Детектив и политика. Выпуск №4 (1989)

— Я хотел бы… — начал Грегори, но тут раздался телефонный звонок. Скисс поднял трубку и склонился над аппаратом.

— Скисс, — произнес он. В трубке звучал возбужденный голос.

— Что? — проговорил Скисс. И громче: — Где? Где?

Потом он уже только слушал, не отзываясь. Грегори медленно подошел к столу и, как бы нехотя, взглянул на часы. Было около девяти.

— Хорошо. Да, — отозвался наконец Скисс, сделав такой жест, словно собирался положить трубку, однако тотчас же снова приложил ее к уху и добавил:

— Да, да, мистер Грегори у меня, я сообщу ему это. — Он бросил трубку на рычаг, встал и подошел к карте, висевшей в открытом шкафу. Грегори последовал за ним.

— Найдено тело, как представляется, одно из тех, которые исчезли, — проговорил Скисс так тихо, словно думал о чем-то другом. Он приблизил глаза к карте и извлеченной из кармана ручкой нанес небольшой знак у границы "острова".

— В Беверли Корт на дне бассейна после спуска воды. Тело мужчины.

— Кто звонил? — спросил Грегори.

— Что? А, не знаю. Я не интересовался. Он назвал фамилию, но я не обратил внимания. Вероятно, кто-то от вас, из Скотленд-Ярда. Какой-то сержант или кто-то в этом роде. Ну так и должно быть. Они должны обнаружиться — по очереди, как снаряды, выпущенные из орудия, хотя…

Он замолчал. Грегори стоял над ним, несколько сбоку, глядя ему в лицо прищуренными глазами. Он почти вслушивался в ритм дыхания Скисса.

— Вы считаете, что вернутся все? — произнес он наконец. Скисс поднял на него глаза и стремительно выпрямился. Он дышал громче, на щеках у него появились красные пятна.

— Не знаю. Это вполне возможно. Если такое произойдет, вся эта серия замкнется… и завершится, а вместе с ней и все остальное. Возможно, я слишком поздно сориентировался. Соответствующие фотоаппараты, работающие в инфракрасных лучах, могли бы дать снимки настолько однозначного характера, что я был бы избавлен от этой… от этой смешной роли.

— Беверли Корт умещается в вашей формуле? То есть — эта локализация вытекает из нее? — спросил Грегори неохотно.

— Вопрос неудачно сформулирован, — возразил Скисс. — Место, где обнаружатся тела, то есть где прекратится их движение, их перемещение, я определить не могу. Приблизительно можно вычислить только время с момента исчезновения вплоть до той минуты, когда явление прекратится. И то относительно. Позже всего должны обнаружиться тела, которые исчезли раньше. Вы можете объяснить себе это, например, тем, что "фактор" уделил им как бы наибольшее количество двигательной энергии, зато ее запас на границе района был уже ничтожный, достаточный, только чтобы вызвать ряд нескоординированных движений. Но вы считаете, что я несу бред, Или что я лгу. В конечном итоге это одно и то же. Вы можете оставить меня сейчас одного? У меня еще сегодня полно дел. — Скисс указал на ящик с заплесневелыми книгами. Грегори кивнул.

— Сейчас я уйду, еще один вопрос. Вы ездили к врачу на машине?

— Нет, я ездил туда и обратно на метро. У меня тоже есть к вам один вопрос: каковы ваши планы по отношению ко мне? Речь идет только о том, чтобы я имел возможность как можно дольше работать без помех. Это понятно, не так ли? — Он просил.

Застегивая плащ, который давил на него так, словно превратился в свинцовый панцирь, Грегори вдохнул воздух, еще раз ощутив слабый запах подвалов.

— Мои планы? Пока что у меня их нет. Хотел бы обратить ваше внимание на то, что я не высказал никаких подозрений или обвинений и даже не упомянул о них ни единым словом.

Кивнув, Грегори вышел в темную переднюю. В полумраке он различил бледное пятно женского лица, которое тотчас исчезло. Дверь захлопнулась. Он разыскал выход и, спускаясь вниз, еще раз проверил время на светящемся циферблате наручных часов. Из подъезда он, вместо того чтобы выйти на улицу, направился в противоположную сторону, во двор, где стоял длинный серый автомобиль. Он медленно обошел вокруг, сумев разглядеть его в слабом свете, падавшем из окон дома. Машина была темной, с запертыми дверцами, только зеркальные отражения окон дома передвигались хороводом уменьшенных огоньков на никелированном бампере в такт шагам Грегори. Он потрогал капот, тот был холодным. Однако это ни о чем не говорило; до радиатора же было трудно добраться. Ему пришлось сильно нагнуться, чтобы просунуть руку в глубь широкой щели, окруженной хромированными оковками, наподобие толстых губ некоего подводного исполина. Он вздрогнул и выпрямился, услышав легкий стук. В окне второго этажа стоял Скисс. Он подумал, что ему нет надобности продолжать обследовать машину, поскольку Скисс своим поведением подтвердил его подозрения. Одновременно он почувствовал неприятное замешательство, словно его уличили в чем-то недостойном, и это чувство усилилось, когда он, внимательно следя за Скиссом, заметил, что тот вовсе не смотрит во двор. Он стоял в открытом окне, потом медленно, неловко сел на подоконник, подтянув колени, и склонил голову на руку усталым жестом. Эта поза до такой степени не соответствовала представлениям Грегори о Скиссе, что он попятился на носках под прикрытие густой тени и наступил на какой-то кусок жести, который разогнулся под его ногами со страшным шумом. Скисс посмотрел вниз. Грегори стоял неподвижно, мокрый от испарины, злой, не зная, что предпринять. Он не был уверен, что его видно из окна, но Скисс продолжал глядеть вниз, и, хотя Грегори не видел ни его глаз, ни его лица, он все отчетливее ощущал на себе его презрительный взгляд.

