Олег Вещий – Орвар-Одд. Путь восхождения

Раудграни тоже исчез, Одд и Сирнир так и не узнали, что с ним сталось… Тогда – как это часто бывало – он не стал подвергать себя смертельной опасности, но советы его были всегда чрезвычайно ценными. Говорят, что с тех пор побратимы Раудграни не видели. Люди считают, что в действительности то, наверное, был Один» (Там же).

Раз уж мы акцентировали внимание читателей на облике высшего бога Севера – Одина, отметим, что на некоторых современных иллюстрациях Олега Вещего он безбород и даже, как азиатский кочевник, чубат, вот и один гладковыбритый режиссёр документального кино тоже рядился под Олега в рекламных целях.

С учётом урманства, то есть норвежского происхождения, Олега Вещего для него быть безбородым – это позор! Не будем даже рассматривать весьма поздние миниатюры Радзивилловского летописца с бородатым Олегом. Просто обратим внимание на строки той же «Саги об Одде Стреле»:

«…Уже несколько времени жили они на пустынном острове, как вдруг заметили на острове людей и такого огромного роста, что сейчас же сообразили, что это могли быть только великаны.

Раз сидели они поздно вечером и приметили на мысе великанов.

– Любопытно мне посмотреть, – сказал Одд, – что это за люди такого огромного роста, и хочется мне, Асмунд, подъехать к ним поближе в лодке.

Так они и сделали: сели в лодку, подошли к самому мысу, подняли весла и стали прислушиваться. Тогда услыхали они, что великан принялся вопить громким голосом:

– Вы знаете, – кричал он, – что какие-то бородатые ребята появились на нашем острове и убивают наших зверей и всякую другую дичь. Теперь я созвал вас сюда на совет о том, как нам помешать им. Вот золотое кольцо, которое отдам я тому из вас, кто возьмется погубить этих бородатых детей.

Когда увидали они, что поднялась на ноги женщина, если только можно было назвать это существо женщиной.

– Немедля должны мы исполнять твои приказания, Бади, король великанов! – заговорила она. – Если ты хочешь, я сама поеду к ним.

– Хорошо же, Гнейп, – сказал он. – В таком случае возьми на себя это поручение. А теперь разве не видите вы все, как два таких бородатых младенца в лодке стоят под крутым берегом и слушают наш разговор? Вот я дам им себя знать!

И тут увидал Одд, что полетел к ним с берега камень. Поспешил тогда он отойти в сторону со своею лодкою, но вскоре полетел к ним второй камень, а вслед за ним и третий.

– Ну, надо нам скорее уходить от острова, – сказал Одд, и они поспешили вернуться к своим людям…» (пер. Т. Ермолаева).

Оказываясь на землях будущей Руси, в Киеве, Одд следует обычаю славян и клянётся вместе с ними, уже под именем Олега Вещего, Перуном и Велесом, то есть так, как того требует дело.

А пока его манит дорога, он в нетерпении готов и покреститься, лишь бы поскорее заставить выступить в новый поход Гудмунда и Сигурда, смущённых новой верой (то есть христианством).

Имя Одда при крещении (если оно было в реальности, а не в саге) мы не знаем. Тогда откуда взялось его христианское имя в статьях отдельных наших соотечественников и современников? Из этой же записи на столбе.

Но откуда следует, что это Фёдор-Олег, а не титул Фёдора «олгу траканy»?

Успенский пишет о некоем боярине Фёдоре, который служит Симеону и послан им в Константинополь на переговоры о пленных. Конечно же, норвежец Одд уже овладел как болгарским, так и ромейским и свободно договорится и с той, и с другой стороной! Ну и итальянский или французский аббат (а мнимое крещение Одда происходит аж на Сицилии или в Аквитании) тоже знает скандинавское наречие, чтобы обратить Одда в лоно истинной веры! Утрируем, разумеется.

Прорисовка колонны с надписью на границе Византии и Болгарии

(по: Успенский Ф., 1898)

Вот полный реконструированный текст порядком испорченной надписи:

в год ОСМ 6412, индикт 7, граница между римлянами (византийцами) и болгарами

При Симеоне, от Бога архонте Болгарии,

При Феодоре «олгу тракане»

При комите Дристра

Интересно, почему правитель Дристра (Доростола) без имени? Да потому, что Фёдор ещё и правитель Доростола, он и есть комит.

