Помоги проекту - поделись книгой:
— Да ничего, — ответил тот, сел в кресло и взял на руки рыжую кошку О’Брайенов. — У нас в Америке, кстати, по последним данным, тридцать четыре миллиона домашних кошек.
— Да что ты? Так много? Но они не исцарапали тебя, когда ты подсовывал письмо «клиенту»?
— Там кошек и в помине не было. Письмо он у меня просто выхватил, чуть конверт не разорвал. А дружка Джудит мы вернули из гостиницы домой. Все чисто.
— Но в гостинице…
— Номер «люкс», кроме него, там поместились еще двое. Один спускал за него воду в унитазе, а другой все время изрекал, что подходить к окну вредно: можно схватить воспаление легких. Кормились мы, конечно, в номере, только вот администратор удивился, почему мы сразу потребовали снять телефон.
— Он что, не знал, кто должен у них погостить?
— Тот, кто знал, заболел, а другому не передали нашу просьбу. Какая разница, все равно телефон тут же утащили и еще говорили: «Извините, извините».
— Все хорошо, Джек. Письмо он прочел сразу, в гостинице?
— Не сняв плаща.
— Когда позвонили из его конюшни?
— Только он успел запихнуть письмо в бумажник.
Подтянутый пограничник вернул ему паспорт и козырнул на прощание. Чип стоял в растерянности, оглядывая просторный зал аэропорта «Шереметьево», но не видел ни одного знакомого лица.
Откуда-то выпорхнул Дик Маккормик. Лавируя с изяществом испанского тореро в толпе пассажиров, он наконец повис на Чипе.
— Старина, старина, — бормотал Дик, тиская Чипа своими крепкими лапищами. Затем схватил атташе-кейс, чемодан и направился сквозь толпу.
— Куда мы, Дик? — спросил Чип, поглядывая на указатель выхода, что белел в стороне.
— Вперед, Вирджил! Быть на аэродроме и не выпить водки за встречу… Так не бывает…
— Я не пью, Дик. То есть не пью спиртного.
— Как, а за встречу старых друзей?
Чип усмехнулся. Многие годы ничуть не изменили Дика Маккормика. Пройдя по чистой, словно вылизанной эстакаде, устланной мягкой ковровой дорожкой, они прошли в ресторан.
— С чем пожаловал, старина? Тебя ведь по мелочам по свету не гоняют. Слыхал, будто ты сейчас в УМС?
— Со мной еще несколько парней. Так решили в нашей конторе. «Проект «Истина». Вот и мотаемся. Надеюсь на твою помощь.
— «Истина»? — переспросил Дик. — И надолго к нам?
— На две недели.
Маккормик усмехнулся.
— Шикарно устроились, сэр! Две недели в Москве для сущей безделицы. Выходишь в тираж?
— Ты заблуждаешься. Программа весьма серьезна.
— Брось! Мы же свои люди. Скажи, что твоему Уику позарез нужны ассигнования, вот вы и наводняете конгресс своими глобальными проектами. А там верят и отсчитывают купюры. Как говорил наш покойный Донован, неважно, что бумажно, важно — денежно[3].
— Ну об этом потом.
— О’кей. А где наша старая гвардия? Где Джоунс из «оперативного»?
— Лазит на Фудзияму.
— А Сэнди? Мэнгл? Ройс?
— Сэнди — в Сальвадоре, Мэнгл — в ЮАР. Ройс куда-то запропал…
Чип отвечал неохотно, механически. Его раздражала беспардонность Дика, который чувствовал себя здесь как дома, а может быть, и нелестная оценка дела, которому Чип отдал немало сил. Он поглядывал по сторонам: бесшумно передвигались официанты, за соседним столиком летчики вяло сосали пиво, старая леди в экстравагантном декольтированном блузоне пила кофе…
Чип уставился в крохотное пятнышко на скатерти и медленно двигал по столу рюмку…
— Ты устал, наверное. И ничего не выпил, — услыхал он снова голос Дика.
— Сок. Только сок. Поедем?
Маккормик огорченно кивнул и молча опрокинул в рот рюмку Чипа.
— Посошок — как здесь говорят! — извиняющимся тоном произнес он.
— А ничего? — спросил Вирджил.
— Ха! Нам здесь можно, — захохотал Дик. — Нас здесь знают и уважают.
…Машина вышла на прямую, обгоняя «Волги», «Жигули», грузовики и автобусы. Чип рассеянно смотрел по сторонам, удобно устроившись сзади.
— Чуть было не забыл, — сказал он, достав из кейса книгу, специально прихваченную из Вашингтона для старого приятеля.
— Мемуаразмы шефа? — спросил Дик, принимая ее.
— Нет, это не сам Кейси. Это Джозеф Персико. «Проникновение в третий рейх». Но о Кейси. О том, как наш шеф провел сто три операции в гитлеровском тылу. О книге упоминал сам президент.
— А это действительно было? Проникновение?
— Ты стал циником, Дик?
— Скорее прагматиком. Ты говорил, что надеешься на мою помощь. Так хочешь чуть-чуть истины? По старой дружбе и, конечно, между нами?
— Валяй!
— Так вот, старина. Ваши проекты и те брошюрки, которые мы здесь получаем, хороши только для простаков. Или для Овальных кабинетов[4]. Там можно сколько угодно теоретизировать об этой стране, но так и не попасть в точку. Нужно пожить здесь, чтобы понять: эти люди хотят жить. И хотят жить хорошо. Почти в каждой семье здесь помнят об убитых в годы войны родственниках. Конечно, можно говорить об агрессивности русских…
— Тебе здорово здесь достается? Много работы? Неприятности?
— Жить можно. Если бы не дурацкие поручения. И все срочно. Там думают, что мы живем в Гондурасе! Бюстами тех, кто здесь погорел, можно уставить весь холл фирмы.
— Много желчи, Дик, или мало водки?
Маккормик помолчал. Вирджил видел в зеркале только его глаза. Уставшие, тусклые.
— Ты хотел моей помощи. Никто тебе правды не скажет, кроме старого боевого друга. А я хочу вдолбить тебе, раз уж стал ты такой шишкой у Уика и можешь, наверное, влиять на принятие решений: не рубите сук, на котором мы все сидим! Не будьте полными идиотами.
— Что ты хочешь сказать?
— А то, что, принимаясь за свой «Проект «Истина», надо было удосужиться хотя бы полистать учебник русской истории и понять русский характер: ничто так не сплачивает этот народ, как наскоки извне. Все эти разговоры о советской угрозе, о якобы наращивании ядерной мощи, все эти санкции и эмбарго — все это не то. Здесь это не проходит. Можно подумать, что в Белом доме сидит их «крот», который здорово копает и никогда не впадает в спячку.
— Дик, перебор.
— Вовсе нет. Здесь знают и помнят свою историю. И трехвековое иго, и белокурых бестий на танках с крестами. Угрозами их не напугать. И крестовым походом не пронять. Они привыкли к лишениям, закалились в войнах. Надо не топать на них ногами, а топать ногами к ним по дорожкам, которые они нам открывают.
— Пробовали. Не выходит. Но ведь есть же у них недовольные.
— Их здесь зовут отщепенцы. Щепки в огромном лесу. И чем больше мы будем с ними возиться, тем быстрее очистят лес.
— Но ведь это наш огород. Нам сеять, нам и жать, как говорили нам в штаб-квартире. Иногда удается. Наши корреспонденты в Москве…
— Уморил! — перебил его Дик. — Вы там в Лэнгли упивались описанием злоключений «умирающих с голода», а здесь все мы хохотали над тем, как эти «несчастные» напивались французским коньяком из «Березки» и обжирались красной икрой, как только ваши корреспонденты покидали их на «смертном ложе», кидаясь к своим телетайпам. Посмотрел бы ты, что было у этих голодающих в холодильниках — Эльдорадо!
— Ты стал красным? Стал смотреть на мир их глазами?
— Нет, старина. Я тот же парень, что служил в «зеленых беретах», но с годами, как у многих, развивается дальнозоркость. Я стал дальше видеть, старина. Лучше видеть. И думать.
Маккормик замолчал. Машина уверенно давала сто двадцать, мягко покачиваясь на впадинах шоссе.
— Ты со всеми так откровенен, Дик? — спросил Вирджил.
— Только с тобой. Нас слишком многое связывает. Хочется выговориться. Послу, а тем более резиденту, я такого сказать не смогу. Я — не Анабелла Бюкар[5]. Мигом очутишься за воротами. Им нужны мнения «на потребу». Пусть даже это будет откровенная ахинея.
После небольшой паузы Дик вновь заговорил.
— Ты не вспоминаешь ту вьетнамскую деревушку, где свирепствовал наш Дикий Рэй?
— Жестокая необходимость, Дик. Закон войны.
— Необходимость? Может быть, может быть… Но потеряли мы неизмеримо больше, чем обрели, старина. Куда нас ведут сегодня? Назад, к обезьянам? К Маккарти? Вверх по лестнице, ведущей вниз?
— Не назад, а в сторону. Снова на дорогу мощи и величия.
— Прыжки в ширину с разбега, — усмехнулся Маккормик.
— Давай сменим пластинку, Дик, — раздраженно сказал Чип.
— О’кей! Ты знаешь, мне иногда кажется, что в чехарде президентов мы потеряли свой национальный ум. Скажем, ранее пропаганда была призвана обеспечивать наши внешнеполитические проекты. Что с успехом и делалось. Наконец ее грохот стал так велик, что здравый смысл стал не слышен. Служанка политики стала хозяйкой. И теперь она, вопреки здравому смыслу, сама диктует решения политике. Вот в чем сегодня заключается истина! И вовсе не в том, что вы с такой помпой изложили в своем первом номере «Истины».
— Своеобразный взгляд, Дик. Так сказать, со стороны. Но ведь ты же не посторонний.
— Черт побери! Вот потому я и хочу, чтобы в ваших или наших проектах было меньше идиотизма! Ты только посмотри, какие неуклюжие эссе выдают наши парни из Управления анализа разведданных! Скажем, по энергетической проблеме. Доклад ЦРУ! Растрезвонили на весь мир. И что? Наши же журналисты побывали в Тюмени, а после камня на камне не оставили от доклада.
— Зато мы хорошо половили рыбку в этой мутной воде.
— А-а! — Маккормик вяло махнул рукой. — Что с тобой говорить! Ты каким был, таким и останешься. Ночная стража! Рыцарь ЦРУ! Тебе должны ставить памятник в первую очередь.
— Если бы я меньше тебя любил, старина, я мог бы обидеться, — сказал Чип.
— Ты лучше слушай, что тебе говорит верный друг, да включи кое-что в свою оценку проекта, так сказать, изнутри. Я это лучше понял и прочувствовал. Продолжать?
— Валяй! — отмахнулся Вирджил, хотя понимал, что в словах Дика есть рациональное зерно. Устав в дороге, он не пытался вникать — успеется.
— Все дело в нашем невежестве, — продолжал Маккормик. — Помню, перед направлением сюда, в Москву, изучал анализ штаб-квартиры о способности русских к научным изысканиям. Словно эти русские — только что открытое племя дикарей, умственные способности которых должна определять разведка. Там было названо четыре имени. Они известны каждому советскому школьнику. Как Франклин и Эдисон известны нашим. Так вот, наши парни умудрились даже тут переврать две фамилии. Менделеев — о нем даже в словаре Вебстера сказано, что он открыл периодический закон, — стал Менделевичем, а великий ученый Ломоносов — Ломоносовским.
— Это анекдот?
— Хорошо бы. Я сам держал в руках этот анализ. Было бы не так дико, если бы его писали в сороковых-пятидесятых годах. Но он подготовлен нашими экспертами в семьдесят третьем. Прошло почти десять лет, а наши аналитики остались на том же пещерном уровне. Обидно, Вирджил. За державу обидно. Вот вы в своем бюллетене обрушились на русских, дескать, международный терроризм поддерживает Москва. Это страшный, это убийственный бумеранг! Не нам с тобой об этом говорить. Ладно, если бы они здесь были беспомощны. Они же вывернут ваш проект наизнанку. Фактами, документами. И все это обрушится на наши головы. Один из аргументов уже прозвучал здесь на конгрессе МОЖ. Представитель Франции напомнил, что во времена войны фашисты называли участников Сопротивления террористами. Так вот, я и думаю, зачем мы подхватили этот термин?
— Ты сомневаешься в том, что русские поддерживают все эти изменения в мире?
— Они и сами того не скрывают. У них же на знамени написано: самоопределение народам! А вы изобретаете велосипед и называете его мотоциклом. Чистоты нет, чистоты. Одна трепотня! А как мы влопались с этим «террористом из Никарагуа»? Выставили его перед журналистами. Он заявил, что никакого касательства к Никарагуа не имеет и вообще это провокация госдепартамента США и ЦРУ. Его вынудили клеветать. И все это ушло в прессу.
Чип молча слушал Маккормика. Что он мог ответить? На самом деле, думал Чип, почему так много у нас просчетов?..
1982 год. Никарагуа. Манагуа. «Шварц». Координация и пропагандистское освещение повстанческих действий. Цель — операция «Фоундлинг» («Подкидыш»). Задача — дестабилизация сандинистского режима.
Уже двенадцать дней он жил в Манагуа по паспорту австрийского журналиста. Казалось, все шло по плану, который за месяц до этого они кропотливо обсуждали на конспиративной вилле в Майами с помощником госсекретаря по межамериканским делам Томасом Эндерсом. Был, помнится, и посредник, который поддерживал их связь с «команданте Ромуло».
Состоялись уже встречи с советниками посольства Венесуэлы в Манагуа Хосе Анибалем Паласиосом, Эдгаром Эскобаром Муньосом и военным атташе Сальвадора Эдуардо Авилой. Участь руководителя Сандинистских комитетов защиты революции Летисии Эрреры была предрешена: план ее убийства был разработан детально.
Наконец, 1 января с фальшивыми документами, полученными через капитана гондурасской армии Эрнандеса, в Манагуа прибыл и сам «команданте Ромуло» — Уильям Бальтодано, один из руководителей заговора, тщательно скоординированного в Лэнгли.
Как и предполагалось, вместе с военным атташе посольства Венесуэлы полковником Педро Санчесом Риверо и его агентом в Никарагуа испанцем Хулио Гонсалесом Ферроном он укрылся в здании венесуэльского дипломатического представительства. Все трое окончательно скорректировали план взрыва цементного и нефтеперерабатывающего заводов. Эта акция, как особо подчеркивалось в инструкции ЦРУ и на чем настаивал Том, призвана была нанести ощутимый удар по позициям сандинистов.
Казалось, все было готово. Люди Чипа ждали только сигнала, чтобы начать мощную акцию в прессе против сандинистов, как вдруг Бальтодано был арестован сотрудниками службы государственной безопасности Никарагуа.
Самое неприятное случилось 16 января. Конференц-зал был полон. Усиленная охрана, свет юпитеров. Включенные магнитофоны журналистов. В президиуме — министр внутренних дел Никарагуа Борхе и начальник Управления госбезопасности Серна. Они прямо заявили, что ряд дипломатов и военных из стран Центральной и Латинской Америки замешаны в подготовке саботажа на стратегических предприятиях Никарагуа и это лишь часть крупного международного заговора против революции.
Сначала, помнится, все воспринималось как обычный пропагандистский прием сандинистов. Но вскоре ситуация взорвалась: ввели «команданте Ромуло», самого Уильяма Бальтодано. А на него была сделана, пожалуй, самая крупная ставка во всей серии тайных операций ЦРУ.
Вирджил болезненно поморщился, потер лоб. Что он должен теперь писать в отчете и для УМС и для Лэнгли? Какие еще «выводы» и «рекомендации»! Он откинулся в кресле, цедя сквозь зубы кисловатый сок с крошками льда. Что он может теперь написать?
«Великий заговорщик» в притихшем зале перечислял имена, адреса, суммы. Среди руководителей заговора он назвал и лидера Никарагуанского демократического движения Альфонсо Робело, и главу социал-демократической партии Вильфредо Монтальвана, и Висенте Раппаччиолли, и братьев Фернандо и Эдмундо Чаморро, руководивших «Никарагуанским демократическим союзом» и «Революционными вооруженными силами Никарагуа». Он рассказывал, как и откуда получал деньги и оружие, как ездил в Штаты, Венесуэлу, Аргентину, Колумбию, Чили и Гондурас. Рассказывал о встречах в генштабе вооруженных сил Аргентины с генералом Бали и его адъютантом полковником Марио Давинко, просившим «сдвинуть дело с места» и передавшим доллары на нужды «общего дела». Сообщал о получении оружия, принадлежавшего специальным силам безопасности Гондураса, о создании на юге этой страны тренировочных лагерей для бывших гвардейцев Сомосы и об американских инструкторах. Он признался во всем, этот «команданте Ромуло»: и в подготовке покушений, и в организации диверсий на предприятиях стратегического значения. Не забыл ничего. В том числе и встречи в Майами с сотрудниками Белого дома.
Поделиться книгой: