Помоги проекту - поделись книгой:
Ход этих зоологических сопоставлений Грегори прервала мелкая стычка между Блэком и Скиссом.
— Нет, только не "Шато Марго", — категорически заявил писатель, потрясая карточкой вин. — Это отобьет любой аппетит. Оно лишает пищу вкуса и подавляет желудочный сок. И вообще, — он с отвращением взглянул на меню, — тут ничего нет. Ничего! Впрочем, это не мое дело. Я привык к жертвам.
— Но позволь! — Скисс был всерьез озабочен. Появился метрдотель, напомнивший Грегори известного дирижера. Блэк все еще ворчал и бурчал, когда подали закуски. Скисс упомянул было о каком-то новом романе, но его слова утонули в молчании. Блэк даже не делал попытки ответить; с набитым ртом он глядел на Скисса, а в его блестящих глазах мелькнуло возмущение, словно доктор допустил бог весть какую бестактность. "Этот знаменитый приятель держит его в ежовых рукавицах", — удовлетворенно подумал Грегори. Итак, они ели в молчании, фон которого составлял нараставший в зале гул. Мак Кэтт между супом и жарким закурил, неловко уронил обгоревшую спичку в бокал с вином и с трудом ее выловил. Грегори от нечего делать следил за его усилиями. Обед успешно близился к своему завершению, когда Блэк подал голос:
— Я умиротворен. Но, Харви, будь я на твоем месте, я испытывал бы угрызения совести. Кто знает, что происходило с этой уткой в последние дни ее жизни! Погребения замученных всегда таят в себе нечто, что отравляет аппетит.
— Но, Эрмор, — бормотал Скисс, не зная, что сказать. Он попытался рассмеяться, однако у него не получилось. Блэк медленно покачивал головой.
— Впрочем, я замолкаю. Эта наша встреча — встреча стервятников, слетевшихся с четырех сторон света. Ну и еще эти яблоки! Какая изощренная подлость — набивать беззащитные создания яблоками! Не правда ли? Кстати, ты, кажется, занят статистикой сверхъестественных кладбищенских случаев?
— Могу тебя с ней ознакомить. Ничего сверхъестественного в ней нет, уверяю тебя. Сам увидишь.
— Ничего сверхъестественного? Но это ужасно! Дорогой мой, тогда я не хочу знать эту статистику. Ни за что!
Грегори недурно забавлялся, видя, какие муки претерпевает Скисс, оказавшийся совершенно беззащитным перед тоном писателя.
— Ну это же любопытно, — добродушно заметил Мак Кэтт. — Как проблема это действительно любопытно.
— Как проблема? Я слышал. Плагиат из Евангелия, ничего больше. Что же еще?
— Ты можешь хоть минуту быть серьезным? — с нескрываемым нетерпением спросил Скисс.
— Но я никогда не бываю более серьезен, чем тогда, когда шучу!
— Знаешь, что мне напомнила эта история? — спросил Мак Кэтт, обращаясь к Скиссу. — Дело о лошадях из Эберфельда. Ну, те лошади, что читали и считали. Там тоже тогда смахивало на альтернативу: чудо или мошенничество.
— А ведь это не было мошенничеством, правда? Так оказалось в результате, — бросил Блэк.
— Разумеется, не было. Этот тип, который дрессировал лошадей, не помню его фамилии, вовсе не обманывал. Он тоже верил, что лошади в самом деле разговаривают и считают. Они выстукивали копытами или цифры, или буквы алфавита и не ошибались благодаря тому, что наблюдали за своим хозяином! Одним словом, читали не по его губам, а по всему его поведению, по мимике, непроизвольным жестам, раскованности осанки, по движениям, столь незначительным, что они были неприметны для человеческого глаза. Ведь эти сеансы происходили под крайне жестким контролем ученых!
— И лошадям этого было достаточно?
— Трудно поверить, но это так. Таким образом, традиционная позиция, при которой признается одна из двух возможностей — чудо либо блеф, — оказалась ошибочной. Имелся и третий выход.
— Я нашел много более удачную аналогию, — заявил Скисс. Он оперся локтями о стол. — Вертящиеся столики. Известно, что такой столик начинает постукивать и пританцовывать даже под руками у людей, не верящих в спиритизм. С традиционной точки зрения перед вами снова либо обман, либо демонстрация "духа". Между тем нет ни духа, ни обмана, а столик постукивает! Его движения — суммарный результат отдельных, микроскопических мускульных импульсов у людей, держащих руки на столешнице. Каждый из них — это сходный организм с аналогичной нервно-мышечной структурой. И вот перед нами — специфический коллективный процесс, определенные колебания тонуса, напряженность мышц и ритма нервных импульсов. Эти явления протекают у людей подсознательно, а в результате возникают значительные силы, периодически оказывающие давление на поверхность стола.
— Но позволь, — с истинным интересом отозвался писатель, — что же ты хочешь сказать? Что эти трупы были подчинены общим колебаниям кладбищенского мира? Что мертвые время от времени встают, ибо это следствие процессов разложения? Дорогой мой, уж лучше я предпочту чудеса без статистического обрамления.
— Эрмор, тебе просто необходимо все высмеять! — вспылил Скисс. Его лицо покраснело. — Я провел только элементарную, приблизительную аналогию. Серия так называемых воскресений (ибо это вовсе не были воскресения) представляет собой специфическую кривую. Все началось не с того, что трупы начали однажды исчезать; сначала были случаи незначительных передвижений, потом эти явления стали нарастать, их число достигло максимума и начало уменьшаться. Что касается коэффициента корреляции с раком, то он выше, нежели коэффициент корреляции скоропостижных смертей с количеством пятен на солнце. Я тебе уже говорил, что…
— Знаю! Знаю! Я помню. Это просто рак a rebours[8], который не только не убивает, но, наоборот, воскрешает. Это очень хорошо, это симметрично, это по-гегельянски, — воскликнул Блэк. Его левое веко нервно задергалось, стало похожим на темного мотылька. Впечатление усиливал жест, каким писатель нетерпеливо придержал веко пальцем. Очевидно, этот тик его раздражал.
— Нынешний рационализм — это мода, а не метод, и ему присуща вся поверхностность моды, — сухо изрек Скисс. Он пропустил мимо ушей ироническое замечание писателя. — В конце девятнадцатого века восторжествовало всеобщее убеждение, что в здании реальности в общем все открыто и теперь необходимо, закрыв ставни, составить только опись вещей. Звезды движутся по тем же расчетам, что и части парового двигателя, то же касается и атомов, и всего прочего, вплоть до образцового общества, построенного, как дворец из кубиков. В точных науках эти наивные оптимистические гипотезы давно похоронены, но в рационализме повседневного существования они продолжают процветать. Так называемый здравый смысл состоит в принципиальном игнорировании, замалчивании или высмеивании всего, что не соответствует традиционной концепции мира, "полностью объясненного" в девятнадцатом веке. А тем временем на каждом шагу можно столкнуться с явлениями, структуру которых не понимаешь и не поймешь без применения статистики. Например, чем объясняются прославленная "duplicitus casuum"[9] врачей, или поведение толпы, или циклические флуктуации смысла снов, или случаи, происходящие с вертящимися столиками?
— Ну хорошо. Ты прав, как обычно. Но как ты объяснишь эти происшествия на кладбищах? — мягко поинтересовался Блэк. — Послушав тебя, я понял, что вопрос о "столиках" для меня уже не проблема. Не могу, увы, сказать того же о твоих "воскресших".
Грегори пошевелился на стуле, настолько по душе были ему слова писателя. Он выжидательно смотрел на Скисса, который, утратив возбужденность, поглядывал теперь на них как бы приклеенной к губам улыбкой; углы его узких губ при этом опустились, как всегда, когда он собирался произнести нечто возвышенное; он выглядел одновременно и наивно беззащитным и торжествующим.
— Мак Кэтт недавно продемонстрировал мне электронный мозг, с которым можно объясняться посредством слов. Когда он включил устройство, то по мере нагревания ламп микрофон начал хрипеть, бормотать, ворчать, а потом изрекать бессвязные фразы. Это походило на то, когда слишком медленно крутится пластинка проигрывателя и слышны хрипы, из которых возникает речь или пение, но впечатление было более сильным, ибо машина просто бредила. К этому я был не подготовлен и помню это до сих пор. Такая побочная "жуть" часто затемняет образ. В данном случае морг, трупы представляют шокирующие аксессуары, которые…
— Итак, ты утверждаешь, что с помощью твоей формулы проблема уже решена? — неторопливо поинтересовался Блэк, устремив тяжелый взгляд на Скисса, который сделал энергичное протестующее движение головой.
— Я еще не закончил. Я проанализировал статистически-массовый костяк явления. Анализ отдельных случаев, выяснение процессов, вызывающих движения мертвых тел, требуют дальнейших исследований. Но такая единичная, выборочная трактовка проблемы — за пределами моей компетенции.
— Наконец я понял. Следовательно, по-твоему, тот факт, что множество покойников встает, уже объяснен; загадкой, однако, остается то, почему встает каждый взятый отдельно покойник?
Скисс плотно сжал рот, потом уголки его губ еще больше опустились. Он ответил спокойно, но эта мелкая гримаса означала пренебрежение:
— Существование двух уровней событий — это факт, которого насмешками не устранишь. В большом городе, скажем, каждые пять дней производится выстрел из огнестрельного оружия. Так утверждает статистика. Но, когда сидишь возле окна и пуля разбивает стекло над головой, ты не можешь рассуждать следующим образом: "Выстрел уже прозвучал, следующий будет произведен не ранее, чем через пять дней, поэтому я могу чувствовать себя в безопасности". Ты сообразишь, что напротив появился некто вооруженный, возможно какой-то сумасшедший, и лучше спрятаться под столом. Вот вам наглядная разница между статистически-массовым прогнозом и единичным случаем, только частично от него зависящим.
— Ну а вы как реагируете на такого рода dictum[10]? — спросил Блэк, переводя взгляд на Грегори.
— Ищу преступника, — спокойно ответил тот.
— Ах вот как? Разумеется… разумеется, как специалист по "отдельным случаям". Следовательно, вы не верите в вирус?
— Да нет, верю. Это вирус особого рода. К счастью, у него много особых примет. Он, например, любит темноту и пустоши, поэтому появляется только ночью, в глухих местах. Полисменов боится как огня, видимо, они обладают особым иммунитетом. Зато он обожает падаль, преимущественно дохлых кошек. Кроме того, у него есть литературные интересы, хотя они ограничиваются чтением метеорологических прогнозов.
Стоило видеть, с каким возрастающим весельем писатель слушал Грегори. Его лицо преобразилось, оживилось, когда он начал быстро говорить:
— Эти приметы носят настолько общий характер, что для вашего объявления о розыске мог бы подойти далеко не единственный объект, инспектор. Например, тот, кто забрасывает землю камнями. Метеориты тоже чаще всего падают на пустоши, вдали от людских глаз, вдобавок ночью, а вернее, перед рассветом, в чем проявляется особое коварство, поскольку сторожа, изнуренные ночным бдением, тогда крепко спят. Скисс, если вы его об этом спросите, скажет, что та часть Земли, которая чаще всего подвергается бомбардировке метеоритами, лежит в полосе отступающей ночи, тем самым она являет собой нос нашего "космического корабля", а известно, что на переднее стекло машины всегда попадает больше листьев, чем на заднее. Однако если вам требуется преступник…
— Речь не о том, что падают метеориты и действуют вирусы, а о том, что такие явления способен имитировать некто живой и конкретный. Я ищу только такого злоумышленника, по-своему, приземленно, вовсе не заботясь о создателе метеоров и звезд… — ответил Грегори тоном выше, чем намеревался. Писатель, не двигаясь, взирал на него.
— О, вы его получите. Ручаюсь вам. Это наверняка. Впрочем… впрочем, вы уже получили его.
— Да? — Грегори поднял брови.
— Ну, возможно, вы его не поймаете, то есть не соберете достаточного количества улик и вещественных доказательств, чтобы схватить его за руку, но не в этом дело. Непойманный преступник — это было бы ваше поражение, еще одна папка, сданная в архив без заключительного резюме. Однако преступник, которого нет и никогда не было, — это нечто совсем другое, это пожар архива, смешение языков в ценном содержимом папок, это конец света! Наличие виновника, пойманного или нет, — это для вас не вопрос успеха или поражения, это смысл или бессмыслица ваших действий. А поскольку этот человек — ваш покой, исцеление, спасение, он так или иначе будет в ваших руках, вы схватите этого мерзавца, хоть бы его и не было!
— Одним словом, я жертва мании преследования, маньяк, действующий вопреки фактам? — спросил Грегори, щуря глаза. С него было достаточно этой беседы, и он готов был закончить ее, хотя бы и дерзостью.
— Теперь вся пресса с нетерпением ждет сенсационных показаний того констебля, который убежал от мертвецкой, — сказал Блэк. — Вы тоже? Многого ли вы ждете от этого?
— Нет.
— Так я и знал, — сухо парировал писатель. — Если он, придя в себя, заявит, что собственными глазами видел воскресение, вы подумаете, что ему это привиделось, что нельзя доверять показаниям человека, который перенес тяжелое сотрясение мозга, что, впрочем, подтвердит вам любой врач. Либо вы скажете, что виновник действовал еще более ловко, чем вы предполагали, что он прибег к помощи каких-то невидимых нейлоновых нитей либо был покрыт абсолютно черным веществом и поэтому его невозможно было заметить. Для вас, инспектор, существуют лишь одни Вараввы, и поэтому, если бы вы и сами увидели подобную сцену и услышали голос, возвещающий "восстань, Лазарь!", вы остались бы самим собой. Собой, то есть жертвой галлюцинации, или ошибки, или ловкого обмана. Заявляю вам: никогда, никогда вы не откажетесь от виновника, ибо от его существования зависит ваше!
Грегори, который сказал себе, что равнодушно выслушает все, что будет сказано, пытался улыбнуться, но не мог. Он чувствовал, что бледнеет.
— Итак, я один из стражей, которые охраняли Гроб Господень? — заявил он. — А может, я похож на Павла — перед обращением? Вы не оставляете мне такой возможности?
— Нет, — возразил писатель. — Это не я, это вы не оставляете ее себе. Это вопрос не методологии, не статистики, не систематики следствия, а веры. Вы верите в преступника, и так должно быть. Должны существовать такие стражи и такие гробы.
— Еще лучше, — сказал Грегори и деланно расхохотался. — Я даже не делаю, что хочу, а лишь заполняю схему трагедии? А может, трагифарса? Что ж, если вы настолько любезны, что готовы исполнять роль хора…
— Ну разумеется. Это моя профессия, — выпалил писатель.
Скисс, который с растущим нетерпением прислушивался к разговору, не выдержал.
— Эрмор, дорогой мой, — произнес он умоляющим тоном, — не доводи дело до абсурда. Я знаю, что ты это обожаешь, парадоксы для тебя, словно вода для рыбы.
— Рыба не создает воды, — вставил Блэк, но доктор не слушал его.
— Речь идет не о лирике или драматургии, речь идет о фактах. Entia non suut multiplicanda[11] — ведь ты знаешь. Выявление структуры событий ничего общего с верой не имеет. В конце концов, рабочая гипотеза, с которой начинается исследование, может оказаться ошибочной. Такая ошибочная гипотеза — это именно и есть утверждение, что существует некий виновник в человеческом образе…
— Факты существуют только там, где отсутствуют люди, — возразил писатель. — Когда они появляются, остаются только интерпретации. Факты? Но тысячу лет назад точно такое же событие положило бы начало новой религии.