Не смея даже и думать о дальнейшем осмотре машины, он опустил голову, сгорбился и с позором удалился.

Но прежде, чем Грегори успел спуститься в метро, он остыл настолько, что почувствовал себя способным оценить нелепое происшествие во дворе — нелепое настолько, что оно вывело его из равновесия. Ибо Грегори был почти уверен, что видел машину Скисса на исходе дня в городе. Кто сидел за рулем, он тогда не заметил, но успел узнать характерную вмятину на заднем бампере, след какого-то давнего столкновения. Тогда он, занятый собственными мыслями, не придал значения этой встрече. Она приобрела интерес, когда Скисс заявил, что ездил к врачу на метро, а машиной не пользовался. Ведь открытие, что Скисс лгал, само по себе не очень существенное, позволило бы ему (он ясно это чувствовал) преодолеть угрызения совести и почтение, какое он испытывал к ученому. Более того, оно разрушило бы атмосферу сочувствия, охватившего его во время неудачного визита. Тем не менее и сейчас он не знал ничего, достоверность его послеполуденных наблюдений по-прежнему была отмечена злополучным "почти", которое лишало эти наблюдения всякой ценности. Он мог утешиться только тем, что обнаружил несоответствие между уверениями Скисса, стремящегося от него избавиться под предлогом крайней занятости, и его бессмысленным сидением на окне. Он, однако, слишком хорошо помнил позу Скисса, бессилие его фигуры, наклон головы, устало опиравшейся на оконную раму. А что, если эту усталость вызвал только их словесный поединок? Что, если из-за своего глупого рыцарства Грегори не сумел воспользоваться минутной слабостью противника и спасовал секундой ранее, чем прозвучали решающие слова?

Донельзя распалив себя этими мыслями, Грегори в бессильной злобе мечтал теперь только о том, чтобы вернуться и подытожить "данные" в своем толстом блокноте.

Когда он выходил из метро, было около одиннадцати. Сразу же у поворота, за которым находился дом семейства Феншоу, в нише стены постоянно обретался, поджидая прохожих, слепой нищий с огромной облезлой дворнягой у ног. У него была губная гармошка, в которую он дул только при чьем-нибудь приближении, даже не пробуя делать вид, что играет — он просто сигналил. Старость этого человека угадывалась скорей по его одежде, нежели по физиономии, покрытой растительностью неопределенного цвета. Возвращаясь домой поздно ночью или уходя на рассвете, Грегори встречал его всегда на том же месте, как вечный укор совести. Нищий принадлежал уличному пейзажу наравне с эркерами старой стены, между которыми он сидел. Грегори и в голову не пришло бы, что, молчаливо мирясь с его присутствием, он совершает должностной проступок. Он был полицейским, а, согласно полицейским инструкциям, нищенство воспрещалось.

Он никогда особенно не думал об этом человеке, однако старик, кажется, занимал какое-то место в его сознании и даже возбуждал определенные чувства, проявлявшиеся в том, что Грегори немного убыстрял шаги. Он не признавал подаяния, хотя это не объяснялось ни его характером, ни его профессией. Но, по неведомым ему самому причинам, он ничего не подавал нищим; думается, здесь срабатывала какая-то не совсем понятная застенчивость. Однако в этот вечер, уже миновав пост старика (впрочем, он заметил в свете далекого фонаря только караулившую собаку, которой подчас сочувствовал), он совершенно неожиданно для самого себя вернулся и подошел к темному углу, держа в пальцах извлеченную из кармана монету. И тогда произошел один из тех пустяковых случаев, о которых не рассказывают никому, а самое большее — вспоминают с ощущением жгучей досады. Итак, Грегори, убежденный, что нищий протянет руку, несколько раз совал монету в неразличимый сумрак закутка между стенами, но каждый раз наталкивался только на неприятные в соприкосновении лохмотья; нищий вовсе не спешил получить подаяние, но как-то неуклюже, с трудом прижимая к губам гармошку, дул в нее ни склад, ни лад. Преисполненный отвращения, не в состоянии нащупать карман в драной одежде, прикрывавшей скрюченное тело, Грегори вслепую положил монету и двинулся дальше, когда что-то вдруг негромко звякнуло возле его ноги. В слабом свете фонаря блеснул катящийся вдогонку за ним его собственный медяк. Грегори безотчетно поднял его и швырнул в темный излом стен. Ответом ему был хриплый, сдавленный стон. Грегори, близкий к отчаянию, устремился вперед большими шагами, словно убегая. Весь этот эпизод, продолжавшийся, пожалуй, с минуту, привел его в дурацкое возбуждение, которое прошло лишь перед самым домом, когда он заметил свет в окне своей комнаты. Не прибегая к соблюдению обычных предосторожностей, он вбежал на второй этаж и, слегка задыхаясь, остановился у двери. С минуту он постоял у порога, внимательно вслушиваясь в тишину; было абсолютно тихо. Он еще раз взглянул на часы, которые показывали четверть двенадцатого, после чего распахнул дверь. Под застекленным выходом на террасу за его столом сидел Шеппард. При виде Грегори он поднял голову от книги, которую читал.

— Добрый вечер, — произнес главный инспектор, — как хорошо, что вы уже вернулись.

Глава V

Грегори был настолько ошеломлен, что не ответил на приветствие и не снял шляпы. Он застыл на пороге, кажется, с довольно глупым видом, ибо Шеппард слегка улыбнулся.

— Может быть, вы прикроете дверь? — произнес он наконец, прервав затянувшуюся немую сцену. Грегори опомнился, повесил плащ, пожал руку инспектора и выжидающе поглядел на него.

— Я пришел узнать, что вы совершили у Скисса, — проговорил Шеппард, вновь устроившись на своем месте, положив руку на книгу, за чтением которой застал его Грегори. Инспектор как всегда говорил совершенно спокойно, но в слове "совершили" Грегори уловил иронию, поэтому он ответил, стараясь выдержать тон простодушной искренности:

— Но, господин инспектор, достаточно было мне сказать, и я позвонил бы вам, это, разумеется, не означает, что я не рад вашему приходу, но зачем же вы специально… — бойко зачастил он.

Однако Шеппард даже не пытался продолжать столь легкую для разгадки игру, а коротким жестом оборвал словесный поток.

— Не будем играть в прятки, — изрек он. — Вы правильно предположили, я явился не только за тем, чтобы выслушать вас. Считаю, что вы допустили ошибку и достаточно существенную, устроив эту штуку с телефонным звонком. Да, с телефонным звонком к Скиссу в то время, когда вы были у него. Вы велели Грегсону позвонить и сообщить о якобы обнаруженном теле, чтобы проверить реакцию Скисса. Итак, опережая ваш рассказ, рискну предположить, что вы ничего не узнали и этот блеф не дал результатов. Я не ошибся, не правда ли?

Последние слова он произнес резче. Грегори, помрачнев, сразу утратил пыл. Потирая озябшие руки, он сел верхом на стул и буркнул:

— Да.

Все его красноречие улетучилось. Шеппард тем временем, пододвинув к нему пачку "Плейерс", сам взял сигарету и продолжал:

— Это давно известный ход, типично книжный и чертовски проигрышный. Вы не узнали ничего или почти ничего, зато Скисс знает либо узнает завтра (это одно и то же), что вы его подозреваете. Кроме того, не очень-то благородно с вашей стороны подстраивать ему ловушку. Тем самым, если стать на вашу точку зрения, что Скисс виновник либо соучастник преступления,' вы, предупредив его, оказали ему услугу. Ведь такой осмотрительный преступник, получив столь явное предупреждение, удесятерит свою предусмотрительность. Думаю, вы не сомневаетесь в этом?

Грегори молчал, потирая застывшие пальцы. Шеппард же говорил все с тем же спокойствием, которому противоречила только глубокая складка между сведенными бровями:

— То, что вы ни слова не сказали мне о своем плане, — дело ваше. Я всегда стараюсь терпимо относиться к той свободе действий, которая необходима инспектору, ведущему у меня следствие. Но то, что вы не поделились со мной своими подозрениями относительно Скисса, просто глупо: я мог сообщить вам о нем многое не как начальник, а как человек, который знает его достаточно давно. От подозрений же по поводу моей особы вы, пожалуй, успели за это время избавиться, не так ли?

Щеки Грегори мгновенно покрылись румянцем.

— Вы правы, — произнес он, подняв глаза на Шеппарда. — Я вел себя, как идиот. Мое единственное оправдание — это то, что я никогда, никогда не поверю в чудеса, хотя бы мне пришлось лишиться рассудка.

— В этом деле мы все вынуждены поступать, как Фома неверующий, таково жалкое преимущество нашей профессии, — произнес Шеппард, у которого лицо прояснилось, словно бы румянец молодого человека послужил для него неким достойным удовлетворением. — Во всяком случае, я пришел не с целью устраивать вам головомойку, а чтобы по возможности помочь. Итак, к делу. Как развивались события у Скисса?

Грегори с ощущением внезапно обретенной легкости духа принялся, ничего не утаивая, излагать подробности своего визита, который считал провалом. Примерно в середине рассказа, когда Грегори дошел до своеобразной сцены напряженного молчания, после которой оба они со Скиссом неожиданно рассмеялись, он услышал доносящийся из-за стены приглушенный, далекий звук и весь внутренне напрягся. Это мистер Феншоу начал свою ночную акустическую мистерию.

Грегори продолжал быстро, с воодушевлением говорить, вместе с тем ему делалось все жарче, ведь не было сомнения, что главный рано или поздно обратит внимание на эти невероятные в своей загадочности и нелепости звуки, а тогда и он невольно окажется вовлеченным в орбиту необъяснимого бреда. Впрочем, Грегори не думал конкретно и не представлял, что произойдет, а лишь прислушивался ко все более разгуливавшемуся за стеной мистеру Феншоу с таким упорством, с каким начинают стимулировать боль нарывающего зуба. Последовала серия постукиваний, затем мягкие и жидкие шлепки. Грегори, повысив голос, рассказывал все более энергичным тоном, с преувеличенным пылом, только бы Шеппард не обратил внимания на эти звуки. Вероятно, поэтому, завершая свой рассказ, он не умолк, но, испытывая неодолимое желание заглушить мистера Феншоу, позволил себе то, чего при иных обстоятельствах никогда бы не сделал, а именно обстоятельный анализ самой "статистической гипотезы", автором которой был Скисс.

— Не знаю, как он вышел на эту историю с раком, — продолжал Грегори, — но существование такого "острова" с низкой заболеваемостью можно считать фактом. Естественно, следовало бы произвести сравнительные исследования в более широких масштабах, скажем, по всей Европе, чтобы установить, нет ли где-нибудь в других местах таких "островов", как в графстве Норфолк. Это подорвало бы саму основу его гипотезы. Я не говорил с ним на эту тему, впрочем, он прав в том смысле, что это действительно не наша задача. Полиция, проверяющая достоверность научной гипотезы, в самом деле становится смешной. Что же касается дальнейших логических выводов, то Скисс, разумеется, достаточно умен, чтобы не ошеломлять меня фантастическими возможностями, наоборот, он сам их высмеивал. И что же остается? Я раздумывал над этим и вот до чего додумался: первый вариант — более осторожный, он исходит только из того, что перед нами какая-то особенная разновидность причины, вызывающей рак, скажем, какой-то малоизученный вирус. Тут можно размышлять следующим образом: рак проявляется в организме как хаос, организм же — противоположность хаосу, это упорядоченность, гармония жизненных процессов в живом теле. И вот этот "фактор хаоса", каким является рак, раковый вирус, при некоторых обстоятельствах преобразуется, не переставая существовать далее, и хотя он по-прежнему существует в данной среде, люди перестают болеть раком, несмотря на то что он остается в их телах. В результате он изменяется до такой степени, что обретает совершенно новые возможности, превращаясь из фактора хаоса в фактор некой новой гармонии — посмертной, — то есть как бы временно подавляя тот вид хаоса, распада, какой несет смерть, стремится продлить жизненные процессы в уже окончательно мертвом организме. Проявлением подобного действия и служит перемещение покойников, движение трупов — результат необычайного симбиоза живого, то есть этого видоизменившегося вируса, с мертвым, с трупом. Разумеется, речь идет уже не только о том, что рассудок восстает против такого "объяснения", но и само оно крайне неполно, ибо этот "фактор гармонии" все же вызывает не произвольные движения, но только чрезвычайно собранные, скоординированные. Что же это за "вирус", который приводит к тому, что труп встает, разыскивает какое-нибудь одеяние и удаляется столь ловко, что никто не успевает за ним уследить?!

Грегори оборвал свою речь, как бы ожидая реакции Шеппарда, однако в этот момент стена, приковывавшая его внимание, зазвучала чистой, легкой барабанной дробью, словно бы в комнате мистера Феншоу на нее падал какой-то невероятный, горизонтальный дождь из крупных, эластичных капель, — поэтому он заговорил еще быстрее и громче:

— Вирус рака — это нечто вполне правдоподобное, однако нельзя в принципе объяснять неправдоподобное — правдоподобным, здесь уж скорее требуются неправдоподобные мотивы, и поэтому, естественно, Скисс как бы мимоходом обратил мое внимание на "летающие тарелки", то есть на возможность объяснения процесса "внеземными" причинами. В этом втором варианте проблема обретает космический размах; перед нами как бы нечто вроде "первого контакта" Земли и ее обитателей с явлениями звездного характера. К примеру, какие-то разумные создания, функционирующие крайне далеким от нашего понимания образом, жаждут лучше познать людей, для чего засылают (пока непостижимым для нас образом) нечто вроде своей исследовательской аппаратуры на Землю. Эта "аппаратура" — некий микроскопический фактор, который, будучи сброшенным с "тарелки" в виде незримой взвеси, не атакует, однако, живые организмы, но "направлен", "адресован" только мертвым. Почему? Скажем, хотя бы потому, чтобы не повредить живым телам (это свидетельствовало бы о "гуманитаризме" звездных пришельцев). Как проще всего механик сможет изучить конструкцию и действие машины? Очевидно, приведя ее в движение и изучая ее работу, не правда ли? Вот "фактор" или же неведомая "аппаратура" именно так и действует: приводит в "движение" на некоторое время мертвое тело, получая в ходе этого необходимое "пришельцам" знание. Понять явление при таком подходе невозможно в силу многих причин. Во-первых, "фактор" ведет себя как бы осмысленно, то есть это не орудие в нашем понимании, как, например, молоток, но скорее нечто вроде "дрессированных бактерий", натасканных, как наши охотничьи собаки; во-вторых, наблюдается непонятная связь "фактора" с раковыми заболеваниями. Если бы мне нужно было любой ценой гипотетически выяснить и это явление, я бы сформулировал нечто вроде следующей концепции. В районе низкой заболеваемости раком люди не болеют не потому, что там отсутствует вирус рака, а потому, что тамошние жители невосприимчивы к нему, и тогда мы можем сказать, что восприимчивость к раку обратно пропорциональна восприимчивости к "посланному со звезд фактору": тем самым спасены и статистика, и наше объяснение…

Грегори остановился. В комнате и в примыкающей к ней спальне мистера Феншоу воцарилась тишина. Шеппард, который молча слушал, время от времени лишь поднимая глаза на детектива, словно удивлялся не столько тому, что тот говорит, сколько его горячности, недовольно заметил:

— Во все это, вы, разумеется, не верите…

— Ни минуты, — ответил Грегори, ощутив какую-то странную слабость. Ему вдруг стало безразлично, сохранится ли за стеной тишина или нет; захотелось снова, как после ухода от Скисса, остаться одному. Он молчал, пока не заговорил главный инспектор:

— Вам, очевидно, пришлось много читать и изучать, ваша манера выражаться очень "неполицейская". Ну да, необходимо детально изучить язык врага… Скисс, во всяком случае, мог бы быть доволен вами. Вы продолжаете его подозревать, не так ли? Какие мотивы приписываете его поведению?

— Не то, чтобы я его подозревал. Это означало бы, что я наступаю, в то время как я по-прежнему в состоянии отступления, к тому же отчаянного. Я как крыса, загнанная в темный угол. Я только защищаюсь от "чудесности" этого дела. Ведь, господин инспектор… Если развивать далее такого рода гипотезы, то можно в результате договориться до всего — например, сделать открытие, что такое вмешательство "фактора X" повторяется периодически, через значительные промежутки времени, что последний спад заболеваемости раком наступил приблизительно две тысячи лет назад и не в Англии, а в Малой Азии, а в связи с этим тогда произошел ряд "воскресений": Лазарь, как вы знаете, ну и еще кое-кто… Если однажды на миг мы отнесемся к подобным историям всерьез, то земля разверзнется у нас под ногами, почва превратится в студень, люди смогут появляться и исчезать, все станет возможно, а полиция должна побыстрее сбросить мундиры, разойтись, исчезнуть… впрочем, не только полиция. Мы должны иметь виновника, а если в самом деле эта серия завершилась, то весь ход ее будет теперь отодвигаться во все более отдаленное прошлое, нам останется несколько гипсовых отливок, несколько не во всем соответствующих друг другу донесений не слишком интеллигентных служителей моргов и могильщиков — и что нам с этим делать? Последнее, что остается, это сосредоточиться на возвращении тел. Я теперь абсолютно убежден, что вы правы: мой блеф действительно не дал никакого результата, у Скисса мой телефонный звонок не вызвал никакого удивления, и, однако, сейчас… вы позволите?

Он сорвался со стула, глаза у него сверкали.

— Скисс в связи с этим телефонным звонком сказал мне нечто вполне конкретное. А именно, что он не только ждет обнаружения трупов, но может даже подсчитать, пользуясь своей формулой, когда они обнаружатся, то есть когда исчерпается их "двигательная энергия", как он это назвал… Значит, нужно сделать все, чтобы это произошло при свидетелях! Хотя бы однажды!

— Одно только слово, — вставил Шеппард, который уже давно пытался что-то сказать, но Грегори, казалось, не замечал этого, он словно вообще забыл об инспекторе. Он кружил, а точнее, бегал по комнате.

— Вы выдвигаете альтернативу: Скисс — или "фактор". И при этом вы сразу отклоняете ее вторую составную часть — "фактор", так что остается лишь вульгарный обман, жуткая игра в мертвецких. А если неверны обе составляющие? Если это не Скисс и не "фактор"? Если это совершил некто, кто только открыл, синтезировал, создал "фактор", после чего привил его трупам ради эксперимента?

— Вы в это верите?! — воскликнул Грегори, подбегая к столу. Он остановился и, прерывисто дыша, глядел на спокойного, почти довольного Шеппарда. — Если вы в это верите, это… это… Абсурд! Никто ничего не открыл! Ведь это было бы открытие, достойное Нобелевской премии, не меньше! Весь мир знал бы об этом. Это раз. А во-вторых, Скисс…

Грегори внезапно замолчал. Воцарилась полная, абсолютная тишина, в которой пронзительно отчетливо можно было слышать медленные, следовавшие друг за другом, размеренные поскрипывания, доносившиеся не из-за стены, а из глубины комнаты, в которой они оба находились. Явление это Грегори слышал уже неоднократно, оно повторялось со значительными, многонедельными интервалами, однако прежде это случалось лишь тогда, когда он в темноте лежал в кровати. В первый раз эта серия скрипов, приближающихся к его постели, даже пробудила его ото сна; тогда он очнулся с полной уверенностью, что в комнате кто-то есть и этот "кто-то" босиком приближается к нему. Он тотчас зажег свет, но никого не было. Вторично это случилось очень поздно, почти под утро, когда измученный бессонницей, в какую ввергли его забавы мистера Феншоу, он пребывал в оцепенении, не похожем ни на сон, ни на явь. И тогда он тоже зажег свет, но, как и в первый раз, безрезультатно. В третий раз он не обратил на скрип особого внимания, ибо сказал себе, что в старом доме паркетные полы рассыхаются неравномерно и это слышно только тогда, когда царит полнейшая тишина, ночью. Теперь, однако, комната была хорошо освещена стоявшей на столе лампой; мебель, несомненно столь же старая, как и паркет, безмолвствовала. Зато этот паркет издал легкий и отчетливый треск возле печи. Потом вновь, но ближе, где-то посредине комнаты, раздались два поскрипывания, несколько более быстрые, одно возле Грегори, другое за его спиной. И снова воцарилась полная тишина. Через минуту, в течение которой Грегори оставался недвижимым, с поднятыми руками, из комнаты мистера Феншоу слабо, словно бы с более отдаленной дистанции, донесся хохот… или плач? — слабый, немощный, приглушенный, может быть, одеялом, завершившийся обессиленным покашливанием. И снова стало тихо.

— Во-вторых, Скисс частично противоречил себе…

Грегори тщетно силился связать прерванную нить разговора, пауза была слишком значительной, он уже не мог делать вид, что ничего не случилось. Он несколько раз беспомощно мотнул головой, словно пытаясь вытрясти воду из уха, и сел на стул.

— Понимаю, — произнес Шеппард, наклоняясь на стуле и внимательно глядя на него. — Вы подозреваете Скисса, так как считаете, что к этому вас вынуждают обстоятельства. Вероятно, вы пытались выяснить, где Скисс находился во время всех критических ночей? Если бы во время хотя бы одной из них он имел абсолютно надежное алиби, подозрение рухнуло бы — или пришлось бы принять гипотезу о соучастии, сотворении чуда per procuram[7]. Итак?

"Он ничего не заметил? Возможно ли это? — молниеносно подумал Грегори. — Но это невозможно, разве что… разве что он глуховат. Ну конечно, возраст". — Любой ценой он пытался сосредоточиться, вспомнить последние слова Шеппарда, еще звучавшие у него в ушах, смысла которых он, однако, так и не осознал.

— Ну, конечно, разумеется… — пробормотал он. И опомнившись: — Скисс такой отшельник, что о надежном алиби трудно говорить. Следовало его допросить, а я не сделал этого. Да, я провалил расследование. Провалил… Даже ту женщину, которая ведет его хозяйство, я не допрашивал…

— Женщину?.. — с явным удивлением произнес Шеппард. Он смотрел на Грегори с таким выражением на лице, словно сдерживал смех. — Но ведь это его сестра! Нет, в самом деле, Грегори, нельзя сказать, что вы очень преуспели! Если вы не захотели допросить ее, то следовало по крайней мере допросить меня! В тот день, когда исчезло тело в Люисе, вы помните, между тремя и пятью часами ночи — Скисс был у меня.

— У вас? — шепотом спросил Грегори.

— Да. Я уже тогда привлек его к сотрудничеству, сначала "приватно", то есть предложил ему материалы, имевшиеся у меня дома. Он ушел сразу после полуночи: не могу сказать точно, то ли пять минут первого, то ли ближе к половине первого, но даже предполагая, что полночь едва миновала, он должен был бы, сев в машину, мчаться на бешеной скорости до самого Люиса, но я сомневаюсь, что он успел бы прибыть на место к трем часам утра. Скорее, было бы уже где-то около четырех. Но не это самое главное. Вы знаете, существуют различные формы материального неправдоподобия, например, когда сотню раз бросают монету и девяносто девять раз выпадает "орел". Существуют, однако, и неправдоподобия психологические, которые, кажется, граничат с абсолютной невозможностью. Я знаю Скисса много лет, это человек невыносимый, острый и колючий эгоцентрик, при всем блеске ума, абсолютно лишенный такта или, может быть, просто не считающийся с тем, что известные обычаи между людьми соблюдаются не столько даже из вежливости, сколько ради простого удобства общежития. По отношению к нему я не питаю никаких иллюзий, но то, чтобы он мог прятаться на четвереньках под какими-то старыми гробами в мертвецких, чтобы подклеивал пластырем отвалившиеся челюсти покойников, чтобы выдавливал в снегу следы, чтобы ломал себе голову над тем, как устранить посмертное окоченение, чтобы потрясал мертвым телом, словно куклой, пытаясь напугать полицейского, — все это абсолютно не вяжется со Скиссом, которого я знаю. Прошу учесть: я не утверждаю, что он не смог бы совершить преступления и даже злодеяния; считаю только, что он не способен был осуществить его в столь ужасающе тривиальных обстоятельствах. Реален только один из этих двух Скиссов — либо тот, который провернул весь этот кладбищенский трагифарс, либо тот, которого я знаю. То есть, чтобы суметь срежиссировать такое, он должен был бы в повседневной жизни постоянно играть роль совершенно другого человека, чем он есть на самом деле, или, выражаясь осмотрительнее, каким он оказался бы, совершив все то, в чем вы его подозреваете. Неужели такая последовательная игра кажется вам возможной?

— Я уже сказал, что мне кажется возможным все, что избавляет меня от необходимости верить в чудеса, — глухо произнес Грегори, который снова принялся потирать руки, словно внезапно почувствовал озноб. — Я не могу себе позволить роскошь заниматься психологическими опытами. Я должен найти виновника, найти любой ценой. Может, Скисс и безумец, в известном смысле этого слова, может, маньяк, страдающий распадом личности и раздвоением сознания, может, у него есть сообщник и своей теорией он лишь прикрывает подлинного виновника — вариантов множество, пусть бы этим занялись эксперты.

— Вы можете ответить на один вопрос, — мягко сказал Шеппард, — но при этом я хотел бы подчеркнуть, что отнюдь не собираюсь ничего вам внушать, ничего не предполагаю заранее и откровенно признаюсь, что в этом деле ничего, совершенно ничего не понимаю.

— Что это за вопрос? — резко, почти грубо бросил Грегори, чувствуя, что бледнеет.

— Почему вы вообще не допускаете возможности иного объяснения, кроме чисто криминального?

— Но ведь я уже говорил, говорил неоднократно! Потому что альтернатива здесь одна — чудо!

— Вы так считаете? — произнес Шеппард, как бы вдруг опечалившись. Он встал, приглаживая полы сюртука. — Ну что ж, пусть так. Алиби Скисса, о котором я говорил, необходимо еще проверить, не так ли? Я имею в виду случай в Люисе, ибо в тот день я видел доктора только до полуночи. Мой плащ, кажется, здесь? Благодарю вас. Пожалуй, надо ожидать перемены погоды, мой ревматизм дает себя знать и мне тяжело поднять руку. Благодарю вас. Уже за полночь. Я засиделся. До встречи! Да, еще одно, может быть, в свободное время, как бы для разминки, вы займетесь выяснением и сообщите мне, кто это здесь, в кабинете, так скрипел, когда мы беседовали? Это-то не было чудом, не так ли? О, прошу, прошу не изображать такого удивления, ведь вы это хорошо слышали! Может быть, даже слишком хорошо? Выход по лестнице, прямо вниз и через эту гостиную с зеркалами, я не путаю? Нет, прошу, не провожайте меня. Входная дверь на замке, но я заметил, что там торчит ключ. Вы можете позже ее запереть, воры не свирепствуют в этом районе. Спокойной ночи, а прежде всего спокойствия и благоразумия.

Он вышел, а Грегори поплелся за ним, не совсем отдавая себе отчет в том, что делает. Шеппард, не колеблясь, проследовал через анфиладу комнат и сбежал по лестнице к подъезду. Детектив спускался за ним медленно, держась за перила, словно пьяный. Входная дверь неслышно захлопнулась. Грегори добрался до нее, замкнул на ключ, дважды повернув его в замке, потом вернулся наверх с гудящей головой, с воспаленными, словно от огня, глазами. Он так и рухнул одетым на постель. В доме теперь царила полная тишина, в окнах маячили далекие огни, часы тикали тихо, и он лежал так довольно долго.

Через некоторое время ему показалось, что лампа на столе светит слабее, чем раньше. "Вероятно, я страшно переутомился, — подумал он, — надо заснуть, иначе завтра буду ни на что не годен". Но он даже не пошевельнулся. Что-то похожее на облачко или полоску дыма промелькнуло над пустым креслом, в котором до этого сидел Шеппард, но ему это было безразлично; он лежал безвольно, вслушиваясь в собственное дыхание. Неожиданно послышался стук.

Три четких, раздельных удара заставили его повернуть голову к двери. Однако он по-прежнему не вставал. Стук повторился. Он порывался сказать: "Войдите", но не мог; в горле у него пересохло, словно после попойки. Он встал, направился к двери и, взявшись за дверную ручку, замер, ибо неожиданно, подобно внезапному лучу света, его осенило. Он понял, кто стоит по ту сторону. Рванув ручку на себя, Грегори высунулся в темноту — за дверью никого не было. Он выбежал в длинную полосу света, падавшую из распахнутых дверей, с вытянутыми руками, чтобы не налететь на того, кто должен был находиться поблизости, но ничего не обнаружил.

Он шел дальше и дальше, эхо его шагов становилось все громче. "Как огромен этот дом", — подумал Грегори; одновременно он заметил высокую фигуру, отступавшую в боковой коридор. Он устремился туда, ответом ему был легкий, стремительный топот ног, кто-то убегал от него. Неожиданно прямо перед собой он увидел захлопнувшиеся двери, ворвался вовнутрь и с трудом удержался перед кроватью, застланной голубым одеялом. Он смущенно попятился, ибо узнал комнату мистера Феншоу. Лампа с алебастровым в прожилках абажуром висела столь низко над столом, что почти касалась его; стол был прислонен к кровати, в глубине, у стены, высился шкаф с выпуклыми дверцами, а у стены, смежной с его комнатой, стояли два женских манекена, какими пользуются в салонах мод. Они были обнажены, и свет лампы поблескивал на их кремовых туловищах. У обоих были красивые настоящие волосы, и один из них, обращенный к Грегори, с учтивой, мертвой улыбкой на лице, мерно постукивал пальцем в стену. Грегори оторопел.

В этот самый момент он увидел сидевшего на полу за манекеном старого мистера Феншоу, который тихонько хихикал, словно кашлял. В обеих руках он держал нитки, тянувшиеся к рукам и туловищам манекенов, и ловко двигал ими с помощью небольших рычажков, какие можно увидеть за кулисами театра марионеток.

— Нет, нет, — произнес он, — не надо бояться. Вы ничего не знали? Вероятно, эти звуки мешали вам спать? Я крайне сожалею, но я могу заниматься этим только по ночам. Я вызываю духов, знаете?

— Но для этого, кажется, необходим столик, — тупо произнес Грегори, недоуменно обводя взглядом комнату.

— Столики — это уже старо, теперь это делается так, — сказал мистер Феншоу, продолжая дергать за нитки.

Грегори ничего не ответил. За спиной мистера Феншоу висела, достигая пола, оконная штора с желтой бахромой; с одной стороны она незначительно выпячивалась, словно была осторожно натянута на какой-то большой вертикальный предмет.

Грегори тотчас же обратился к мистеру Феншоу с каким-то необыкновенно глупым вопросом, чуть ли не об изготовлении манекенов, похвалил Феншоу за умение ловко двигать ими и, говоря это, одновременно передвигался не то задом, не то боком по направлению к шторе, пока не коснулся ее плечом. Выпуклость на шторе подалась — до упора. Грегори уже знал, что там стоит человек. Он глубоко вздохнул и секунду стоял напрягшись, потом начал ходить по комнате, увлеченно разглагольствуя. С какой-то пошлой откровенностью он исповедовался мистеру Феншоу в своих ночных страхах и, не будучи уверен, что усыпит в достаточной степени его подозрительность, без колебаний заговорил о своем расследовании. Он останавливался то перед манекенами, то перед шторой, говоря это им или прямо ей, словно уже не замечал мистера Феншоу. Эта игра давала ему ощущение возрастающего преимущества; он сознательно усугублял риск ситуации, приправляя свою речь двусмысленностями, швыряя их в неподвижно топорщившийся желтый материал с торжествующим и сжавшимся сердцем. Громко смеясь, он обводил комнату решительными взглядами, словно бездарно играл детектива, а не был им на самом деле. В голове у него бился крик: "Выходи! Я вижу тебя!" Он говорил все быстрее и бессвязнее, выпаливая в спешке беспорядочные фразы. Когда он повернулся спиной к укрывавшемуся так близко, что ощутил тепло его неподвижного тела, в глазах поднимающегося с пола старого мистера Феншоу он уловил сострадание и удивление. Что-то вдруг схватило его, он не в состоянии был вырваться, замахал руками, теряя дыхание: леденящее, холодное острие пронзило его грудь, а все вокруг превращалось в застывшую фотографию. Он падал мягко, с ожесточением размышляя: "Вот, значит, как оно бывает: все останавливается, но где же боль?" — и остатком сознания ждал наступления агонии, стремясь открыть пошире глаза. В широко распахнутой желтой шторе, которую он видел снизу, стоял седой человек. Он склонялся над Грегори и внимательно всматривался в него. "Я уже не вижу, — подумал инспектор в отчаянии, хотя еще видел, — и так и не узнаю, кто же из этих двоих?.." Окружающее приобрело очертания огромного, гудящего колокола, и в этот момент он понял, что человек, которого он уже было одолел, убил его, Грегори, стал победителем. И это был конец сна — в темной комнате, с остывшим, горьковатым запахом табачного дыма, звонил телефон. По мере пробуждения — тяжелого, как сам кошмар, Грегори все отчетливее осознавал, что монотонный сигнал повторяется уже давно.

— Грегори, — прохрипел он в трубку, со всей силой опираясь на вытянутую руку; комната плыла у него перед глазами.

— Это Грегсон. Я уже полчаса как звоню. Слушай, старик, поступило донесение из Биверс Хоум, там нашли труп того типа, который исчез три недели назад.

— Что? — проговорил Грегори со страхом. — Где? Какой труп?

— Что с тобой, да ты еще спишь! Речь идет о теле того моряка, по фамилии Элони, которое исчезло из прозекторской. Его нашли на свалке, среди всякой ржавой рухляди, в ужасном состоянии, оно, должно быть, порядком там пролежало.

— В Беверли… — тихо произнес Грегори; у него шумело в голове, как после попойки.

— Нет, в Биверс Хоум, проснись наконец! Это десятью километрами дальше на север. Там, где большой конный завод лорда Олтрингема, знаешь?

— Кто нашел?

— Рабочие, вчера вечером, но только сейчас полицейский пост дал нам знать. Ты поедешь?

— Нет. Не могу, — неожиданно выпалил Грегори и спокойнее добавил:

— Я ужасно себя чувствую, возможно, у меня грипп. Пусть едет Коллс, вызови его, хорошо? И доктор. Сёренсен, вероятно, не поедет, не захочет. Пусть поедет Кинг. Обеспечь это, Грегсон, прошу тебя, слышишь?! Ну, Коллс прекрасно со всем справится. Да, и пусть прихватят с собой фотографа. Впрочем, ты и сам знаешь. Я действительно не могу.

Он замолчал, чувствуя, что слишком много говорит. С минуту в трубке царило молчание.

— Как хочешь, — наконец заявил Грегсон. — Если ты болен, то ясно, что не можешь ехать. Я полагал, что для тебя это крайне важно.

— Ну, разумеется! Я хотел бы знать, что там нашли. Я тотчас примусь за лечение, аспирин и так далее, думаю, что поставлю себя на ноги. В Скотленд-Ярд постараюсь прибыть около… около часа. Скажи Коллсу, что буду ждать его.

Повесив трубку, Грегори подошел к окну. Светало, он знал, что уже не заснет. Широко распахнув дверь на террасу и стоя на пронизывающем, влажном воздухе, который шевелил занавеску, он всматривался в бесцветное небо наступавшего дня.

Глава VI

Было около четырех, когда Грегори оказался перед рестораном "Ритц". Он бросил взгляд на уличные часы возле трамвайной остановки и задержался перед освещенным киоском, внутри которого медленно двигались яркие фотокадры нового фильма. Он рассеянно смотрел на длинноногих женщин в порванном нижнем белье, на замаскированных гангстеров и разбивающиеся в клубах пыли машины. К ресторану подкатывали длинные американские автомобили. Из черного "паккарда" высадилась туристская пара, явно из-за океана, она — старая, отвратительно размалеванная, в накидке из соболей, сколотой бриллиантами, он — стройный, молодой, скромно одетый в серое. Держа дамскую сумочку, он терпеливо ждал, пока она выйдет из машины. За волной беспрерывного движения на противоположной стороне улицы, над кинотеатром, засверкала неоновая реклама, отбрасывающая сизоватые отблески в окнах окрестных домов. Стрелки на часах сошлись; Грегори направился к входу. Первая половина дня прошла так, как он и предполагал. Долгожданный Коллс привез протокол осмотра трупа и отчет о его находке; и то и другое, собственно говоря, было бесполезно. "Ловушки для трупов", разумеется, оказались фикцией. Не мог же Грегори расставить полицейских на площади в двести квадратных километров.

Портье в щегольской ливрее распахнул перед ним двери. Перчатки на его руках выглядели элегантнее, чем у Грегори. Инспектор чувствовал себя неловко, он плохо представлял, как пройдет эта встреча. Скисс позвонил ему около двенадцати, предложив вместе пообедать. Он был подчеркнуто любезен и, казалось, совершенно забыл о предыдущем вечере, даже не упомянув о злополучном блефе с телефонным звонком. "Второй акту, — подумал Грегори, оглядывая большой зал. Он увидел Скисса, поэтому уклонился от приближавшихся к нему официантов во фраках и подошел к столику между пальмами. Он удивился двум незнакомым людям, сидевшим рядом со Скиссом. Они поздоровались, Грегори сел. Он чувствовал себя довольно скованно на фоне ярко-алой обивки между майоликовыми горшками и пальмами. Столик находился на возвышении, откуда виден был весь зал "Ритца", изысканные женщины, разноцветные, подсвеченные фонтаны и колонны в псевдомавританском стиле. Скисс протянул ему меню; Грегори, делая вид, что читает, морщил лоб. Он чувствовал себя одураченным.

Предположение, что Скисс жаждет искренней беседы, не оправдалось. "Осел, он намерен произвести на меня впечатление своими знакомствами", — подумал он, глядя на собеседников с подчеркнутым безразличием. Это были Эрмер Блэк и доктор Мак Кэтт. Блэка он знал по его книгам и фотографиям в газетах. Писатель лет пятидесяти, в зените славы… Длинный ряд рассказов после нескольких лет замалчивания принес ему наконец известность. Он был в отличной форме, было видно, что газетные фотографии, представляющие его на теннисном корте или с удочкой, сделаны совсем недавно. У него большие, ухоженные руки, крупная голова с копной темных волос, мясистый нос и толстые веки, более темные, чем лицо, которое казалось старше, когда он закрывал глаза. Он делал это не раз и подолгу, словно оставляя собеседника в одиночестве. Второй мужчина выглядел значительно моложе, но только с виду: крайне сухощавый, моложавый, с близко посаженными голубыми глазами, с выступающим кадыком, который как бы переламывал ему шею, в слишком просторном воротничке. Он вел себя довольно эксцентрично — то устремлял взгляд через очки на стоявшую перед ним рюмку, то сутулился, то вновь, как бы опомнившись, распрямлялся и с минуту сидел чрезмерно скованно. Он оглядывал зал с приоткрытым ртом, переводил глаза на Грегори и сверлил его пристальным взглядом, после чего внезапно улыбался, как нашкодивший мальчуган. По своему типу он походил на Скисса, возможно поэтому Грегори подумал, что это ученый. Но если Скисс напоминал длинноногую птицу, то Мак Кэтт скорее имел нечто общее с грызуном.