Так что надпись эта, по нашему мнению, не имеет отношения к Орвар-Одду как Олегу, потому что в 904 году, спустя 8–9 лет после совместного похода на Царьград в 896 году, Одд уже был конунгом (князем) в Киеве. У болгар же никогда не было достойного флота, чтобы осадить Царьград с моря, зато он был у русов, да и Одд был мореплавателем «от бога».

Жгучее желание в соответствии с постсоветскими веяниями хотя бы задним числом окрестить уже Вещего Олега не оставляет многих современных исследователей, которые изыскивают в строках второго договора летописного Олега с греками намёки на это с небывалым мастерством. Фантазии на тему убийства Олега по прозвищу Вещий волхвами в отместку за вероотступничество (дескать, змея – это рептилия Велесова) тоже есть лишь частное желание такого рода авторов, но не более. Произрастает оно из пресловутого змееборческого мифа, объявленного основным, в котором с какой-то радости Велеса приравняли к Великому Змею (хорошо, что не к Чингачгуку).

Наверное, после того, как 30 апреля 2014 года известные российские языческие объединения учредили ежегодное справление дней Вещего Олега, приходящихся на первую неделю сентября, желающих в отместку им сделать уже самого Вещего Олега крестителем Руси прибавится.

Но как же так вышло, что за одиннадцать минувших веков до этой «гениальной» мысли не додумался ни один церковный деятель! Почему? Да потому, что разумел древнерусский текст, а не выдумывал чёрт знает что, вопреки очевидному.

«Цар же Леон и Александр мир сътвориста с Олгом, имшеся по дань, и роте захотевше межю собою, целовавше сами кресть, а Олга и мужи его водиша на роту по Роускомоу законоу, кляшася ороужием своим и Власьем скотьим богом; оутвердиша миръ…» (ПСРЛ, т. IV, ч. 1, с. 20).

«Царь же Леонъ и Александръ миръ сотвориста съ Олгомъ, имышеся по дань, и роте заходиста межи собою, целовавши сами крестъ, а Олга и мужи его водиша на роту по Русскому закону, кляшеся оружiем своимъ и Власiемъ скотьим богомъ; и утвердиша миръ…» (ПСРЛ, т. XI, с. 19).

Христиане и русские в заключительной части упомянутого договора 912 года и вовсе противопоставляются, во-первых, а во-вторых, русские клянутся по своему закону и обычаю, как и под стенами Цареграда пять летописных лет назад.

907 год. «…Цесари же Леон и Александр заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и присягали друг другу: сами целовали крест, а Олега с мужами его водили присягать по закону русскому, и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скотьим, и утвердили мир. И сказал Олег: “Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам шелковые”, и было так. И повесили щиты свои на вратах в знак победы, и пошел от Царьграда. И подняла русь паруса из паволок, а славяне шелковые, и разодрал их ветер. И сказали славяне: “Возьмем свои толстины, не даны, знать, славянам паруса шелковые”. И вернулся Олег в Киев, неся золото и паволоки, и плоды, и вино, и всякое узорочье. И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными».

912 год. «…В знак крепости и неизменности, которая должна быть между вами, христианами, и русскими, мирный договор этот сотворили мы Ивановым написанием на двух хартиях – цесаря вашего и своею рукою, – скрепили его клятвою предлежащим честным крестом и святою единосущною Троицею единого истинного Бога вашего и дали нашим послам. Мы же клялись цесарю вашему, поставленному от Бога, как божественное создание, по закону и по обычаю нашим, не нарушать нам и никому из страны нашей ни одной из установленных глав мирного договора и дружбы. И это написание дали царям вашим на утверждение, чтобы договор этот стал основой утверждения и удостоверения существующего между нами мира. Месяца сентября 2, индикта 15, в год от сотворения мира 6420» (ПВЛ, пер. О.В. Творогова).

Я. Малингуди, разбирая текст второго договора Олега и ромеев, доказала, что «император (в данном случае имевший на то право Лев VI. – Авт.) удостоверил знаком креста и инвокацией только одну грамоту, а именно – тот документ, отправителем которого был он сам. Я хотела бы еще раз подчеркнуть, – пишет исследователь, – что речь идет здесь отнюдь не о копиях (как обычно толкуют выражение “две харатьи”) – ни императорской, ни русской грамоты. Первая грамота, отправленная императором к русам, содержала прежде всего материальные обязательства греческой стороны и включала как инсерт обязательство русов хранить мир. В её начале имелись крест и тринитарная инвокация. Отправителями второй грамоты были 15 русов-посланников, а её адресатом – император. Грамота содержала, в первую очередь, обязательство русов хранить мир, затем – в качестве инсерта – следовали материальные обязательства греков вместе с заявлением о засвидетельствовании и законности договора. Эта грамота не имела ни креста, ни инвокации, так как русы были еще язычниками; однако, в её конце находилось сообщение о клятве, которой они заверяли грамоту…» (Малингуди, 1996–1997).

Послы Олега приносят клятвы перед богами.

Миниатюра Радзивилловской летописи

Кстати, в свете процитированного – самые первые отсылки к законам Руси мы как раз обнаружим в летописи в связи с первым и вторым договорами Олега Вещего и ромеев. Далее в том же тексте можно найти:

(912) «Аще ли ударить мечемь или бьеть кацѣмь любо сѣсудомъ, за то ударение или убьение да вдасть литръ 5 сребра по покону рускому».

И в договоре Игоря много лет спустя будут также упоминания на этот счёт:

(945) «Аще ли ключится украсти русину от грѣкъ что, или грѣчину от руси, достойно есть, да възвратит е не точью едино, но и цѣну его. Аще украденое обрящется продаемо, да вдасть цѣну его сугубу, и тъ покажненъ будеть по закону грѣцкому, и по уставу грѣцкому и по закону рускому… И о томъ, аще обрящют русь кувару грѣчьску, вывержену на нѣкоемъ любо мѣстѣ, да не приобидять ея. Аще ли от нея възметь кто что или человѣка поработить или убьеть, да будеть повиненъ закону рускому и грѣцкому».

То есть Олег по факту является ещё и законотворцем, и его Русские законы предшествуют «Русской Правде» Ярослава Мудрого.

«…Князь мыслился нашими предками как носитель Правды, и это представление сохранилось у них, несмотря даже на смену религии. Уже Иларион прославляет Владимира за то, что тот, возмужав “единодержець бывъ земли своеи, покоривъ подъ ся округъняа страны, овы миромъ, а непокоривыа мечемь, и тако ему въ дни свои живущю и землю свою пасущю правдою, мужьствомъ же и смысломъ”, завершая его восхваление следующим образом: “Ты правдою бѣ облѣченъ, крѣпостию препоясанъ, истиною обутъ, смысломъ вѣнчанъ и милостынею яко гривною и утварью златою красуяся”[20]. Как видим, именно Правда стоит на первом месте как основное качество настоящего правителя» (Серяков, 2016).

«Когда и при каких условиях появились первые христианские общины в Киеве – мы не знаем. Обычно указывают на два крещения “росов” в IX веке. Около 867 года крещение приняли росы, ранее совершившие нападение на Константинополь. Об этом сказано во вполне официальном документе – послании патриарха Фотия. Но неизвестно, о каких росах идет речь. О крещении росов около 886 года говорится в некоторых византийских хрониках. И тоже неизвестно, кто именно имеется в виду. С IX века упоминается и митрополия “Росия”. Но это не киевская митрополия. “Росия” существует и позднее, вплоть до XII века, независимо от Киевской Руси. Весьма вероятно предположение, что митрополия эта обнимала территорию Восточного Крыма и Таманского полуострова, где также издавна располагалась Русь – Русь Тмутараканская. Правда, есть намек на принадлежность к христианской общине киевского князя второй половины IX века Аскольда: на его могиле позднее была воздвигнута церковь Николы. Но “Аскольдова могила” – это огромный холм, то есть чисто языческое погребение. И если сооружение церкви (уже в XI веке) что-то символизировало, то, прежде всего, преемственность язычества и христианства» (Кузьмин, 2012).

Более радикальное мнение на тему раннего христианства Древней Руси выразил И.Я. Фроянов:

«Клерикальные историки, учитывая именно свидетельство Фотия, утверждают, что князь Аскольд “крестил свою дружину и значительную часть населения Киева, построил церковь Пророка Илии на Подоле, ставшую колыбелью церкви Киевской Руси”. [43. Русская православная церковь. С. 9]. Ошибочность подобного утверждения особенно отчетливо выступает на фоне договора Олега с греками 911 года – исторического памятника, достоверность которого не вызывает никаких сомнений и кривотолков. Русские в договоре – сплошь язычники. А термины “русин” и “христианин” прямо противопоставлены друг другу как взаимоисключающие.

Выразительны и слова летописца, завершающие повествование о походе Олега на Царьград: “И приде Олег к Киеву, неся злато, и паволоки, и вина, и всякое узорочье. И прозваша Олега – вещий, бяху бо людие погани и невеигласи” [44. ПВЛ. Ч. 1. С. 25]. В устах летописца “люди погани и невеигласи” – язычники.

После заключения договора 911 года византийский император “почтил русских послов дарами – золотом и шелками, и драгоценными тканями – и приставил к ним своих мужей показать им церковную красоту, золотые палаты и хранящиеся в них богатства: множество золота, драгоценные ткани и камни и страсти господни – венец, гвозди, багряницу и мощи святых, уча их вере своей и показывая им истинную веру” [45. ПВЛ. Ч. 1. С. 226]. Послы русские – близкие к Олегу люди. И выходит, что они никогда не видели церковного благолепия и не знали “истинной веры”. Следовательно, византийцы столкнулись с язычниками. И только после договора 911 года, укрепившего непосредственные связи Руси с Византийской империей и поставившего её в выгодные условия торговли на византийских рынках, начали мало-помалу появляться среди русских первые приверженцы христианской веры» (Фроянов, 2003).

7. Дети Орвар-Одда/Олега Вещего

Итак, после вполне естественной смерти Херрауда Олег-Одд берёт в жёны дочь усопшего – Силькисив, и у них рождаются Асмунд и Херрауд. Асмунд назван в память о друге юности Олега-Одда, а Херрауд (Младший) получил имя в память об отце Силькисив и тесте Одда – Херрауде (Старшем).

Кто из сыновей старший – это предмет отдельного рассмотрения (поскольку в списках саги в промежуточной редакции М и вариантах пространной редакции «Саги об Одде Стреле» А – В имя Асмунда предшествует – по порядку упоминания в контексте – имени его брата, Херрауда):

«31. Oddr sótti heim átthaga sína. Nú sitr Oddr í ríkjum sínum, ok hefir hann þar verit um langa ævi ok átti tvá sonu við sinni konu. Hét annarr Ásmundr eptir fóstbróður hans, en annarr hét Herrauðr eptir móðurföður sínum, ok váru báðir efniligir».

Из «Саги об Одде Стреле» известно, что дочь Херрауда и жена Орвар-Одда Силкисив, узнав о смерти мужа, берёт на себя управление страной «до тех пор, пока подросли их с Оддом дети, пока сыновья Одда не стали взрослыми, тогда они стали управлять страной. Сейчас существует большой род, который произошёл от детей Одда и Силькисив» (X.4.14, пер. Г.В. Глазыриной, редакция М – Древняя Русь в свете зарубежных источников, 2009).

Когда родился князь Игорь/Херрауд Младший

Таким образом, тот самый Игорь «Рюрикович», старшим сыном которого является князь Святослав, на самом деле оказывается сыном Олега-Одда, Херраудом Младшим. Можно попытаться вычислить год его рождения. Дата рождения самого Святослава надёжно определяется из летописи: он рождён Олёной-Ольгой в год смерти болгарского царя Симеона Великого, то есть в 927 году:

«Пусть в летописи и указано, что Святослав родился в 942 году, но посмотрим эту запись: “Симеон иде на хорваты, и побеждён был хорваты, и умре оставив Петра, сына своего княжи. В се же лето родися Святослав у Игоря” (Ипатьевская летопись, 942 г.).

Чем интересен этот текст? Тем, что из него следует, что Святослав родился в год смерти болгарского царя Симеона. Симеон действительно ходил на хорватов, потерпел поражение и умер, но не в 942, а в 927 году. Если мы примем именно 927 г. в качестве даты рождения Святослава, то снимутся все вопросы. Значит, в 945 г. Святославу было уже 18 лет. Вполне достаточно и для того, чтоб быть женатым, и для того, чтоб несколько лет самостоятельно сидеть на княжении в Новгороде. Видимо, перенос даты совершил один из переписчиков, пытаясь обелить Ольгу. Ведь получается, что княгиня отстраняет от власти взрослого сына. Кстати, в других списках летописи, например в Лаврентьевском, дата рождения Святослава вообще отсутствует. Хотя годом смерти Симеона назван тоже 942 год. Похоже, что последующие переписчики, понимая, что перенос всё равно не спасает положение – князь в 964 г. всё-таки оказывается слишком взрослым, – вообще изъяли дату рождения. Здесь есть одно возражение. Начальные части летописи датированы по различным эрам. Не только по константинопольской – в ней рождение Христа приходится на 5508 г., – но и по каким-то другим. Может, и в данном случае год смерти Симеона – 6450 г. – рассчитывается по какой-то другой эре и случайно совпал с годом рождения Святослава – 942 г. по константинопольской эре? Действительно, болгарские события в летописи датированы по антиохийской эре – 5500 г. и по так называемой “болгарской эре”, существование которой установил болгарский историк В.Н. Златарский, чьи выводы были поддержаны А.Г. Кузьминым. В болгарской эре рождество датируется 5511 годом. Именно наличием двух эр объясняется двукратное упоминание в летописи крещения болгар: 6366 г. – 866 г. по антиохийской эре и 6377 г. – 866 г. по болгарской эре. Как видим, варианты датировки есть. Однако ни болгарская, ни антиохийская эры не помогают превратить 6450 г. в 927 г. от рождества Христова. Эра, по которой рождество относилось бы к 5523 г., ни в русских, ни в византийских, ни в болгарских источниках не засвидетельствована, и вообще о существовании такой эры ничего не известно. Следовательно, перед нами именно перенос датировки» (Пивоваров, 1999).

Значит, и Игорю в 927 году было бы никак не меньше 16 лет, минимально подходящий возраст, чтобы иметь детей. Но, вероятно, ему было уже больше.

Таким образом, Игорь родился никак не позднее 910–911 годов и физически мог быть одним из сыновей предшествующего киевского князя – Олега Вещего, то есть избранного конунгом Орвар-Одда. И его рождение следует отнести по меньшей мере к 903–905 годам. Почему именно к ним, станет ясно из рассуждений о его будущей жене – княгине Ольге.

Вместе с тем, как мы полагаем, чтобы от имени Игоря говорил Олег II, юноша должен быть моложе 15–16 лет.

Поскольку Начальная летопись знает Асму(н)да как кормильца (дядьку-наставника) Святослава, логично предположить, что Игорь/Ингорь – это другое имя Херрауда Младшего. О славянском имени его родного брата Асму(н)да ещё будет сказано отдельно.

Кстати, о родстве Асмуда и Игоря сообщал Мацей Стрыйковский (Хроника…, т. I, кн. IV, гл. 3):

«После убийства древлянами своего мужа Игоря Рюриковича княгиня Ольга (Holha) с единственным сыном Святославом взяла под свое управление Великоновгородские и Киевские русские княжества и правила не как слабая женщина, а как наипорядочнейшая монархиня и, поручив оборону украины (ukrajne) воеводам Асадму (Asadmowi) и Кельту (Cieltowi), родичам своего убитого мужа, укрепилась со всех сторон от вражеских набегов» (Kronika polska, 1846).

Стрыйковский говорит об упоминаемых русской летописью приближенных Ольги Асмуде и Свенельде.

Так что не Рюрик, а Олег Вещий, по мнению соавторов, с высокой долей вероятности оказывается тем самым киевским правителем, чьим законным наследником (то есть княжичем) выступает со слов Олега II Игорь (и, разумеется, сам Олег II, раз уж он при Игоре!). Имя Рюрика было искусственно вписано в речь во время редакций Начальной летописи в нравоучительной летописной сцене убийства на киевской пристани образца 882 года.

С. Пивоваров также высказал предположение, что Олег II в своей речи полянам мог представлять Игоря даже как внука Херрауда Старшего, князя, предшествовавшего Олегу Вещему (то есть Игоря Младшего, внука Игоря Старшего).

О жене Игоревой – княгине Ольге/Олёне и её происхождении

Раз уж мы немного рассказали об Игоре/Херрауде Младшем, отце князя Святослава, упомянем и о жене этого Игоря, что, как будет ясно из дальнейшего, нам необходимо вдвойне.

В 1888 году в «Русской старине» была напечатана статья архимандрита Леонида (Кавелина) «Откуда родом была св. великая княгиня русская Ольга?», в которой он публикует отрывок из обнаруженного им в архиве А.С. Уварова «древнего русского летописца Владимирского» (по списку 1462–1490 годов), запечатлевшего династический брак между дочерью Симеона Великого Олёной, то есть Ольгой, и Игорем, как выясняется, сыном Вещего Олега. В частности, там указывается: «Игоря же (Олег) жени в Болгарах, пояте за него княжну именем Олгу».

Речь, кстати, может идти как об Олеге Вещем, так и об Олеге II. Или же в одном сообщении совместились два похожих друг на друга события?! С разрешением этого вопроса пока повременим, но ответ на него будет дан.

В разделе «Вера Орвар-Одда» мы упоминали о надписи («теодору олгу траканy») на пограничном столпе владений Симеона Великого и Византии и отрицали отношение к ней Олега Вещего на том основании, что к моменту воздвижения столпа тот уже правил в Киеве. Риторический вопрос: стал бы болгарский владыка и союзник Одда-Олега Симеон родниться с боярином, находившимся у него же в подчинении, выдавать свою царственную дочь за сына боярина, а не сына конунга сопредельного союзного государства?!

Сопоставляя древнерусские и древнеболгарские источники, автор заключает: летописная родина Ольги «Плесков», толкуемая как Псков, на деле древняя столица Дунайской Болгарии Плиска. Доводы Кавелина в науке рассмотрены и признаны весомыми (Иловайский, 1914, с. 441–448; Тихомиров, 1969, с. 107).

Династический брак был в те века верным средством скрепления и военного союза. «Игореви же взрастъшю и хожашу по Олзе и слушаша его. И приведоша ему жену от Пьскова, именем Олену», – возвещает Лаврентьевский летописец под 902 годом, проговариваясь о подлинном, болгарском имени будущей княгини, полученном, разумеется, при крещении. Да и проложное (краткое) житие св. Ольги говорит: «Ольга родом Плесковитяныня».

«С точки зрения исторической вероятности привод жены к Игорю из болгарского города Плискова понятнее, чем появление Ольги из Пскова, о котором более ничего не известно в X веке» (Тихомиров, 1969)

Любопытно, что первая публикация этого неутешительного для некоторых наших современиков факта принадлежит не кому-нибудь, а наместнику Троице-Сергиевой лавры, члену-корреспонденту Петербургской академии наук. Учёный пересилил в Кавелине верующего человека. Одно дело, что князь Святослав оказывается наполовину булгарином, это как раз архимандрита Леонида (в миру – Л.А. Кавелина) мало бы интересовало. Но ведь Олёна-Ольга оказывается крещённой от рождения по болгарскому (римскому?) обычаю, то есть еретичкой (поэтому много лет спустя – при редакциях Начальной летописи – её «перекрестят» заново уже по обычаю византийскому).

«В 859 году болгары приняли римскую веру Христову. Римский папа Николай Первый, а после папессы Иоанны (Janie Niewiescie) третий, в 859 году писал им ласковые письма, чтобы приняли крест святой и веру Христову, на что они радостно согласились, ибо между ними было много христиан того же славянского языка, особенно греческой религии. Тогда папа Николай послал к ним своих легатов и многих духовных лиц, которые болгар и других славян во Фракии и в Мезии окрестили и научили христианской вере по римскому обряду, а греческих священников фортуниан, которые до этого привели было их к своему закону, выгнали от них, обозвав отщепенцами (odszczepiencami)» (Kronika polska, 1846 – Мацей Стрыйковский. Хроника… Т. 1, кн. 4, гл. 2).

Вопрос о степени родства Ольги и Симеона едва ли дискуссионный. Мы склонны считать, что Ольга (то есть Олёна, перенаречённая в честь грозного свата) была дочерью Симеона и его второй жены – армянки Марии (Мариам) Сурсувул. Брат Марии Георгий Сурсувул после смерти царя Симеона был, по сути, регентом при Петре I, то есть приходился Олёне дядей. Ведь, согласитесь, менее значимое родство с болгарским царским двором вряд ли заинтересовало бы к тому времени киевского конунга Олега-Одда с учётом его далекоидущих планов. Есть, правда, мнения болгарских исследователей о том, что Олёна – племянница Симеона, «дщерь» его сестры Анны. Но эту версию опровергает прозорливый выбор сподвижника Симеона, пресвитера-монаха Григория.

Обратим внимание и на то, что она не могла быть дочерью от первого брака хотя бы по той причине, что её первенец Святослав Игоревич рождается в 927 году. А на Марии Сурсувул болгарский правитель женился не ранее 893 года, то есть даже если допустить рождение Ольги в начале 890-х годов от первого брака Симеона, то произвести первенца, наследника Великого стола, в 35 лет – это для женщины совершенно фантастическая ситуация по тем временам. Такую жену язычники уже бы десять раз сменили, даже не спрашивая на то соизволения богов, да и христианский бы монарх отправил в монастырь, сочтя бесплодной.

Леонид (Кавелин) отмечал: «Признав же, согласно со свидетельством летописца ХV века, болгарское происхождение Ольги, мы получаем через то иное более достоверное и целесообразное освещение важнейшего из событий нашей древней истории: принятия ею христианской веры; причём хотя отрывочные, но достаточно определенные известия о её духовном наставнике и спутнике в Царьграде, болгарском пресвитере мнихе (иеромонахе) Григории, приобретают полную достоверность и наводят на многие заключения. Болгарский пресвитер-монах Григорий, бывший сотрудник болгарского царя-книголюбца Симеона, муж просвещенный, переводчик двух греческих хроник: Георгия Амартола и Иоанна Малалы, оставивший Болгарию, по смерти Симеона, и очутившийся при дворе русской княгини Ольги, – личность, доселе не вполне выясненная. Теперь же, когда сделалось известным о болгарском происхождении Ольги, появление при языческом дворе Ольги болгарского пресвитера-мниха, сделавшегося главным наставником её в христианстве, а вероятно и внешней политике, – поясняет очень многое, казавшееся доселе неясным в её действиях. Пресвитер-монах Григорий сопровождал Ольгу в её поездке в Царьград, и здесь, как муж просвещенный и знакомый с языком и обычаями греков и церемониями византийского Двора, был ей не только полезен, но, можно сказать, и необходим <…> Как известно, Константин Багрянородный в своем описании приема Ольги упоминает и о её духовнике, пресвитере Григории, присутствие которого при великой княгине, как легко догадаться, было не по вкусу грекам. <…> Болгарское происхождение великой княгини Ольги бросает совершенно иной свет на отношение воинственного сына её Святослава к соплеменной ему Болгарии; не столь удивительными покажутся теперь и слова Святослава, обращенные им к своей дружине относительно Переяславца: “не хощу жити в Киеве, а в Переяславце (Болгарском), ту бо среда земли моея”… и проч. Очевидно, что Святослав, как болгарин по матери, пламенно желал владеть этою страною не по слепой охоте к завоеваниям и добыче, а потому, что полагал себя имеющим на неё более прав, чем византийцы. Кто вероятнее болгарского пресвитера Григория мог внушить Святославу мысль завоевать Болгарию не для греков, а для себя?» – задаётся риторическим вопросом Кавелин.

Кстати, не раз отмечалось, что у Константина Багрянородного Григорий назван не «поп» (папа’с, с ударением на втором слоге), а «па’пас», что примерно соответствует слову «епископ». Нехилый духовник!

А.Л. Никитин обращает внимание на несообразный – для королевы варваров – приём, оказанный Ольге в Константинополе: «…обязательный в таких случаях тройной проскинесис (поклон, при котором распростираются на полу) для неё был заменен лишь легким наклоном головы, а затем, сидя в присутствии императрицы и императора, она беседовала с последним “сколько пожелала” и, судя по всему, без переводчика. Ж.-П. Ариньон, анализируя почести, оказанные Ольге/Эльге, заключил, что она была принята во дворце по чину “опоясанной патрикии”, на который имела право только в том случае, если бы стала свекровью “порфирородной” принцессы[21]. <…> Сам факт неординарного приема княгини росов в императорском дворце таким блюстителем этикета, каким был Константин VII, заставляет вспомнить происхождение Ольги «из Плиски», что является недвусмысленным свидетельством её родства[22] с царствующим домом Первого Болгарского царства и непосредственно со здравствующим в то время царем Петром Симеоновичем» (Никитин, 2001, c. 217–218). Потому она и была принята во внутренних покоях дворца, куда не допускались никакие иноземцы, даже послы. Похоже, притязания Святослава на свою долю «болгарского наследства» уже после смерти царя Петра I вполне реальны и обоснованны!

Никитин также обращает внимание на хотение Святослава «жити в Переяславци в Дунай, яко то есть среда земли моей»: «Почему-то оно не вызывает удивления ни у его “бояр”, ни у матери, которая только просит подождать её смерти, после чего “иди, амо же хощеши”, хотя на самом деле является своего рода программой и оправданием последующих “болгарских войн”. На первый взгляд здесь идет речь о завоевании Болгарии с целью переноса туда столицы “Руси” – замысел дерзкий, но возможный, однако его реализация, как это представлено у Льва Диакона, вызывает множество недоумений у историка, поскольку «завоевание» сопровождается беспрецедентным в истории фактом сохранения правящей династии, царской сокровищницы, захваченной впоследствии Цимисхием, и отсутствием посягательства Святослава на какие-либо реальные властные функции, титулы и инсигнии, кроме объединенного командования росами/русами и болгарской армией против греков. Удивление вызывает и та легкость, с какой, воспользовавшись приглашением императора Никифора “воевать Болгарию”, переданным через Калокира, Святослав всего с 10 тысячами росов захватил Первое Болгарское царство, не вызвав, по сути дела, серьезного сопротивления болгарского войска и населения.

<…> У нас нет оснований не доверять рассказу Льва Диакона о подстрекательствах Святослава византийским двором к военным действиям против Болгарии, однако только в свете предположений о его родственных связях с болгарской династией становится понятным, почему выбор пал именно на него, а не на печенегов или угров.

С другой стороны, приурочение автором ПВЛ намерения Святослава отправиться в “Переяславец на Дунае” ко времени перед смертью Ольги, последовавшей 11.7.969 г., т. е. вскоре после смерти Петра Симеоновича, указывает на династическую подоплеку событий, что привело в конечном итоге к разделению не земель, а власти (на светскую и военную) между Борисом II и Святославом по принципу, хорошо известному у тюркских народов в древности, в том числе и у болгар (из повествования Льва Диакона следует, что Борис II вместе с семьей оставался в Преславе, где для охраны города был размещён большой гарнизон росов, в то время как резиденцией Святослава оставался Доростол на Дунае) (Лев Диакон. История, VIII, 6 и 8 т.)» (Никитин, 2001, с. 232–233).

Итак, будущая жена Игоря, мать Святослава, Ольга/Олёна по отцу Симеону происходит из болгар и является представительницей болгарской ханской династии Крума и по материнской линии – из армян.

Болгарский автор профессор Иван Добрев в объёмной работе «Българите за руския народ, държава и култура» (с. 451–560) уделяет значительное место болгарскому происхождению Ольги-Олёны, всесторонне рассматривая этот вопрос во второй части названного труда – «Българската княгиня Елена-Олга начело на Русия». Он предполагает, что Ольга-Олёна родилась около 904–905 годов (http: //bolgnames.com/Images/Russians_1.pdf).

О дочери Орвар-Одда/Олега Вещего. О сестре и племянниках Игоревых

В договоре с греками 944 года фигурируют два племянника Игоря: тоже Игорь и Акун/Якун, то есть Хакон. Посмотрим на порядок мужчин княжеского рода в договоре: Игорь, Святослав – сын Игоря, Игорь – нетий Игоря, Улеб – сын Игоря[23], Торд, Фаст, Сфирька, Якун – нетий Игоря.

Значит ли это, что у Игоря есть сводная сестра? Откуда? В Никоновской летописи (6933) находим уточнение, что «нетий» – это сын сестры, племянник по сестре: «Волкъ же служа царю Мусульману с нетиi своими, рекше с сестричи». На это слово обращает внимание и И.И. Срезневский в «Словаре древнерусского языка» (Срезневский, 1989, c. 433–434), приводя толкованию «племянник, сын сестры, дочь сестры» параллели из сербского.

Если Силкисив и могла родить своему второму мужу (Олегу II, по нашей гипотезе) дочь сразу же через девять месяцев после бегства на Север из Киева в 914 году, то через 16 лет в 930 году её бы выдали замуж, и к 944 году у неё могли бы быть тринадцатилетние дети. Не маловаты ли?

Считается, что в договоре Игоря это косвенное указание на некую дочь Рюрика, чьими детьми могли быть Игорь и Якун. На это в качестве «некоторых сведений» намекается в Большом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, вероятно, подразумевается толкование Карамзиным (гл. VI, т. I «Истории государства Российского») Игорева договора: «Достойно замечания, что здесь в особенности говорится о Послах и чиновниках Игоря, жены его Ольги, сына Святослава, двух нетиев Игоревых, то есть племянников или детей сестриных». Поскольку Карамзин считал Рюрика отцом Игоря, то, стало быть, у Игоря была сестра Рюриковна… И т. д.

Но поскольку из наших рассуждений, приведённых выше, следует, что Игорь был сыном Олега Вещего, не следовало бы сперва поискать и дочь Олега?

Сага даёт нам имя ещё одного, старшего ребёнка Одда – дочери Рагнхильд – от его первой жены из Ирландии (Ölvör), чьи дети (племянники Херрауда и Асмунда) могли перебраться из Европы ко двору деда в поисках счастья и даже получить там вполне славянские или росские имена в дополнение к уже имеющимся северным. Ничего нелогичного в том нет, как раз напротив: молодые мужчины были бы не прочь повторить варяжские приключения легендарного отца Рагнхильд, взяв его жизнь за образец для подражания.

«Mey hafa þau Ölvör ok Oddr getit sín á millum, ok er sú Ragnhildr nefnd. Þau eiga um þat at ræða, at Oddr vill hafa hana með sér, en Ölvör vill eigi þat. Þar kemr, at Hjálmarr skal þessu skipa, ok vill hann, at mærin vaxi upp með móður sinni…»