yates, P. L. (1959).
4. Технологии и распространение капитализма
Кристин Бруланд и Дэвид Ч. Моуэри
Введение
НАСТОЯЩАЯ глава посвящена той роли, которую технологические инновации сыграли в распространении капитализма по земному шару в период с 1848 по 2005 год. В своем обзоре мы заострим внимание на трех важнейших процессах, изменивших взаимосвязь между капитализмом и инновациями в рассматриваемый период. Первый из них – индустриализация, в ходе которой производство все больше укрупнялось, все более масштабные предприятия стали применять все более сложные машины и выстраивать полноценные системы управления, а также создавать невиданные по размеру, сложности и географическому охвату сети распределения и сбыта. Второй важнейший процесс – это то, как изменились сами нововведения: в рамках капитализма возник структурный подход к инновациям, основанный на систематической работе по выработке новых знаний. По выражению Уайтхеда, «было изобретено искусство изобретать»[20]. Это произошло благодаря развитию институтов, специализирующихся в сфере образования и науки, предприятий, нацеленных на исследования и разработку, а также целых отраслей тяжелой промышленности, основной целью которых являлось создание новых методов и технологий производства. Сама организованность технических исследований повлияла и на роль государства в процессе инноваций: после 1945 года оно стало повышать расходы на НИОКР и создало специальные учреждения, которые должны были производить нововведения для военных и иных государственных нужд, а также заниматься управлением в этой сфере. В-третьих, инновации ускорили процесс распространения капитализма по земному шару. Этот процесс включал в себя промышленную и торговую глобализацию и перенос технологий между странами. Кроме того, он открывал для государств возможности (хотя и не равные) использовать международные потоки капитала, рабочей силы и технологий в целях устойчивого экономического роста (см. также гл. 6 и 2 настоящего тома и гл. 16 первого тома).
Зародился капитализм в Европе, и самую главную роль в его распространении сыграл именно технический прогресс. Инновации являлись двигателем индустриализации и, в то же самое время, составляли ее результат, который со временем приобретал все большее значение. Когда в «Манифесте коммунистической партии» Маркс писал, что «буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства», он говорил об исторически уникальной для капитализма черте – постоянном процессе изобретения и внедрения новых технологий. Своеобразие человеческого общества всегда проявлялось в том, что оно создавало и распространяло новые вещи и процессы. Но большую часть истории развитие технологий происходило плавно, а важнейшие достижения распространялись относительно медленно. Однако при капитализме инновации превратились в неотъемлемую часть процесса производства и повышения производительности, составляющего, пожалуй, главное экономическое достижение капитализма.
Ранние этапы индустриализации представляли собой долгий переходный период, в течение которого капиталисты обрели контроль над ходом и темпом производственного процесса, отняв его у ремесленников и работников, а затем использовали рычаги управления, чтобы изменить технологии и методы организации производства. По мере перехода промышленности в их руки возникали все новые виды продуктов и производственных процессов. Наконец, произошли два решающих сдвига. Во-первых, на первый план выдвинулась такая форма организации производства, как фабрика, а во-вторых, стали применяться машины. Переход от мастерских к мануфактурам осуществлялся постепенно и затрагивал большое число отраслей. Самые выдающиеся достижения были сделаны в сфере паровой энергии и производстве тканей, хотя крупные изменения произошли также и в сельском хозяйстве, пищевой промышленности, мелкой металлообработке, пошиве одежды и обуви, производстве стеклянных изделий, домашней утвари и огромного множества других продуктов. По большей части изменения оставались мелкими, частичными и достигались методом проб и ошибок. Но к началу XIX века благодаря применению машин Британия успела перешагнуть в новую эпоху: в 1820-е годы в экономике возникла особая сфера производства орудий труда, оборудования и машин, давшая новый мощный толчок развитию инноваций (см. гл. 16 первого тома).
Наш анализ взаимоотношений капитализма и технологий строится вокруг нескольких сюжетов. Первый связан с тем, каким образом технический прогресс XIX века перекроил устройство капитализма, породив новые корпоративные структуры. Во-вторых, мы рассмотрим, как корпорации, в свою очередь, преобразовали сам процесс инноваций, заложив основу для НИОКР в стенах промышленных предприятий, университетов и правительственных учреждений. В-третьих, технические нововведения оказали мощное воздействие на структуру капитализма, усилив роль правительств и поменяв взаимоотношения между фирмами и государством. Наконец, мы рассмотрим, в какой взаимосвязи находились в этот период длительностью более 150 лет процесс технологических инноваций, распространение капитализма по земному шару и способность той или иной страны-последователя «нагнать» технологического лидера мировой экономики.
В чем суть технологий и инноваций
Технология – это соединение знаний, организационных принципов и технических ресурсов (в том числе орудий, иного оборудования, а также методов их использования) для преобразования материи. Инновация – это процесс, в ходе которого меняется одна или несколько составляющих технологии. Инновация может быть
Хотя больше всего ученые уделяют внимания радикальным инновациям, частичные инновации играют важную роль в капитализме – по двум причинам. С одной стороны, идет непрекращающийся процесс мелких инноваций в производстве продуктов, существовавших веками, таких как домашняя утварь или сельскохозяйственный инвентарь[22]. Во многих случаях спустя долгий срок эти частичные усовершенствования дают значительный результат, повышая качество и действенность известных технологий. Но, кроме того, от частичных инноваций зависит, какой эффект дадут радикальные инновации, которые редко сразу работают гладко. Как неоднократно было показано в исследованиях, посвященных функционированию такого рода технологий (Enos 1962), действительные плоды с точки зрения производительности радикальные инновации, на самом деле, приносят лишь после того, как будет произведено несметное количество частичных улучшений, в немалой степени усилиями конечных потребителей. Следовательно, экономическое влияние «радикальные» инновации окажут лишь после того, как вслед за появлением нового продукта осуществятся многочисленные, по отдельности малозначимые, но в сумме очень значительные «частичные» улучшения.
Важность локальных инноваций также свидетельствует о той сложной взаимосвязи, которая существует между появлением новых технологий и их применением. Без внедрения новой технологии, естественно, нельзя реализовать ее экономических выгод. Но: чем шире насаждается инновация, тем больше возможностей для частичного усовершенствования новой технологии, у чего есть две причины. Во-первых, технология попадает в руки к пользователям, которые больше остальных заинтересованы в инновациях. А во-вторых, создается основа для коллективного обучения, способствующего нововведениям в промышленности и росту производительности (см.: Allen 1983, а также гл. 2 настоящего тома). Кроме того, поскольку в результате частичных инноваций часто повышается надежность, снижается затратность и упрощается пользование новой технологией, это может вызвать дополнительный стимул внедрить ее. Хотя такого рода положительные обратные связи наиболее наглядно проступают в сфере информационных технологий, и особенно в эпоху стремительного распространения дешевых персональных компьютеров, не меньшее значение он имели и для «доводки» инноваций в XVIII веке, как указывают Майзенцаль и Мокир (Meisenzahl and Mokyr 2012).
Краткая хронология
Прежде чем перейти к рассмотрению характерных черт капиталистических инноваций, а также того, каким образом они повлияли на глобальное распространение капитализма, в данном параграфе мы дадим краткий обзор основных исторических этапов технического развития и нововведений, чтобы впоследствии рассмотреть их в тематическом разрезе.
Четких границ, отделяющих один период капиталистического роста от другого, не существует, однако большинство ученых утверждают, что ускоряться инновации начали в конце XVIII века в Британии, причем наиболее важный прорыв произошел в изготовлении чугуна, прядении хлопка и выработке паровой энергии. Некоторые инновации, например паровой двигатель Уатта, запатентованный в 1775 году, расходились медленно, и их влияние начало сказываться лишь спустя несколько десятилетий после начала XIX века. Но сначала в сельском хозяйстве[23], а затем в таких сферах, как приготовление пищи, изготовление одежды и обуви, строительных материалов и домашней утвари нововведения подняли производительность и обеспечили дальнейшую реорганизацию работы. По мере увеличения объема рынка появились стимулы к развитию специализированных фирм по выпуску орудий и машин. Первыми отраслями, на которые повлияло появление отдельного сектора производства средств производства, стали хлопкопрядение и хлопкоткачество, но в конечном итоге его экономический эффект оказался намного масштабней.
Для периода 1850–1870 годов были характерны ускорение технологически обусловленного экономического роста и индустриализация в Великобритании – промышленном лидере того периода, – а затем вовлечение в этот процесс остальных стран. В другие страны британские технологии попадали в значительной степени благодаря экспорту средств производства из этой страны. Некоторые государства (например, Бельгия, Нидерланды, Швеция и США) не просто ввозили капитальное оборудование для нужд своей текстильной промышленности или машиностроения, а пытались творчески подражать технологиям британской обрабатывающей промышленности. Помимо этого они выстраивали институты, нацеленные на производство знаний, например создавали инженерные общества и систему массового образования. В то же время другие регионы, в том числе Бразилия, Индия и Китай, не создали такого рода вспомогательных институтов в экономической и политической сфере. Они, в частности, не инвестировали в образование на государственном уровне, а потому импорт капитального оборудования дал им гораздо более слабый толчок к промышленному развитию (подробнее см. далее, а также гл. 6 настоящего тома). В итоге начал шириться разрыв между небольшим числом передовых промышленных экономик северо-запада Европы и Северной Америки с одной стороны и южной периферией Европы, Латинской Америкой и Азией – с другой (Dowrick and De Long 2003). То слабое влияние, которое оказал импорт технологий на экономику Индии и Китая, кроме того, свидетельствовал о возрастающем политическом господстве европейских промышленных держав, обусловленном превосходством этих стран в сфере военных технологий.
Коренные изменения в структуру развитого промышленного капитализма внесли технологии второй промышленной революции 1870–1914 годов. В период после 1870 года благодаря технологическим усовершенствованиям в сфере транспорта и связи усилилась взаимозависимость между национальными экономиками и рынками товаров во всех частях света. Развитие средств транспорта и связи также было обусловлено появлением целого ряда новых технологий и отраслей.
Среди инноваций 1870–1914 годов можно выделить по меньшей мере три крупных кластера. Сформировались они вокруг трех ключевых инноваций – двигателя внутреннего сгорания, применения электрической энергии и света и использования продуктов органической химии. Далее – фирмы, которые стали главенствовать в отраслях, связанных с новыми технологиями, в том числе в нефтепереработке, производстве синтетических материалов, самолетостроении и автомобилестроении, существенно отличались от «старых» индустриальных компаний. Как правило, они были крупнее, занимались большим набором разнообразных операций и зачастую диверсифицировали производство. Технологии, возникшие в период второй промышленной революции, обеспечивали главный прирост дохода и производительности, по крайней мере до 1960-х годов (Field 2011; Smil 2005). Эти и другие инновации позволяли промышленным фирмам проводить все более и более широкую экспансию, а сформировавшиеся в результате корпорации, в свою очередь, выстроили структуры для управления нововведениями.
Инновации на транспорте и в сфере связи создали важнейшую предпосылку для роста внутренней и международной торговли в период 1870–1914 годов. К примеру, в США сильнейший экономический и технологический эффект вызвало развитие внутренней железнодорожной сети, происходившее в тот период. Как и телеграфная сеть, которая разрасталась вслед за железнодорожными путями, позволяя быстро выяснить местоположение подвижного состава и координировать его, железные дороги помогли связать воедино внутренний рынок США, подтолкнув развитие крупных заводов с непрерывным процессом производства в пищевой промышленности, машиностроении и металлообработке. С появлением надежного вида транспорта, который мог работать при любой погоде, создались условия для важных инновационных процессов в производстве и распределении продуктов обрабатывающей промышленности.
Кроме того, для железных дорог была характерна невиданная ранее степень капиталоемкости и сложности и в результате они стимулировали крупные организационные нововведения в методах корпоративного управления, учета затрат и финансирования промышленности. Железные дороги послужили прекрасной школой для многих американских предпринимателей (например, для Эндрю Карнеги), в недрах новых индустриальных предприятий которых были открыты новые приемы управления, инновационной политики и координации. Не менее важную роль сыграли новые технологии в сфере международной торговли, появившиеся в тот период. Благодаря развитию пароходов со стальным корпусом, а также расширению телеграфных сетей, позволявших координировать торговые и финансовые сделки в международном масштабе, образовался глобальный рынок сельскохозяйственных и промышленных товаров. Как показывают О’Рурк и Уильямсон (O’Rourke and Williamson 1999, также см. гл.1 настоящего тома), усовершенствование железнодорожного транспорта и средств международных перевозок вместе привели к резкому снижению разницы в ценах на сельскохозяйственную продукцию, такую как пшеница и свинина, по разные стороны Атлантики[24].
В двадцатипятилетний период перед Первой мировой войной невиданных ранее объемов достигли международные потоки товаров, капитала, технологий и людей (в случае международной миграции эти масштабы не были превзойдены даже в конце XX века), и экономическая глобализация в этот период развития капитализма достигли высшей точки. Усиленное движение капитала между странами в тот период также способствовало растеканию промышленных технологий по глобальной экономике посредством иностранных вложений капитала в заводы и добывающие предприятия за рубежом.
В 1914 году вместе с Европой, где начались боевые действия, весь мир вступил в эпоху войны, человеческих жертв, экономической и политической нестабильности длинною в три с лишним десятилетия. Бурные потоки людей, технологий, капитала и товаров, переливавшиеся по миру в первое десятилетие XX века, иссякли и в полной мере не возобновились вплоть до окончания столетия. Как подчеркивают Линдерт и Уильямсон (Lindert and Williamson 2003) «конец глобализации», которым описывается даже мирный отрезок этого периода, главным образом был обусловлен политическими действиями правительств. В то же время технический прогресс, несмотря ни на что, продолжал сближать экономики благодаря потокам информации, торговле и т. д. (также см. гл. 1 настоящего тома). Революция в России породила крупного экономического игрока некапиталистического типа, СССР, который использовал импорт средств производства из Европы и США в 1920-е и 1930-е годы для индустриализации и в конце концов для перевооружения. И как в капиталистических, так и в социалистических странах, государство превратилось в важный источник капиталовложений в частную сферу исследований и разработок, а также в потребителя технологических плодов этих разработок.
Существенное ослабление международных потоков капитала, товаров, людей и технологий в период c 1914 по 1945 год привело к тому, что регионы, ранее находившиеся в тесной экономической взаимосвязи (в частности, Северная Америка и Западная Европа), еще сильнее отдалились друг от друга (см.: Dowrick and De Long 2003). Увеличение разрыва между странами, в 1870–1914 годах принадлежавшими к «клубу конвергенции», сказалось и на траектории их технологического развития – в послевоенный период, с возобновлением роста международной торговли и движения капитала, возник потенциал для быстрого экономического роста «догоняющего типа». Увеличению разрыва (а соответственно, усилению предпосылок для догоняющего развития Европы и Японии после 1945 года) способствовал стремительный рост производительности в США в 1930-е годы. В основу этого роста легло развитие надежной сети автомагистралей и расширение инвестиций в промышленные исследования и разработки, происходившее в то же десятилетие (Field 2011).
Десятилетия, отделявшие 1945 год от глобального «нефтяного шока» 1973 года, стали периодом высокого роста производительности во всех промышленных странах. Ему способствовало возобновление и расширение международной торговли, потоков капитала и технологий, происходившее благодаря созданию политических и экономических институтов сразу после войны (см. гл. 1 настоящего тома). С переходом к холодной войне, США и Советский Союз были вынуждены сохранять полную боеготовность, и к началу 1950-х годов обе страны вернулись к высоким военным расходам, а также высоким государственным инвестициям в НИОКР.
Конвергенция экономик Западной Европы и Японии по уровню душевого дохода, которая составляла характерную черту периода с 1945 по 1972 год, во многом была обусловлена возрождением международной торговли и движения капиталов, служивших средством переноса технологий между странами. Абрамовиц (Abramovitz 1989) и другие авторы (Nelson and Wright 1994) отмечали, что наблюдавшаяся в период с 1945 по 1975 год конвергенция в значительной степени была вызвана процессом воссоздания разрушенной экономики и тем, что европейские и японские фирмы перенимали технологии, созданные и впервые внедренные в Соединенных Штатах в межвоенный период. Рост государственных капиталовложений в НИОКР на базе промышленных предприятий и университетов в Соединенных Штатах и других странах ОЭСР, поднявшихся после 1945 года в разряд развитых, способствовал появлению новых технологий, которые, в свою очередь, породили новые отрасли, в том числе отрасль информационных и биотехнологий.
Поделиться книгой: