Кембриджская история капитализма. Том 2. Распространение капитализма: 1848 – наши дни

Второй комплекс реформ также был осуществлен в сельском хозяйстве. Коллективные хозяйства (как и крестьяне в более раннюю эпоху) традиционно занимались обрабатывающим и ремесленным производством. В 1978 году местные партийные руководители получили задание стимулировать мелкое производство потребительских товаров для продажи на свободном рынке. Численность занятых в этих «поселково-волостных предприятиях» увеличилась с 28 млн человек в 1978 году до 135 млн в 1996 году, когда на их долю стало приходиться 26 % ВВП Китая.

На третьем этапе реформы были сосредоточены на тяжелой промышленности, которая до сих пор являлась витриной достижений централизованного планирования. В середине 1980-х годов государство заморозило плановые задания и позволило фирмам продавать продукцию сверх этой величины на свободном рынке. По мере роста производства эти задания все больше и больше теряли свое значение, и в конце концов планирование материальных балансов превратилось в формальность. В 1992 году XIV съезд Коммунистической партии Китая провозгласил целью реформ создание «социалистической рыночной экономики». Фирмы были выведены из подчинения министерств и преобразованы в государственные корпорации, а на государственные банки была возложена задача по финансированию их капиталовложений. С появлением рынка реальное значение приобрели и бухгалтерские балансы, теперь позволявшие дать денежную оценку работе предприятий. В результате неэффективные организации в Китае были закрыты, чего в Советском Союзе достигнуть так и не удалось.

По мере того как реформы вступали в силу, китайская экономика стремительно росла. Однако можно ли проводить причинно-следственную связь от реформ к росту? Ответить на этот вопрос не так-то просто. Некоторые сложности видны на примере сельского хозяйства. Чтобы повысить урожайность риса в условиях тропиков, нужны улучшения трех типов. Во-первых, это крупный и постоянный источник воды. На протяжении 1960-х и 1970-х годов Китай усиленно вкладывался в строительство оросительных сооружений и благодаря этому стал возможен бурный рост сельскохозяйственного производства после 1978 года. Во-вторых, необходимо, чтобы растения реагировали на внесение удобрений повышением урожайности. Если бы удобрения активно применялись к традиционным китайским сортам риса, это привело бы лишь к увеличению длины рисовых стеблей и их последующему полеганию без формирования зерна. Такова общая проблема выращивания зерновых в тропиках. Поэтому требовались короткостебельные сорта риса с волокнистым стеблем. Эти сорта не росли в высоту и не полегали при использовании удобрений, а вместо этого производили больше рисовых зерен. «Зеленая революция»[9] в Юго-Восточной Азии опиралась на применение сорта IR-8, разработанного в 1966 году в Международном институте исследований риса на Филиппинах. Китайская академия наук вывела схожий короткостебельный сорт риса в 1964 году, и на его основе после 1978 года урожайность выросла.

Третье необходимое улучшение – это применение азотных удобрений. В 1960-е годы Китаю не удалось построить собственные мощности по их производству, и в 1973_1974 годах он заключил соглашения с иностранными фирмами о строительстве тринадцати заводов по производству аммиака. Они вступили в действие в конце 1970-х годов и обеспечили выпуск азота, необходимого для расширения производства риса. Новые технологии вошли в применение в тот же самый момент, когда начались реформы институтов, поэтому трудно утверждать, что рост урожаев стал следствием реформ. Возможно, он произошел бы в любом случае.

Реформы сыграли свою роль в увеличении промышленного производства – в частности, выпуска потребительских товаров силами «поселково-волостных предприятий», однако маловероятно, что все объясняется только ими. В действительности до сих пор осуществляется планирование большой доли экономики, в том числе тяжелой промышленности, энергетики, транспорта и высоких технологий. Хороший пример дает сталелитейная промышленность, классическая сфера деятельности плановых органов. В 2000 году Китай выплавлял 127 млн тонн стали и уже выступал ее крупнейшим производителем в мире. К 2010 году ее выпуск увеличился еще в пять раз, достигнув 627 млн тонн. Сегодня Китай производит по меньшей мере столько же стали в душевом выражении, сколько вместе потребляют все богатые страны. Экспортируется небольшая доля выпуска – в основном сталь потребляется внутри страны и идет на построение общества современного типа, которого Китай хочет достичь. Основной мотор стремительного расширения промышленности – это государство, а не «рынок». Хотя рынок стали и факторов для его производства в Китае существует, фирмы принадлежат государству, средства на строительство новых заводов предоставляют государственные банки, а график инвестиций задается пятилетним планом.

Китай решил сохранить элементы централизованного планирования там, где они эффективны (инвестиционные программы и образование), – избежав при этом слабых мест планирования, сделавших его контрпродуктивным в СССР. Во-первых, Китай планирует капиталовложения не во всех сферах, а лишь в тех из них, которые раньше было принято называть «командными высотами» экономики. Во-вторых, планирование материальных балансов было упразднено. В-третьих, на вновь возникающих рынках фирмы руководствуются желанием извлечь прибыль. В-четвертых, в таких внешних условиях у компаний появляется стимул снижать затраты и избавляться от неэффективных мощностей и непроизводительного труда. Советский Союз не смог решить эту задачу, и в результате слишком много его ресурсов оказалось заперто в неэффективных предприятиях. Разумеется, нет никаких гарантий, что китайский подход всегда будет работать хорошо. Он требует известной прозорливости в планировании капиталовложений. Ее нетрудно проявить, если речь идет о бедной стране, пытающейся повторить уже сделанное богатыми странами. При такой постановке вопроса легко подсчитать, что Китаю нужна сталелитейная промышленность, которая производила бы столько же стали в расчете на душу населения, сколько потребляют богатые страны. (Иначе дело может обстоять, если речь идет о малой стране, которой нужно импортировать ресурсы, а не о Китае, размеры которого делать это не позволяют.) В будущем интересно понаблюдать, как Китай станет реформировать свои институты по мере того, как он будет приближаться по уровню дохода к богатым странам, а в области технологий задача сменится с копирования на изобретение нового.

Заключение

В последнее время идут многочисленные дискуссии о причинах слаборазвитости стран, однако большинство авторов выделяет один из так называемых фундаментальных факторов – географический, институциональный или культурный. В данной главе я указал на еще более фундаментальные социальные процессы, результатом которых эти факторы являются. Так, в Африке коррумпированные институты, нацеленные на извлечение ренты, возникли из практики колониализма и адаптировались к низкой плотности населения, обусловленной высокой смертностью в тропиках. Схожим образом культурные нормы населения, проявляющиеся в коэффициентах рождаемости, сильно зависели от того, как женщины включались в систему образования и какие возможности для работы вне дома у них возникали. Даже география не столь уж и важна: значимость места обитания или эпидемиологических характеристик среды зависит от средств транспорта и развития медицинских технологий. Напротив, из приведенных аргументов следует, что самое важное в долгосрочных тенденциях экономической истории – это то, как протекала эволюция глобальной экономики. Я имею в виду общее влияние, которое на изобретение технологий оказывали человеческие потребности и цены на факторы производства. Также нельзя забывать о воздействии государства на эти факторы: власти меняют их и помогают населению успешно отвечать на создаваемые стимулы. Такой подход показывает будущее человечества более оптимистичным – ведь политику изменить легче, чем любой из «фундаментальных факторов».

Литература

Аллен, Р. (2013). Глобальная экономическая история: очень краткое введение. М.: Издательство Института Гайдара.

–-. (2014). Британская промышленная революция в глобальной картине мира. М.: Издательство Института Гайдара.

Allen, R. C. (2009). The British Industrial Revolution in Global Perspective. Cambridge University Press.

–-. (2011). Global Economic History: A Very Short Introduction. Oxford University Press.

Hamilton, A. (1791). Report of the Secretary of the Treasury of the United States on the subject of manufactures, presented to the House of Representatives, December 5, 1791, United States, Department of the Treasury.

Williamson, J. G. (2011). Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: The MIT Press.

3. Рост, специализация и организация мирового сельского хозяйства

Джованни Федерико

Введение

НА ПРОТЯЖЕНИИ тысяч лет сельское хозяйство было главным источником средств существования для подавляющего большинства населения мира – начиная с первого сбора урожая зерновых около 8 тыс. лет назад и вплоть до начала индустриализации во всемирном масштабе в XIX веке. На заре аграрной цивилизации земледельческое хозяйство представляло собой самодостаточную производственную и потребительскую ячейку – однако все поменялось с развитием городов. Конечно, города и не смогли бы развиться, если бы сельское хозяйство не обрело товарную форму. Выживание городов зависело от того, будет ли туда поступать все больше и больше продовольствия и других продуктов сельского хозяйства, и от того, захотят ли деревенские жители принимать взамен изделия ремесленников. Развитие обмена между городом и деревней стало возможным благодаря развитию рынков сельскохозяйственной продукции и кредита, а для них, в свою очередь, требовались развитые институты, которые бы обеспечивали капиталом фермеров. Еще одним условием было обеспечение защиты прав собственности – достаточно надежной, чтобы побудить к инвестициям в земледелие. Однако часто город не доверял невидимой руке рынка свое снабжение и поэтому заменял ее рыночным регулированием, за которым стоял политический контроль над деревней. Короче говоря, «капиталистические» институты и вмешательство в работу рынка существовали задолго до промышленной революции. Однако шестикратный рост мирового населения в XIX–XX веках, наряду с ростом душевого дохода и урбанизацией, бросили сельскому хозяйству серьезный вызов.

И мировое сельское хозяйство с этим вызовом блестяще справилось. Ниже подробно рассказывается о том мощном подъеме производительности и торговли, росте продукции на душу населения и устранении географических различий в ценах на сельскохозяйственные товары – эти процессы продолжались по крайней мере до Великой депрессии. Они имели далеко идущие последствия с точки зрения специализации производства и размещения экономических ресурсов по отраслям. В следующем параграфе главы разобрано, какие непосредственные причины вызвали увеличение производства, расширение пашни, рост рабочей силы и капитала в сельском хозяйстве, а также повышение эффективности их использования. Обсудив эти темы, в оставшейся части главы мы перейдем к главному вопросу: насколько важную роль в росте сельского хозяйства сыграло распространение капитализма. Сначала мы бегло проследим, как права собственности современного (то есть капиталистического) типа распространились из Западной Европы на остальной мир. Затем мы покажем, что, в отличие от других отраслей, в сельском хозяйстве это не привело к повсеместному распространению крупных, капиталистических предприятий и что они не были более эффективными, чем мелкие семейные хозяйства. Тема следующего параграфа – методы финансирования сельскохозяйственной деятельности. Особое внимание мы уделим медленному увеличению роли «формализованных» финансовых институтов. Два последних параграфа посвящены вмешательству государства. В них проводится различие между «мягким» регулированием, таким как финансирование НИОКР в сфере сельского хозяйства, и более «жестким» подходом, когда государство напрямую воздействует на доходы и перемещение ресурсов внутри сельского хозяйства, а также между ним и другими секторами экономики.

Основные факты: рост сельскохозяйственного производства в XIX–XX веках

Данных об уровне сельскохозяйственного производства в первой половине XIX века очень мало и часто они имеют гипотетический характер, хотя при этом хорошо друг с другом согласуются. Все исследования, посвященные отдельным странам или регионам, указывают на то, что везде, кроме Португалии, производительность росла по меньшей мере такими же темпами, как население, а чаще всего быстрее.

РИС. 3.1

Развитие мирового сельского хозяйства, 1870–2010 (1938 = 100)

Доступные данные относятся к странам Европы и «белым» территориям Северной Америки. Вполне допустимо, что увеличение душевого производства в этих странах компенсировалось снижением в остальном мире. Эта гипотеза, однако, не выглядит очень правдоподобной. На деле население практически полностью было занято в сельском хозяйстве и, как мы покажем подробнее в следующем параграфе, везде, кроме Западной Европы, имелась свободная земля для заселения земледельцами. Начиная с 1870 года можно оценить показатель ежегодного выпуска сельскохозяйственной продукции для 25 стран, на долю которых приходилось от 50 до 55 % мирового населения[10]. Этот индекс можно состыковать с официальными данными о мировом производстве продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО), которые фиксируются с 1938 года и охватывают все страны, кроме Советского Союза до 1948 года. На рис. 3.1 этот «склеенный» индекс сопоставлен с численностью населения соответствующей группы стран (то есть группы из 25 стран до 1938 года и всего мира после 1950 года). Есть сомнения, насколько точны отдельные составляющие данных, особенно по развивающимся странам и странам социалистического блока до 1990-х годов. Тем не менее можно допустить, что ошибки друг друга нивелируют, да и, в любом случае, трудно поверить, что может возникнуть систематическая ошибка настолько большая, чтобы поставить под сомнение выдающиеся достижения сельского хозяйства. За один только двадцатипятилетний период с 1870 по 1913 год совокупный сельскохозяйственный выпуск увеличился почти вдвое, а после спада военного времени, в период с 1918–1919 по 1938 год он возрос еще на 20 %. Душевой выпуск возрос на четверть в довоенный период, а затем до 1938 года почти не менялся. Если при этом сделать очень консервативное допущение о том, что в странах, которых нет в выборке, душевой выпуск оставался прежним, то получим, что мировая производительность на душу населения в 1870–1938 годах возросла примерно на 10 %. Ускорению в темпах роста мирового населения после Второй мировой войны соответствовало еще более резкое ускорение в темпах роста сельскохозяйственного производства – с 1 % в год до более чем 2 %. В период с 1938 по 2010 год душевое производство увеличилось на 60 %. Сегодня оно намного превышает потребность человечества в калориях. Недоедание, от которого, согласно последним данным ФАО, по-прежнему страдает около 1 млрд человек, является следствием расточительства и неэффективности в распределении, а не абсолютной нехватки продуктов.

За весь период с 1870 по 2000 год душевой объем торговли сельскохозяйственными товарами вырос более чем в пять раз – слабее, чем вся мировая торговля, но намного сильнее, чем выпуск сельхозпродукции[11]. В период до 1913 года торговля росла быстрее, чем производство, в межвоенное время она росла примерно теми же темпами. Затем, во время войны, она обрушилась, а в 1950-е годы ее рост возобновился, оставаясь очень быстрым весь остаток XX века. Обгоняющий рост торговли по сравнению с выпуском однозначно говорит о росте специализации в сельскохозяйственном производстве.

РИС. 3.2

Цены на сельскохозяйственные товары (1950=100)

Разделение труда между странами и внутри каждой отдельной страны в конечном счете зависит от движения относительных цен на сельскохозяйственные товары, определяющих размещение факторов производства по отраслям. К сожалению, движение мировых цен нельзя уловить одним-единственным показателем, как это можно сделать в случае с совокупным выпуском или объемом торговли. На самом деле, для разных стран могут быть характерны различные тенденции. Да и внутри отдельных государств по-разному могут быть направлены индекс реальных цен на сельскохозяйственную продукцию (то есть отношение этого показателя к общему уровню цен) и индекс внутренних условий торговли (отношение того же индикатора к индексу промышленных цен). На рис. 3.2. представлены оба этих показателя для США[12].

Оба индикатора относительных цен рисуют схожую картину. В период перед Первой мировой войной цены более или менее постоянно увеличивались, затем, во время войны в Корее, они достигли исторического максимума, после чего начали движение вниз, прерванное лишь коротким всплеском в 1970-х годах. Очевидно, что тенденции в США могут быть нетипичными, однако предварительные выводы на их основе подтверждаются ввиду дополнительных данных по другим странам. В первые десятилетия XIX века индекс реальных цен и условий торговли повышался в большинстве развитых европейских стран, за одним важным исключением (Великобритания). Кроме того, у многих стран периферии повысился индекс условий внешней торговли, то есть отношение между ценами на их экспорт – в основном сельскохозяйственный – и ценами на их импорт, в основном промышленный (Williamson 2011). Он увеличился очень сильно у стран европейской периферии (Италии, Испании, России), Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии (Индонезии), чуть слабее – у Латинской Америки и Южной Азии (Индии и Цейлона), у Китая он не изменился, а Япония оставалась закрытой для мировой торговли до 1859 года. После 1870 года тенденции стали более разнонаправленными. Внутренние условия торговли продолжили улучшаться в большинстве стран, однако реальные цены на сельскохозяйственные товары застыли на неизменном уровне или даже снижались.

Как правило, в странах-экспортерах, в том числе в США, сельскохозяйственные цены росли сильнее, чем в Европе, причем в двадцатилетний период перед Первой мировой войной рост был значительнее, чем в 1870-е и 1880-е годы. После войны в большинстве стран (за рядом исключений) цены снижались. Однако долгосрочную тенденцию трудно разглядеть за краткосрочными колебаниями, такими как резкий обвал цен во время Великой депрессии. На рис. 3.2 в качестве очень грубой оценки «мировых» цен показано отношение между удельной стоимостью сельскохозяйственного экспорта и удельной стоимостью промышленного экспорта. Эти данные подтверждают общую тенденцию к снижению, обнаруживающуюся в американских данных по ценам, хотя она гораздо менее резкая и, что самое важное, с 2000 года в ней, по-видимому, намечается разворот. На самом деле, о тенденциях в мировых сырьевых ценах уже долгое время идут дискуссии, начатые в 1950-е годы Пребишем и Зингером (Spraos 1983). Эти авторы утверждали, что относительные цены на сырье имеют долгосрочную тенденцию к снижению и поэтому специализация на экспорте сырьевых товаров, по их мнению, представляет собой тупиковый путь развития. Из этой гипотезы родилось огромное число научных исследований, и в каждом применялись все более изощренные статистические методы. К сожалению, ученые так и не пришли к единому мнению. Результаты исследований зависят и от того, какие данные о ценах используются (цены отдельных товаров либо индексы), и от того, какие товары и страны включатся в выборку (сельскохозяйственные товары или все сырьевые товары, одна страна или все наименее развитые страны), и от временного охвата (весь XX век или только период после Первой мировой войны), и от применяемой процедуры статистической оценки.

Хотя подробное рассмотрение динамики цен не входит в задачи настоящей главы, можно сделать несколько общих утверждений. Пребиш и Зингер предсказывали, что цены на сырьевые товары будут снижаться, потому что спрос на них имеет тенденцию к более слабому росту, чем спрос на товары обрабатывающей промышленности. Очень схожий аргумент в рамках так называемой проблемы фермера предъявляли, чтобы оправдать поддержку сельхозпроизводителей в развитых странах (см. раздел «„Мягкое“ государство» ниже). Однако этот аргумент не слишком убедителен. Если рынки факторов производства достаточно гибки и их коррекции не мешает государство, низкие цены заставят капитал и труд покинуть сельское хозяйство, выпуск снизится и в итоге цены на продукцию фермеров вырастут. В долгосрочном периоде движение относительных цен зависит от относительных уровней производительности в разных секторах. При прочих равных, относительные цены на сельскохозяйственные товары будут расти, если производительность в сельском хозяйстве будет повышаться медленнее, чем в остальной экономике (если речь идет о реальных ценах) или в промышленности (если речь идет об условиях торговли). В полностью изолированной экономике относительные цены будут определяться относительными показателями производительности внутри страны, в полностью открытой экономике без каких-либо помех внешней торговле – относительной производительностью на «мировом» уровне. И тот и другой случай далеки от реальности: для каждого продукта и каждой страны существуют свои внешнеторговые преграды, которые к тому же меняются во времени под действием торговой политики и технологического прогресса в сфере транспорта. К примеру, падение издержек на перевозки между двумя странами устраняет различие в ценах на их рынках. Это происходит путем повышения цен в стране-экспортере и их понижения в стране-импортере. Вместе с тем устранение разницы в ценах на сельскохозяйственную продукцию повлияет на цены всех товаров, участвующих во внешней торговле (а не только этой продукции). Следовательно, заранее предсказать, каково будет воздействие на условия торговли или на реальные цены сельскохозяйственных товаров невозможно. С уверенностью можно только утверждать, что имеющиеся данные не противоречат умеренному снижению относительной производительности в сельском хозяйстве перед Первой мировой войной и ее грандиозному росту после 1950 года. А это большой прогресс.

Формула успеха: экстенсивный рост

В табл. 3.1 и 3.2 представлена основная информация об объеме рабочей силы (измеряемой через численность работников) и земельных ресурсов (оценивается общая площадь пашни и многолетних насаждений) после 1880 года. Начиная с 1938 года данные берутся из официальной статистики ФАО, которая покрывает все страны мира, хотя степень надежности цифр разнится в зависимости от государства. Данные за начало исторического периода, наоборот, складываются из источников по отдельным странам. Число стран в выборке по региону с течением времени растет, а следовательно, простое суммирование завышает прирост осваиваемых земель. Поэтому, чтобы оценить площадь земель и численность рабочей силы по регионам, данные за 1938 год экстраполируются на более ранний период, исходя из темпов роста по выборке государств, неизменной для всего описываемого времени. Результаты представлены в виде индекса, у которого уровень 2000 года принят за 100. Предполагаемую абсолютную величину для всего мира можно получить, если умножить соответствующий индекс на абсолютную величину за 2000 год (крайний правый столбец).

Табл. 3.1 вносит важную поправку в традиционное представление о воздействии экономического роста современного типа на занятость в том или ином секторе. Если доля занятых в сельском хозяйстве и начала снижаться с наступлением индустриализации, то в абсолютной численности перелом наступил уже после того, как индустриализация продвинулась довольно далеко.

ТАБЛИЦА 3.1

Рабочая сила

* В том числе Мексика и Центральная Америка.

Источник: Federico 2005: Tables 4.16 and 4.17.

В Великобритании численность сельскохозяйственной рабочей силы достигла пика примерно в 1850 году, спустя почти семьдесят лет после начала промышленной революции. В других развитых странах она продолжала расти вплоть до межвоенного периода и резко сокращаться начала лишь после Второй мировой войны. С тем большим основанием сельскохозяйственная рабочая сила должна была увеличиваться в тех странах, которые еще не приступили к промышленному развитию – на долю которых, кстати говоря, и приходятся почти все пустующие в табл. 3.1 ячейки. На самом деле, если судить по данным ФАО, численность занятых в сельском хозяйстве продолжала расти, хотя все медленнее и медленнее на протяжении всего рассматриваемого периода, вплоть до 2014 года[13]. Можно задаться вопросом: действительно ли численность занятых – это точный способ измерить трудозатраты? И впрямь, можно привести несколько источников систематической ошибки: это и изменение полового состава рабочей силы, и рост человеческого капитала работников, и распространение частичной занятости на селе, и многое другое. Тем не менее по всей видимости, эти ошибки друг друга уравновешивают, и в целом численность представляется достаточно надежным мерилом совокупных затрат труда.

ТАБЛИЦА 3.2

Площадь обрабатываемых земель

*В том числе Мексика и Центральная Америка.

Источник: Federico 2005: Tables 4.1, 4.3, and 4.5.

Из табл. 3.2 видно, что площадь возделываемых земель росла практически везде, кроме Западной Европы и некоторых регионов Азии. В 1880 году на всех континентах имелось много необработанной земли, которая впоследствии была заселена. Об истории освоения американского Дикого Запада хорошо известно благодаря многочисленным голливудским фильмам. Однако те же процессы повторились, пусть и с некоторым опозданием, и в других регионах, куда отправлялись европейские мигранты, – в Канаде, Южной Америке и Океании. Также площадь пашни увеличивалась в Азии и Африке – без особого участия переселенцев из Европы. Даже в такой, казалось бы, перенаселенной стране, как Китай, имелось предостаточно земли для колонизации: в период с 1860 по 1940 год около 8 млн китайцев переселились в Маньчжурию. В мире площадь возделываемых земель продолжала расти и в 2005 году достигла наибольшего размера, несмотря на небольшое снижение в некоторых развитых странах в последние десятилетия XX века.

Хотя таблица не охватывает периода до 1880 года, можно практически не сомневаться, что площадь возделываемых земель росла вслед за населением во всех регионах (кроме, может быть, Западной Европы). Если в 1880 году земли было в изобилии, то уж тем более ее хватало веком ранее. Можно возразить, что площадь пашни и многолетних насаждений не позволяет точно измерить совокупные затраты земельных ресурсов. В частности, этот показатель завышает площадь вовлеченных в оборот земель, если часть их ранее использовалась как пашня (следовательно, так или иначе была задействована в производстве), или же если целина уступала освоенным почвам по качеству. Свидетельства, подтверждающие, что новые земли были, как правило, хуже, отсутствуют, данные же о расширении пастбищ в период до 1950 года скупы и едва ли позволяют проводить сопоставления между странами и периодами. Как бы там ни было, к данным ФАО такие возражения неприменимы: они показывают, что наряду с пашней росла и площадь постоянных пастбищ и лугов. Таким образом, земельные ресурсы не выступали ограничением для роста сельскохозяйственного производства, разве что в небольшом числе районов Западной Европы и Китая.

Выразить прирост капитала, занятого в сельском хозяйстве, одним-единственным показателем, пусть даже и грубым, невозможно. На деле он состоит из большого числа крайне разнородных объектов – скота, строений, машин, ирригационных сооружений, насаждений и т. п., – каждый из которых необходимо оценить в деньгах и просуммировать, чтобы получить осмысленную общую цифру. По оценкам ФАО, мировой основной капитал в период с 1975 по 2000 год увеличился на 25 %, то есть в меньшей степени, чем производство. Если говорить о периоде до 1975 года, то есть несколько рядов данных, охватывающих только развитые страны и чаще всего лишь некоторые составляющие капитала. Большинство из них показывают рост и, что не удивительно, более быстрый в таких странах, как Соединенные Штаты, Канада и Россия, по сравнению со странами, плотно заселенными уже в XVI–XVIII веках, вроде Франции, Германии или Великобритании. Эту скудную информацию можно дополнить анализом сведений, доступных по отдельным физическим объектам (например, численности тракторной техники, расширению орошаемых земель). По итогам такого анализа выявляются четыре типичных сценария:

а) В странах, принадлежавших к числу западных колоний, основной капитал первоначально был маленьким, но в ходе заселения в XIX–XX веках он быстро рос. Затем, после периода относительного застоя, в 1930-е годы на волне стремительной механизации начался подъем инвестиций.

б) Развитые и давно заселенные страны Западной Европы традиционно имели очень крупный запас основного капитала, в виде строений и вложений в мелиорацию. Поэтому до начала Второй мировой войны капитал там увеличивался значительно медленнее, чем в западных колониях, затем начался его бурный рост.

в) В «отсталых» давно заселенных странах, в первую очередь в Китае, в начале XIX века запас основного капитала был довольно большим, может быть, даже большим, чем в Европе, так как рисоводство требовало больших вложений в орошение. Вплоть до недавнего времени он увеличивался либо медленно, либо не увеличивался вообще, а затем быстро пошел вверх на фоне активного использования не только удобрений, но и техники.

г) В «отсталых» слабозаселенных регионах (например, в Африке) первоначально основной капитал практически отсутствовал – им располагали лишь немногочисленные хозяйства, занятые производством товарных культур на экспорт. И до Второй мировой войны основной капитал рос в этих регионах тем же темпом, что и население. Начиная с 1950 года душевой запас капитала стал увеличиваться, но намного медленнее, чем в Азии.

Подведем итоги: на протяжении описываемого периода увеличивались все факторы сельскохозяйственного производства. Однако после 1950 года, по-видимому, их рост замедлился – по крайней мере это верно для рабочей силы и площади земель. Крайне маловероятно, что основной капитал ускорил свой рост в достаточной степени, чтобы уравновесить это замедление. Следовательно, увеличением затрат нельзя объяснить резкое ускорение сельскохозяйственного производства после 1950 года.

Формула успеха: интенсивный рост

После 1950 года существенная часть прироста сельскохозяйственного производства объясняется более эффективным использованием ресурсов, или, иначе говоря, – увеличением совокупной производительности факторов производства. Такой вывод можно сделать из предыдущего параграфа. В табл. 3.3 приведены имеющиеся в литературе оценки этого показателя за период до 1938 года, усредненные по соответствующему континенту.

Внимание привлекают два стилизованных факта. Первый, и самый важный, – совокупная производительность росла почти во всех странах и почти во все периоды.

ТАБЛИЦА 3.3

Изменения в совокупной производительности факторов перед Первой мировой войной

* Соединенные Штаты и Канада.

Источники: Van Zanden 1991; Federico 2005 Statistical Appendix Table IV и Lains and Pinilla 2009.

Темпы роста могут показаться низкими, но это в любом случае гигантский прорыв по сравнению со стагнацией, которая, как считается, была характерна для сельского хозяйства традиционного типа. Кроме того, даже маленькие темпы роста складываются в значительные показатели, если выдерживаются достаточно долго. Например, рост на 0,5 % в год в течение сорока лет увеличивает совокупную производительность на четверть. Во-вторых, рост производительности со временем ускорялся – по крайней мере в Западной Европе и Соединенных Штатах (в других регионах динамика была более разнородной). В Египте, на Филиппинах и в Советском Союзе производительность даже снизилась. Что касается периода после Первой мировой войны, то данных о нем в избытке – для каждой страны существуют буквально сотни различных оценок. Используя данные ФАО о выпуске и затратах за период с 1960 по 2000 год и принимая поголовье скота и численность сельскохозяйственной техники в качестве показателя всего капитала, можно вычислить темпы роста совокупной производительности по миру в целом. Результаты будут немного различаться в зависимости от способа вычисления, варьируясь от 1 до 1,25 % в год, что соответствует 50 и 66 % совокупного увеличения за сорок лет. Если вычислить простое среднее оценок по отдельным странам за период после Первой мировой войны, то величина получится гораздо меньше – «всего» 0,7 %. Это результат очень низких показателей большинства стран Африки и социалистического блока, на долю которых приходится лишь незначительная доля мирового выпуска. С другой стороны, чрезвычайно быстрый рост совокупной производительности происходил в развитых странах и в Китае. В странах ОЭСР средние темпы роста после войны составили примерно 2 %, превысив довоенные темпы вдвое, что подтверждало тенденцию к ускорению производительности, наметившуюся еще в межвоенный период. В Китае при социалистической системе наблюдался застой или даже снижение производительности. Затем, в первой половине 1980-х годов темпы ее роста подскочили до 5–6 % в год, хотя вскоре, к концу 1980-х и в 1990-е годы, они снова замедлились. Наконец, вопреки широко распространенным страхам, данных, которые бы подтверждали замедление роста совокупной производительности в конце 1990-х – начале 2000-х годов, не существует (Fuglie 2008).

Чаще всего полагают, что уровень совокупной производительности зависит только от технологий – но это не обязательно так. Он может повышаться (или снижаться) даже в отсутствии каких-либо технологических изменений, если размещение экономических ресурсов при этом становится более (или менее) эффективным. Благодаря изощренным статистическим процедурам получается разделить влияние двух факторов на рост производительности. С одной стороны, можно установить влияние собственно технического прогресса (точнее, найти темп, с которым расширяется передний край технологий, определяющий максимально возможную совокупную производительность при данных затратах факторов). А с другой – выделить влияние изменений в эффективности использования ресурсов, или формально определить, насколько сильно меняется расстояние между передним краем производительности и ее фактическим уровнем. Если темпы роста совокупной производительности отрицательные, это значит, что страна отдаляется от своего потенциального уровня, поскольку не расходует ресурсы эффективно. Причиной этому могут быть ненадлежащие институты или неправильная экономическая политика. Тогда статистические процедуры время от времени выдают очень большие отрицательные величины, снижающие общую среднюю.

Обсуждению институтов и политики посвящены следующие параграфы главы. Здесь мы остановимся на техническом прогрессе, то есть разработке и внедрении инноваций. Мы не станем вдаваться в подробности: даже самое беглое перечисление наиболее важных инноваций в сельском хозяйстве потребовало бы нескольких страниц. Достаточно будет сказать, что все эти нововведения можно разделить на четыре основные категории: методы культивации; новые сорта растений и породы животных; применение химических продуктов (в первую очередь удобрений) и использование машин. Первые три категории главным образом нацелены на повышение производительности почвы, то есть на ее более интенсивное использование. Новые методы культивации позволяли сократить время нахождения земли под паром – традиционный способ восстановить плодородие. В традиционных сельскохозяйственных системах пребывание под паром занимало от двадцати до тридцати лет в наиболее примитивном подсечно-огневом земледелии до одного года – двух лет в Западной Европе. Непрерывное возделывание без держания под паром было возможно только при регулярном орошении, то есть в немногочисленных районах Европы и рисоводческих регионах Китая. Начиная с XVIII века в Европе земледельцы вместо пара стали засаживать поля обогащающими почву растениями (бобовыми и различными сортами трав), которые можно было использовать в пищу людям и скоту. Однако сажать эти растения нужно было в определенной последовательности (применять ротацию), что ограничивало земледельцев в выборе сортов зерновых и лишало их возможности реагировать на изменения в спросе. Дальнейшего роста производительности можно было добиться применяя усовершенствованные сорта растений или искусственные удобрения, которые стали появляться с середины XIX века. Начиная с 1880-х годов их потребление в развитых странах постепенно повышалось и достигло максимума около 1980 года (затем рост прекратился). В наименее развитых странах оно начало бурно расти в 1950-х годах. При условии сверхинтенсивного применения искусственных удобрений в некоторых регионах Южной и Восточной Азии можно собирать до трех урожаев риса в год. Помимо этого, в XX веке появилось огромное количество новых культурных сортов растений, или культиваров. В традиционном сельском хозяйстве новые сорта растений могли возникнуть только в ходе случайного открытия (либо их импортировали из другого региона). Ввоз из-за границы был главным источником новых сортов в эпоху Великих географических открытий, однако к концу XIX века сортов, пригодных для переселения на новые территории, практически не осталось. Новые сорта можно было получать скрещивая уже известные, однако первые попытки такого рода к успеху не привели. Эффективные приемы выведения были разработаны лишь в начале XX века, после того как были (пере)открыты законы генетики. Первым крупным достижением в этой области стала гибридная кукуруза, которая в 1930-е годы быстро распространилась в «кукурузном поясе» США[14]. Однако действительно переломный момент в истории наступил после того, как были выведены новые сорта зерновых, подходящие для культивации в наименее развитых странах. Их применение, начавшееся в конце 1950-х годов, настолько сильно повысило урожайность, что эти сорта стали называть высокоурожайными, а их распространение получило название Зеленой революции. Отличие четвертой категории инноваций – механизации – состоит в том, что она в основном нацелена на повышение производительности труда. В начале XIX века были усовершенствованы такие сельскохозяйственные орудия, как плуг, а в 1843 году изобретена первая сельхозмашина— механическая жатка. Однако эффект от этих инноваций оставался ограниченным, так как отсутствовал источник энергии, подходящий для полевых работ. Таким образом, настоящая механизация сельского хозяйства началась лишь после запуска первых тракторов с двигателем внутреннего сгорания (1900-е годы). В конце 1920-1930-х годов тракторы быстро распространились в Соединенных Штатах, в 1950-1960-е годы – в других развитых странах, а начиная с 1970-х годов – в остальном мире.

Чем объясняется разрыв в темпах внедрения инноваций, по большей части и определяющий несовпадение динамики повышения совокупной производительности в разных регионах? Общее правило гласит, что внедрение инноваций зависит от уровня развития страны и от ее обеспеченности факторами производства. В общем, чем больше та или иная инновация экономит редкий фактор производства и, наоборот, использует фактор, имеющийся в избытке, тем вероятней ее внедрение. За исключением, может быть, ротации, все новые технические приемы требовали дополнительных инвестиций в сравнении с традиционными технологиями и поэтому не подходили для наименее развитых стран, где капитала не хватало, а финансовые институты, призванные снабжать капиталом фермеров, часто работали не очень эффективно (см. параграф «Методы финансирования сельского хозяйства» ниже). Однако обеспеченность факторами производства влияла на степень внедрения инноваций и в странах с избытком капитала. В Европе земельных ресурсов мало, по крайней мере по сравнению с бывшими западными колониями, где более редкий фактор – это труд. Поэтому следовало бы ожидать, что Европа первой пойдет по пути использования удобрений и новых сортов растений, а территории, заселенные европейцами, будут лидировать в области механизации. На практике так оно и вышло. Перед Первой мировой войной Европа и Соединенные Штаты отличались друг от друга в выборе новых технологий. Хотя ситуация отчасти выровнялась, различия никуда не делись. Хайями и Раттан в своей книге, вызывавшей бурную полемику (Hayami and Ruttan (1985), заходят еще дальше и утверждают, что обеспеченность факторами влияет не только на выбор инноваций для внедрения, но и на их производство. Страны с нехваткой земельных ресурсов больше инвестируют в разработку землесберегающих инноваций, и наоборот. Однако Олмстед и Род (Olmstead and Rhode 2008) с такой точкой зрения не согласны. Они указывают, что до Второй мировой войны Соединенные Штаты в землесберегающие инновации вкладывали больше, чем в трудосберегающие технологии механизации, главным образом стараясь защититься от новых вредителей и болезней.

Степень развития и уровень интенсивности применяемых факторов производства влияют на выбор инноваций во всех секторах экономики, однако в сельском хозяйстве технический прогресс отличался тремя дополнительными особенностями.

1. Урожайность растений в том или ином районе зависит от окружающей среды, или, точнее говоря, от того, насколько обычные для данной местности условия (качество почвы, количество осадков, температура и т. д.) отличаются от идеальных условий. Олмстед и Род (Olmstead and Rhode 2008) приводят множество примеров подобной чувствительности к окружающей среде, однако самый поразительный из них – сорта пшеницы в Соединенных Штатах. Сорта растений, подходившие к условиям Восточного побережья, также были устойчивы к климату северных штатов Великих равнин – эти регионы превратились во всемирную житницу благодаря сортам, ввезенным из России. Подобная чувствительность означает, что для внедрения новых сортов растений нужен большой объем НИОКР применительно к данной местности. Чтобы отобрать наиболее подходящий вид семян, скажем, для Северной Дакоты, нужно перепробовать десятки, а то и сотни сортов в условиях штата, что требует больших затрат средств и рабочего времени специалистов на экспериментальных станциях. То же самое касается и подбора правильной смеси удобрений, идеальной схемы севооборота и т. д.

2. Многие так называемые биологические инновации не являются полностью монополизируемыми (appropriable) – изобретатели не могут полностью присвоить себе все выгоды от своих вложений в НИОКР. Удобрения и техника, напротив, в значительной степени монополизируемы, потому что их трудно скопировать (к примеру, лишь немногие фирмы могут производить тракторы) и можно запатентовать. С другой стороны, любой земледелец способен перенять успешную схему севооборота у своего соседа и получить столько семян нового естественного сорта из одного семечка, сколько ему захочется. Что касается гибридных сортов, то их получение требует определенных научных мощностей, которые, правда, можно создать при очень небольших инвестициях. Таким образом, вложения в НИОКР в сфере биологических инноваций, как правило, ниже общественно оптимального уровня, а технический прогресс – медленнее, чем мог бы быть.

3. Последнее по порядку, но не по значению: взаимосвязь между интенсивностью использования факторов производства и выбором внедряемых инноваций более сложная, чем следует из простой модели выше, и тому есть две причины. Во-первых, классифицировать инновации по этому параметру не так просто, как кажется. Для каждой инновации нужно сочетание нескольких факторов, и эта комбинация с необходимостью меняется во времени. Удобрения требовали больше затрат труда, когда их необходимо было вносить вручную, а ранние модели машин, работавшие на конной тяге, требовали земельных ресурсов, чтобы кормить лошадей. В обоих случаях требования менялись в результате дальнейших инноваций (появления трактора, машин для внесения удобрений). Во-вторых, в сельском хозяйстве инновации часто дополняют друг друга или же взаимозависимы, то есть работают только тогда, когда их внедряют одновременно. Классический пример – это высокоурожайные сорта растений, которые действительно повышают урожайность только в том случае, если их обильно снабжать удобрениями и водой. Если выявить взаимодополняющие эффекты не удается, то фермеры нередко отбрасывают потенциально полезные инновации, технический прогресс замедляется. Но без систематических испытаний на местности определить искомые эффекты едва ли возможно.

Эмпирический материал этих двух параграфов позволяет прийти к простому заключению: в XIX веке сельскохозяйственное производство росло в основном за счет увеличения затрат, а рост эффективности внес сравнительно небольшой вклад. В XX веке его роль неуклонно возрастала и продолжит расти. Пожалуй, в будущем рост эффективности останется единственным источником повышения сельскохозяйственного производства.

Права собственности современного типа: непременное условие?

В истории сельского хозяйства экономисты могут найти много подтверждений для своей веры в превосходство системы частных прав собственности над традиционными правами (De Soto 2000; де Сото 2004). Полное право собственности на землю, в том числе важнейшее право продавать ее и оставлять в наследство, сдерживает чрезмерную эксплуатацию земли ради краткосрочных выгод (так называемая трагедия общественного достояния), стимулирует вложения в улучшение отдельных участков, орошение, сельскохозяйственные постройки и многолетние насаждения, упрощает перемещение людских ресурсов внутри секторов экономики и между ними, а также дает фермерам гарантию под займы, которые можно потратить на улучшение хозяйства.

В начале XIX века современное право собственности на землю встречалось только в Западной Европе, в колониях, уже заселенных европейцами, и в некоторых регионах Азии, включая большую часть Китая (Kishimoto 2011; Pomeranz 2008). В некоторых регионах, в первую очередь в Восточной Европе и в отдельных частях Индии, феодалы или другие могущественные лица все еще сохраняли право на долю продукта и/или рабочего времени земледельца (барщина). Во многих других местах земля находилась в общинном владении тех, кто ее обрабатывал. Даже в Западной Европе сельские общины владели большей частью лесов и крупными полосами пашни. Народы с наиболее примитивным сельскохозяйственным укладом, к примеру, коренные народы Америки, охотились или занимались собирательством коллективно, однако земля в большинстве случаев была поделена между домохозяйствами, имевшими исключительное право на ее возделывание в течение установленного срока. Этот срок мог быть очень коротким, как в примитивных системах подсечноогневого земледелия Африки, или довольно продолжительным, как в России после отмены крепостного права в 1861 году, но по его истечению земля могла быть перераспределена между членами общины (по крайней мере теоретически). Кроме того, у общины сохранялся некоторый контроль над выбором сельскохозяйственных практик, который часто включал право на долю продукта, например в форме права выгуливать скот на земле под паром. Считается, что этот контроль стеснял технический прогресс, не давая склонным к инновациям земледельцам экспериментировать с новыми приемами. Исходя из данной логики, господство традиционных прав собственности отчасти объясняет застойность и отсталость традиционного сельского хозяйства. Отсюда же следует вывод, что права собственности – это важнейшее условие роста производительности.

За последние два столетия система прав собственности прошла процесс модернизации, который тем не менее протекал медленно, далеко не линейно и до сих пор полностью не завершился. Первым регионом, который в рассматриваемый период включился в процесс модернизации, была Восточная Европа – там феодальная система собственности исчезла в первой половине XIX века. Землю поделили между бывшими крепостными крестьянами и бывшими помещиками, во многих случаях получившими еще и денежный выкуп. Особенно выгодными условия этой сделки были для прусских юнкеров, которым заплатили большую сумму и отдали половину всей земли, после чего они наняли бывших крепостных как наемных рабочих. В России бывшие крепостные получили около четырех пятых своих бывших наделов, однако собственность на землю перешла не к частным хозяйствам, а к общине. Манифест об освобождении крестьян сильно улучшил их положение, однако в его цели не входило установить современные права собственности на землю. С этой точки зрения решительным шагом вперед стала столыпинская реформа, начатая после революции 1905 года. Реформа позволяла крестьянам получить полное право собственности на возделываемую землю или полностью распустить общину (при двух третях голосов за). Однако крестьяне встречали права собственности современного типа без особого энтузиазма: к 1916 году лишь четверть из них (с 15 % земли) предпочла покинуть общину. Во многих других странах, в том числе в Турции и Индонезии, продиктованные обычаем права на возделывание земли, пускай и не вполне определенные, постепенно превратились в полное право собственности. Этот процесс, как правило, осуществлялся поэтапно, и в ряде случаев эти этапы растягивались на долгое время. К примеру, земельный кодекс Турции 1858 года признавал за крестьянами право передавать в наследство обрабатываемую землю, хотя право продавать ее крестьяне получили лишь в 1940-е годы.

Переход от традиционных прав к полной собственности осуществлялся отнюдь не так плавно, если правящая элита имела чужеродное происхождение. В Мексике помещики, в основном испанских кровей, пользуясь Законом об отчуждении 1856 года[15], изъяли большую часть общинной земли и свели коренных крестьян к положению наемных рабочих на своих асьендах. Европейские завоеватели смотрели на охотничьи угодья коренных племен Америки и африканские саванны, находившиеся под паром в рамках подсечно-огневой системы земледелия, как на пустующие земли, которые можно самовольно захватывать, игнорируя при этом права коренного населения. То, как разворачивалась экспроприация, зависело от степени спроса на землю со стороны потенциальных переселенцев из Европы. Умеренный климат заморских регионов манил многих, и в итоге колониальные власти изъяли у коренного населения практически всю землю, ограничив его проживание резервациями. Способ распределения наделов между фермерами отличался не только по миру, но и в пределах одной страны. К примеру, в США около 30 % угодий было продано земледельцам, 30 % роздано железнодорожным компаниям, которые затем продали землю потенциальным фермерам, чтобы собрать средства для строительства трансконтинентальных путей, а остаток земель был бесплатно предоставлен всем, кто обещал их возделывать (так называемая система гомстеда). В большинстве стран тропической Африки спрос на землю со стороны европейцев был сравнительно небольшим, поэтому коренное население продолжало владеть большей частью земель в соответствии с традиционными правами собственности. В 1940-е годы колониальные администрации начали регистрировать права собственности («наделять титулами») индивидуальных фермеров, и с тех пор этот процесс не прекращался, получив всестороннюю поддержку от международных организаций, таких как Всемирный банк. В 1990 году, согласно Всемирной сельскохозяйственной переписи, на долю племенных земель приходилось лишь 0,34 % всех земель в мире, однако в Африке эта доля все еще равнялась 14 %.

Стоит упомянуть несколько эпизодов, когда триумфальное шествие современных прав собственности по миру натолкнулось на непреодолимое препятствие в виде крестьянской революции. Так, в Мексике в период с 1920 по 1964 год около половины всей земли было экспроприировано и возвращено сельским обществам (эйхидос). После революции в России большевики захватили все оставшиеся помещичьи хозяйства и раздали наделы крестьянам. Наконец, в 1930 году они изъяли землю и создали огромные коллективные хозяйства. Последовавший за этим спад производства и репрессии против недовольных крестьян обернулись ужасным голодом, который унес миллионы человеческих жизней. Этот горький опыт не помешал Советскому Союзу навязать коллективную форму собственности в большинстве стран Восточной Европы после Второй мировой войны. Советский опыт попыталась повторить китайская Коммунистическая партия в начале своей политики Большого скачка, в 1958 году. В долгосрочной перспективе коллективная форма сельского хозяйства доказала свою крайнюю неэффективность. В ней сочетались трудности надзора, возникающие у крупных хозяйств капиталистического типа (см. следующий параграф), к тому же еще и усугубленные отсутствием денежных стимулов, и недостатки централизованного планирования, характерные для социалистической системы в целом. Производство росло лишь благодаря огромному увеличению затрат ресурсов – в первую очередь удобрений. Возврат к рыночной системе занял много времени и, по всей видимости, не завершился до сих пор. После ряда локальных экспериментов Китай в 1979–1980 годах на национальном уровне вернулся к системе семейных хозяйств, которая получила вполне бюрократическое название системы подворной ответственности. Затем, в 1980-е годы Китай либерализовал рынки сельскохозяйственных товаров и в 1992 году отменил планирование вовсе. Тем не менее семейные фермерские хозяйства до сих пор формально выступают как долгосрочные арендаторы государственной земли, которую они не могут продать (хотя имеют право субаренды и передачи в наследство). Отменив в 1992 году коллективную собственность на землю, бывшие социалистические страны пошли очень разными путями – от полной приватизации в Польше и Чехословакии до сохранения коллективных хозяйств в Беларуси.

Насколько факты подтверждают пользу частной собственности для сельского хозяйства? Китай служит самым ярким положительным примером. Вслед за возвратом к семейным хозяйствам в 1980-е годы начался бурный рост совокупной производительности факторов (см. предыдущий параграф). Тем не менее во многих случаях, в том числе в бывших социалистических странах Европы, переход к праву частной собственности дал гораздо менее впечатляющие результаты. Некоторые эконометрические оценки не обнаруживают никаких положительных эффектов от «наделения титулами», в большинстве же случаев выгоды не оправдывают ожиданий. Как утверждают Дайнингер и Цзинь (Deininger and Jin 2006), иногда результаты можно объяснить несовершенством статистических инструментов, однако в остальных случаях выгоды действительно могут быть маленькими, что говорит о довольно высокой эффективности традиционных прав. К примеру, некогда исследователи полагали, что без огораживания остатков общинной земли частными лицами в Европе не возник бы современный севооборот и не высвободилась бы необходимая для городов рабочая сила. Сегодня огораживание больше не считается важным условием для промышленной революции в Англии, хотя Олссон и Свенссон (Olsson and Svensson 2010) находят подтверждение тому, что в Южной Швеции огораживания положительно повлияли на производительность. Гершенкрон (Gerschenkron 1966) утверждал, что общинное владение землей было одной из причин отсталости России в XIX веке и в конечном итоге привело к большевистской революции. С его точки зрения, столыпинские реформы наступили слишком поздно и были слишком ограниченными. С другой стороны, Грегори (Gregory 1994) заявлял, что на практике крестьяне могли легко обходить правила, установленные общиной. Ни тот ни другой автор не подкрепил свои доводы количественными данными – их привел лишь Нафцигер (Nafziger 2010). Он показывает, что рынки факторов сельскохозяйственного производства существовали и что домохозяйства прибегали к ним, чтобы сгладить шоки (например, внезапную смерть кормильца). Тем не менее правила общины были вовсе не так малозначительны, как считал Грегори, – они замедляли этот процесс адаптации. Данные, которые достоверно подтверждают этот вывод, доступны лишь для Московской губернии. Но они подталкивают и к выводу более общего свойства: права собственности традиционного и современного типа – это лишь обобщенные понятия, которые могут объединять очень разнородные явления. Чисто теоретически последний тип, конечно, совершенней, однако во многих случаях крестьяне находили способ обойти преграды традиционной системы.

Капиталистический подход к организации сельскохозяйственного производства: тупиковый путь?

Распространение фабричной системы было одним из главных новшеств промышленной революции. Аналогом фабрики в сельском хозяйстве была ферма капиталистического типа – крупное хозяйство силой, управляемое помещиком или арендатором, где трудились батраки. Наемных работников в сельском хозяйстве привлекали и до сих пор широко привлекают как дополнительный источник трудовых ресурсов, особенно на время сбора урожая. Но называть хозяйство «капиталистическим» следует только в том случае, если наемные работники составляют большую часть ее постоянной рабочей силы. В начале XVIII века фермы такого типа были широко распространены в зерновых районах юго-восточной Англии и в последующие десятилетия они распространились на остальную территорию страны, к 1851 году превратившись в господствующую форму организации сельского хозяйства (Shaw – Taylor 2012). В других частях Европы «капиталистические» фермы встречались довольно редко и были ограничены отдельными областями: долина реки По в Италии, восточный берег реки Эльбы в Германии, некоторые винодельческие районы Франции (Бордо). Крупные имения с наемным трудом (латифундии) существовали в Южной Америке и Средиземноморье, однако их редко относили к капиталистическим, поскольку считали слишком отсталыми в технологическом плане (см. гл. 13 первого тома). Предполагалось, что они способны конкурировать на мировом рынке только ценой нещадной эксплуатации своих батраков, прикованных к земле квазифеодальными отношениями. Таким образом, в середине XIX века сельское хозяйство капиталистического типа было принято рассматривать как почти британскую новинку. Но тогда и современная фабричная система была почти исключительно британским явлением. Поэтому марксисты предсказывали, что Европа и остальной мир видит в лице Англии свою будущую эпоху промышленного сельского хозяйства, в котором капиталистические фермы не будут уступать по размерам промышленным компаниям и вытеснят с рынка неэффективные семейные хозяйства и традиционные латифундии.

Любой, кто обладает хотя бы самыми скромными знаниями о мировом сельском хозяйстве, подтвердит, что предсказание марксистов не сбылось. Тем не менее доказать этот тезис не так легко, как кажется на первый взгляд, потому что у нас нет данных о доле «капиталистических» хозяйств и ее динамике. Многие государства начали собирать информацию о размерах и формах управления хозяйствами в XIX веке, и начиная с 1930 года ФАО стало обобщать эту информацию в своих выпусках всемирной сельскохозяйственной переписи. К сожалению, охват стран от одного выпуска к другому меняется и, что самое главное, в переписи «капиталистические» фермы не выделяются в особую категорию. В них проводится различие между землями племен, хозяйствами арендаторов и участками в личной собственности; на долю последних приходилось около двух третей всей пахотной площади в 1950 году и трех четвертей в 2000 году (Federico 2006). В эту последнюю категорию как раз и попадают «капиталистические» фермы, при прочих равных, более крупные, чем семейные хозяйства. Следовательно, если бы произошло их распространение, то средний размер хозяйства должен был бы увеличиться. Но согласно переписи, в период с 1950 по 1990 год размер хозяйств сократился на 40 % в Азии, где он изначально был небольшим, и на 30 % в Латинской Америке. Средняя площадь возделываемых одним домохозяйством земель выросла на 20 % в Европе и более чем вдвое в Северной Америке. Теоретически этот рост мог бы означать распространение хозяйств «капиталистического» типа, однако ситуация в Соединенных Штатах, где сельское хозяйство имеет, пожалуй, самые развитые в мире формы, не подтверждает эту гипотезу. В американской сельскохозяйственной переписи 2007 года (US Department of Agriculture 2007, Table 64) выделяется семь категорий, начиная с «хозяйств с ограниченными ресурсами» и заканчивая «очень крупными»), а также категория «несемейных» хозяйств (находящихся в собственности у корпораций). На долю последних приходится около одной пятой совокупных продаж, однако в каждом из них работало в среднем лишь трое постоянных наемных работников и, что самое главное, 90 % этих предприятий принадлежали семьям. Если добавить к ним «очень крупные семейные хозяйства» (с годовой выручкой свыше 1 млн долларов и средней численностью постоянных работников равной четырем), то доля крупнейших ферм в совокупной выручке вырастет до 75 %. Это очень крупные предприятия по сравнению с крестьянскими владениями в традиционной сельскохозяйственной системе, однако они все равно теряются на фоне сектора в целом. Лишь 5,584 тыс. хозяйств (всех категорий) имели выручку более 5 млн долларов, при этом их средняя выручка составляла 14,9 млн долларов, что равно 0,05 % совокупного оборота сельскохозяйственной продукции.

Подводя итог, мы видим, что данные однозначно указывают на то, что крупные хозяйства «капиталистического» типа всегда являлись периферийным типом организации производства, и если и имели хоть какой-то вес в мировом производстве, то в ходе XX века он падал. Можно возразить: опираясь на данные о площади земель из переписей, мы занижаем долю «капиталистических» хозяйств и их рост во времени, поскольку они производительней остальных способов организации. В XIX веке на таком допущении строилось представление об их превосходстве. Однако эта гипотеза не подтверждается данными. Величина валового выпуска с единицы площади либо не связана, либо отрицательно связана с размерами хозяйства. Кроме того, в американских данных за основу статистики взята величина выручки, а не площадь земли.

Фундаментальный провал «капиталистического» способа организации производства – это специфическая особенность сельского хозяйства, и ей нужно найти какое-то объяснение. Проще всего успех семейных хозяйств объяснить вмешательством государства. В XX веке крупные хозяйства и, прежде всего, латифундии, имели дурную славу, и на то были идеологические и политические причины. С конца XIX века лозунг «Землю – крестьянам!», словно боевой клич, призывал к народным бунтам, и победоносные мексиканская и, в первую очередь, русская революция дали надежду на его осуществление. После Первой мировой войны руководители новых государств в Восточной Европе провели земельную реформу, чтобы с ее помощью завоевать поддержку населения и отбить желание идти по русскому пути (Jorgensen 2006). Схожим образом, опасаясь, что пример коммунистической революции в Китае станет заразительным, земельную реформу после Второй мировой войны предприняли страны Азии и другие развивающиеся государства. Кинг (King 1977) насчитывает двадцать три крупные земельные реформы в период после 1975 года. Однако потребность реформ остро ощущалась не только в бедных странах, над которыми нависала угроза революции. В Европе, где начиная с XIX века избирательными правами начали пользоваться арендаторы и сельскохозяйственные рабочие, земельная аристократия постепенно утратила часть своего политического влияния. В некоторых странах, например в Италии, латифундии разделили насильственным образом, тогда как в других, в том числе в Великобритании, помещиков заставили продать свои имения, установив запретительно высокие налоги на наследование и ограничив размер сельскохозяйственных рент в периоды высокой инфляции (Swinnen 2002).

Тем не менее государственное вмешательство – лишь одно, в лучшем случае, частичное объяснение успеха семейных хозяйств. Земельная реформа могла передать участки крестьянам, но она не гарантировала, что в долгосрочном периоде семейные хозяйства выживут в конкурентной борьбе, если при этом не будут жизнеспособны в экономическом плане. Были случаи, когда реформы в итоге кончались потерей новыми фермерами земли и хозяйств в пользу более крупных владений. Иногда они выживали только благодаря государственным субсидиям. Но в большинстве случаев семейные хозяйства действовали и процветали без особой помощи от властей. Причину их успеха можно сформулировать в одном предложении: издержки на надзор над наемными работниками в хозяйствах «капиталистического» типа превышали выгоды от возделывания земли в крупном хозяйстве и соответствующую экономию за счет расширения производства.

Надзор над работниками требует больших расходов во всех секторах, однако в сельском хозяйстве он особенно дорог по двум причинам. Во-первых, сельскохозяйственные рабочие рассыпаны по большой территории, а не собраны под одной крышей. Во-вторых, ненадлежащее исполнение некоторых задач (например, подрезка ветвей) может наносить серьезный, долговременный урон, который, что самое главное, трудно быстро выявить. Небрежный работник может с легкостью снять с себя ответственность и списать все на природные факторы. Кстати, на жатве – ограниченной во времени и пространстве задаче – помощников крестьяне нанимали издревле. Однако в большинстве операций наибольших усилий от работника можно добиться, только если дать ему право на часть продукта. Это условие выполняется по определению в хозяйствах, где крестьянин сам владеет землей, поскольку только ему принадлежит весь урожай, за исключением части, отдаваемой в виде налога, и поскольку он прикреплен к земле долгосрочными интересами. Другой вариант предполагает, что собственник, не возделывающий землю, и семейство земледельцев вступают в соответствующее соглашение об аренде. Довольно легко стимулировать работника повысить свою производительность, если он имеет право на долю совокупного урожая (издольщина) или на весь урожай, за исключением некоторого заранее определенного вычета (система аренды с твердой рентой). Труднее разработать такое соглашение, при котором у арендатора не возникало бы соблазна нарастить производство в краткосрочном периоде ценой ущерба для хозяйства в целом, но при этом он смог бы возместить свои вложения в землю. И действительно, сельское хозяйство изобилует самыми разнообразными видами контрактов, которые лучшие специалисты изучали, пытаясь обнаружить свидетельства неэффективности и/или эксплуатации. Исследований об издольщине громадное количество и рассмотреть их здесь не представляется возможным. Достаточно будет подчеркнуть, что данные о размерах хозяйств в сочетании с данными о типах арендных отношений показывают, что арендаторы – это второй по распространенности тип организации сельскохозяйственного производства после семейной фермы, владеющей землей. Таким образом, этот род контрактов, при всех своих несовершенствах, оказался более эффективным по сравнению с индивидуальным контрактом между наемным работником и управляющим/собственником «капиталистического» хозяйства.

В промышленности крупные фабрики намного эффективней маленьких мастерских (см. гл. 2 настоящего тома), однако в сельском хозяйстве это не так. Почти все трудосберегающие нововведения (новые сорта семян, удобрения, схемы севооборота) нейтральны в отношении масштаба производства, то есть одинаково применимы и на маленькой ферме, и в крупном имении. С другой стороны, большинство сельскохозяйственных машин прибыльно, только если масштаб производства (к примеру, площадь убираемого урожая с помощью комбайна) превышает некое минимальное пороговое значение. В своей знаменитой статье, породившей очень большие споры, Дэвид (David 1971) утверждал, что в 1840-е и 1850-е годы многие американские хозяйства не стали внедрять механическую технику, поскольку их пашня не достигала минимального размера, оправдывавшего покупку жатки. Не так давно ряд авторов исследовал вопрос, существовали ли похожие пороговые эффекты и в случае с внедрением тракторов в США и других развитых странах (Duffy-Martini and Silberberg 2006). Они применяли разные методики и получали разные результаты, однако в общем и целом не могли подтвердить вывода, что маленький размер хозяйства создавал серьезное препятствие для механизации. В краткосрочном периоде фермеры с успехом решали проблему покупки техники, приобретая ее в складчину или арендуя у специальных организаций на договорных началах. В долгосрочной перспективе потребность в механизации была одной из причин укрупнения хозяйств в странах ОЭСР, наряду с оттоком населения в города, старением людей, занятых фермерством, и в ряде случаев – государственной политикой субсидирования крупных хозяйств (самый важный пример которой – так называемая структурная политика в Европейском союзе). Но с какой бы стороны мы ни смотрели на этот вопрос, оптимальный размер полностью механизированного хозяйства очень мал, если сравнивать его с оптимальным размером завода в такой отрасли с высокой экономией за счет масштаба, как автомобилестроение.