— Ты все превращаешь в шутку, — неодобрительно буркнул Скисс. Мак Кэтт с минуту говорил тихо, потом все встали. У входа в гардероб Грегори оказался рядом со Скиссом, который неожиданно обратился к нему, понизив голос:
— Вы хотите что-нибудь мне сказать?
Грегори заколебался, наконец, непроизвольно протянув ему руку, изрек:
— Работайте спокойно и забудьте обо мне.
— Благодарю, — произнес Скисс. Голос у него дрогнул, так что Грегори удивился и смешался. Эрмор Блэк приехал в "Ритц" на своей машине; Скисс сел рядом с ним. Грегори остался с Маком Кэттом и уже собирался попрощаться, когда ученый предложил сопровождать его.
Оба были одинакового роста и, идя рядом, несколько раз поймали себя на том, что как бы против воли искоса присматриваются друг к другу. Стоило бы улыбнуться, но ни один, ни другой этого не сделал. Мак Кэтт остановился возле лотка с фруктами и купил банан. Снимая кожуру, он взглянул на Грегори.
— Вы любите бананы?
— Не очень.
— А вы торопитесь?
— Нет.
— Может быть, сыграем? — спросил Мак Кэтт, указывая на вход в пассаж, освещенный рекламой зала игральных автоматов.
Грегори развеселила эта идея, он кивнул и вслед за ученым вошел в зал.
Несколько подростков с лоснящимися шевелюрами хмуро следили за пареньком, который голубыми искрами стрелял по маленькому самолету, кружащему в окошке за стеклышком. Мак Кэтт направился прямо в глубь зала, минуя ряды колес счастья и механических рулеток. Автомат, возле которого он остановился, был застекленным сверху металлическим ящиком, под стеклом лежал миниатюрный зеленый пейзаж. Ученый ловко бросил монету, дернул за рукоятку и сказал:
— Вы знакомы с этим?
— Нет.
— Готтентоты ловят кенгуру. В Австралии нет готтентотов, но разве это помеха? Я буду кенгуру. Внимание!
Он нажал на ручку. Крохотный кенгуру выскочил из темного отверстия и затаился в чаще кустов. Грегори потянул за рычаг — три уродливые черные фигурки появились сбоку. Он манипулировал рукояткой, приближая ее к определенному месту. В последний момент кенгуру выскочил, прорвал линию облавы и снова пропал в чаще. Готтентоты несколько раз подобным образом пересекли всю пластиковую местность, а кенгуру в последний момент всегда ускользал. Наконец Грегори сообразил, в чем хитрость; одного из готтентотов он придвинул к месту, где укрылся кенгуру, а двух держал на расстоянии, расставив их так, что Маку Кэтту некуда было бежать. Следующим движением рычага он настиг кенгуру.
— Для первого раза вы сыграли отлично, — похвалил Мак Кэтт. Глаза у него блестели, он сиял как ребенок. Грегори пожал плечами; ему было как-то неловко.
— Может быть, это профессиональное. Ведь я сыщик.
— Нет, это не то — здесь надо работать головой. Вы уже не смогли бы в это играть, вы уловили принцип. Эта игра поддается математическому анализу, вы знаете? Скисс не выносит подобных игр, это его изъян, существенный изъян…
Произнося это, Мак Кэтт медленно передвигался вдоль рядов автоматов; в музыкальный он опустил пенс, привел в движение радужные мишени лотереи, дернул рукоятку, и внезапно поток медяков высыпался ему в подставленную ладонь. Мальчишки возле авиатира обратили на это внимание и медленно подтягивались к ним, наблюдая, как небрежно Мак Кэтт опускает в карман монеты. Но Мак Кэтт вторично не стал испытывать счастье. Они вышли, минуя того парня, который с ожесточенным и тупым выражением лица опускал в аппарат все новые пенсы и стрелял, стрелял.
В полутора десятках шагов виднелся другой пассаж со множеством магазинов. Грегори узнал его — там он недавно заплутал; в глубине он увидел громадное зеркало, замыкающее проход.
— Там нет прохода, — заметил он, останавливаясь.
— Знаю. Вы подозреваете Скисса, не так ли?
Грегори ответил не сразу.
— Это ваш друг?
— Можно сказать и так. Хотя… у него нет друзей.
— Ага, он не позволяет любить себя, — с неожиданным нажимом произнес Грегори. — Только… вы не должны задавать мне такие вопросы.
— Даже риторические? Ведь ясно, что вы его подозреваете. То есть не обязательно в том, что он виновник этих исчезновений, но, скажем так, в том… что он сообщник. Однако и это несерьезно, вы сами в этом удостоверитесь спустя какое-то время. Вот только прекратите ли вы расследование, если сами, своими глазами увидите нечто вроде воскресения? То есть мертвеца, который садится, передвигается…
— Это Скисс просил вас задать мне этот вопрос? — сухо поинтересовался Грегори. Вдруг оказалось, что они стоят посредине пассажа. Было непонятно, как они там очутились. Остановившись возле витрины, в которой декоратор без башмаков, в одних носках, стягивал платье со стройной, златовласой куклы, Грегори неожиданно вспомнил сон. Он внимательно следил за тем, как из-под золотистой парчи появляется розовое и нежное тело манекена.
— Жаль, что вы так истолковали мой вопрос, — медленно произнес Мак Кэтт. Едва кивнув головой, он повернулся на каблуках и исчез, оставив Грегори перед витриной.
Пройдя несколько шагов в глубь пассажа и заметив свое отражение, Грегори повернул. На улице сияло все больше витрин, движение, как обычно к вечеру, возрастало, он брел в рассеянности, его толкали, наконец он свернул в боковую улицу. Минуту спустя он сообразил, что стоит перед подъездом, с обеих сторон увешанным рамами с фотографиями. Он окинул взглядом все свадебные снимки прильнувших друг к другу пар, обезличенных олеографической ретушью, беспомощные улыбки из-под фаты и показную бодрость мужчин в смокингах. Со двора доносился стрекот автомобильного мотора. Он вошел во двор. Возле старого автомобиля с поднятым капотом на корточках сидел с зажмуренными глазами человек в распахнутой кожаной куртке. Он вслушивался в нарастающий вой двигателя. Через открытую дверь гаража видны были капоты других машин. У стены валялись пустые канистры и колеса. Мужчина в куртке открыл глаза, словно ощутив присутствие постороннего человека, и вскочил на ноги. Его физиономия утратила выражение неземной отрешенности.
— Чем могу служить? Вы хотите взять напрокат машину?
— Что? А можно… ее взять напрокат? — почти непроизвольно поинтересовался Грегори.
— Разумеется. Пожалуйста! Вы хотите какую-нибудь новую марку? У меня имеется "бьюик" последнего выпуска с автоматическим управлением, обкатанный, ходит как часы. Прокат почасовой?
— Нет, то есть да. На один вечер. Хорошо, я возьму бьюик", — принял решение Грегори. — Вы берете залог?
— Смотря у кого…
Грегори предъявил удостоверение. Тот улыбнулся и поклонился.
— Для господина инспектора без залога, само собой… Пятнадцать шиллингов вы заплатите позже. Значит, "бьюик"? Хорошо. Залить вам бак?
— Да. А много времени это займет?
— Что вы, один момент.
Мужчина в куртке скрылся в темном гараже. Одна из машин дрогнула и тихо выехала на бетонную площадку. Грегори расплатился, положив монету на огрубевшую, лоснящуюся от масла руку хозяина. Захлопнул дверь, поудобнее устроился на сиденье, попробовал, как отжимаются педали, включил скорость и осторожно выехал на улицу. Было еще достаточно светло.
Машина действительно была новой и легкой в управлении. Под красным светом на перекрестке он обернулся, чтобы через заднее стекло проверить непривычную длину машины. Какое-то время он ехал в толкучке, потом стало свободнее. Он увеличил скорость. Приятно было чувствовать мощный порыв машины. Теперь вокруг него было меньше личных машин, зато больше трехколесных мотоциклов, развозящих товары, старых фургонов и окрашенных в яркие цвета пикапов с фирменными надписями. Он уже находился в пределах Ист-Энда, когда обнаружил, что забыл сигареты.
Он проехал несколько узких улочек с запретом на паркование, пока не нашел маленькую площадь с высокими сухими деревьями и старым металлическим колодцем, напоминавшим своими очертаниями большую птичью клетку. Он дал задний ход, ощутил мягкое прикосновение шин к бордюру и тогда вылез из машины. Но табачной лавки, которую он заметил, подъезжая к площади, обнаружить не смог. Он не знал этого района, никогда здесь не бывал. Грегори углубился в соседнюю улицу. Начинало смеркаться. Под яркими лампами небольшого кинотеатра крутились по двое, по трое стройные мальчики с жирными волосами. Руки они держали в карманах мятых узких брюк, стояли перед витринами с кинокадрами и терпеливо ждали, пока вращающийся вертикальный барабан продемонстрирует следующую сцену. За кинотеатром Грегори попал в струю горячего воздуха. Там располагался бар с открытыми настежь дверьми, посредине на противнях шипели колбаски, в дыму маячило несколько точно таких же, как и перед кинотеатром, пареньков. Наконец он разыскал табачный магазин. Низенький, словно горбун, хозяин, с плоской физиономией, без шеи, протянул ему пачку американских сигарет. Выходя, Грегори натолкнулся на другого карлика, тот казался как бы ушедшим в себя, руки и ноги у него были непомерно толстыми и короткими, зато голова казалась маленькой; он как раз слез с мотофургона, набитого подносами с обсыпанными сахарной пудрой пирожными. Грегори разорвал целлофановую обертку, зажег сигарету и глубоко затянулся. Он хотел вернуться к машине иным путем, перешел на другую сторону и двинулся вперед, в поисках поперечной улицы, которая позволила бы ему свернуть направо. Он миновал еще один бар, также широко распахнутый, с красно-зелено-белым флажком, свисавшим над входом, как тряпка; полный людей зал автоматов, узкий, словно кишка; продуктовую лавку и еще одну — с кухонной посудой. Жестяные тазы и ведра занимали половину прохода. На желтом деревянном стульчике у входных дверей сидел хозяин в черном свитере и, покуривая трубку, спокойно взирал на детскую коляску, стоявшую у тротуара напротив, из которой доносилась бравурная музыка. Грегори приостановился. В коляске, высунувшись до половины груди, сидел безрукий инвалид, голова которого рывками поворачивалась справа налево. Он выдувал из укрепленной на проволочном штативе губной гармошки веселый марш. Пальцы Грегори нервно перебирали горстку монет в кармане. Наконец, сделав над собой усилие, он удалился. Высокие звуки губной гармошки еще долго преследовали его. Он вздрогнул, на мгновение проникнув во внутренний образ музыканта. Лишь позже он осознал, что и этот тоже был похож на карлика. Грегори размышлял над этим наблюдением. "Улица карликов?" — подумалось ему. Как не раз случалось в подобных ситуациях, ему неожиданно показалось, что в этой серии таится какой-то особый, хотя и скрытый смысл. В конечном счете трудно сваливать все на случайность. Становилось все темнее, никаких уличных фонарей, только из окон магазинов падали полосы света. Среди этих светлых полос чернел разрыв, то была поперечная улочка, которую он разыскивал.
Она казалась почти пустой. Один газовый фонарь, прикрепленный к стене на изогнутом металлическом кронштейне, светил где-то в середине ее, отражаясь в темных окнах напротив, как в мутной воде. Грегори шел не торопясь, время от времени затягиваясь сигаретой, пока влажный табак раза два не заскрипел у него на зубах. На углу была антикварная лавка, как извещала вывеска, однако на пыльной витрине виднелись лишь стопки серых картонных коробок и фотографии кинозвезд, рассыпанные, словно колода карт. Он разыскал улочку, выходящую на небольшую площадь.
Поделиться книгой: