Драконья Игра

Настройка же заключалась в уравновешивании ментальной энергии.

Для обычного человека проблема не стояла так остро, точнее, о ней вообще мало кто задумывался всерьез, однако для мага не имелось задачи важнее. Притом задача эта была трудновыполнима.

Для доступа к магической энергии человеческий дух, запертый в клети смертного тела, нуждался в регулярных вливаниях как мужской, так и женской составляющих энергии. Взрастить их можно было внутри себя в результате длительной концентрации либо проще и быстрее — взять от других людей.

Достижение же постоянной энергетической устойчивости было невозможно в принципе: из-за расходования силы чаши весов непрерывно плясали, не приходя в равновесие надолго. Баланс был слишком хрупок!.. Эта напасть испокон веков портила кровь заклинателям, а потому все они из кожи вон лезли, чтобы удержать мужскую и женскую составляющие энергии приблизительно на одном уровне. Надолго остановить чаши весов в желанном состоянии покоя не удавалось, но требовалось хотя бы избегать сильных перепадов и особенно резких скачков, губительных для способностей мага.

Несмотря на всю порывистость и нелюбовь к длительным концентрациям, лорд Эдвард был слишком опытным боевым магом, чтобы не принимать в расчет двуликую природу мироздания. И, как известно, не брезговал обильно черпать из внешних источников, дабы внутренние не знали недостатка или застоя.

Однако сам Кристофер со временем пришел к выводу, что подобный подход — не лучшее решение проблемы. Нестабильность равновесия не позволяет энергетическим вибрациям набрать высочайшую частоту. Вдобавок, маг делается подвластным неким внешним факторам: любое событие так или иначе влияет на внутренний баланс, возбуждая одну или другую половину энергии.

Мужчина не однажды размышлял над всем этим. Особая мысль зрела в нем многие месяцы, даже годы, постепенно подтачивая стены осторожности и здравого смысла. И наконец овладела без остатка! Аристократ утвердился в идее, что великому заклинателю нужно равно очистить разум, дух и тело — и отсечь всё, что влияет извне. Полностью освободиться от пагубных желаний, пристрастий или зависимостей — и достигнуть абсолютного внутреннего совершенства. В этом случае будет открыт доступ к магическим энергиям немыслимой силы и частоты.

Это становилось возможным только если отрешиться от основополагающего постулата разделения энергии. Отказаться от самой идеи поиска предательски ускользающего баланса. Отказаться от бесконечной, безнадежной гонки за равновесием — призрачным, недостижимым… И, как бы ни было трудно, стать воплощением этого равновесия.

Стать сверхчеловеком.

…Говорят, в божественном райском саду Изначальный пребывал один, и долго так коротал свою вечность. Однако, питая интерес к разнообразию, однажды он разделился сам в себе и дал начало человеческому роду. Точнее, как с неудовольствием выразился бы премьер Ледума, положил начало бесконечным человеческим страданиям.

Так появился на свет человек — слабый, несовершенный, потерявший силу бога. Представитель самой младшей, самой неразумной из рас.

Мужчина и женщина, каждый — ущербная половина божества, утратившего божественную сущность.

Как ни старался, а Кристофер не мог понять старого культа поклонению Изначальному. Допустим, Изначальный — Творец, который создал людей, но, помилуйте, ведь он создал их несовершенными, с первых же дней обреченными на муки! Так ребёнок, родившийся с уродством, не имеет никаких шансов прожить полноценную жизнь. В представлении Кристофера всё это напоминало скорее издевательство, насмешку, чем действия заботливого и мудрого божества. Жестокий эксперимент, сотворенный исключительно от скуки.

Творение было подобно Творцу, но только наполовину. Кроме того, исчезло и свойственное Изначальному состояние наполненности, взамен подарив одиночество и неутолимую тоску по любви.

Людям был дарован путь. Непростой, тернистый, он предполагал свободу выбора и тяжесть всей ответственности за него. Любовь же… любовь отныне сделалась недостижима. Лишь соединяясь на краткий миг со своею противоположностью мог познать человек состояние блаженства и гармонии, которые были присущи Изначальному до разделения. В своем счастье человек становился зависим от других.

Единственным разумным выходом из тупика Кристоферу представлялось объединить в самом себе два полярно противоположных начала и вернуть божественную сущность. Таким образом человек мог бы подняться над своей однобокой, половинчатой природой: выйти за пределы прежнего «я» и превратиться в высшее существо. Таковыми, например, являлись драконы — сверхсоздания, не имеющие ни пола, ни возраста, чье безграничное бытие продолжалось и за пределами физического тела.

А может, и сам Изначальный был одним из могущественных древних драконов? Выжив из ума, он возжаждал новых ощущений и разделил когда-то единую энергию на две противоположности… Но, конечно, этого никто и никогда не выяснит наверняка.

Говорят, и сейчас драконы ходят где-то по земле и некоторые люди могут узнать их под личиной себе подобных. Мужское и женское сочетаются в ящерах, сплавляясь и растворяясь друг в друге; в этом горниле рождается совершенно особенная двуединую сущность, превосходящая сумму своих слагаемых.

Таким же путем надлежало следовать всем, ищущим совершенства.

Только так, соединив, сплавив воедино Солнце и Луну, можно достигнуть заветного и в то же время естественного для человека состояния бессмертия и всемогущества — тех самых, что были у них украдены! Когда сольются в священный сплав самородное золото и серебро, родится сердце, двойственное и одновременно единое; сердце благородное, подобное обоюдоострому клинку. Тогда противоположности наконец прекратят бороться, и между ними больше не станет различий. Мужчина и женщина, тьма и свет, материя и энергия, жизнь и смерть — всё будет одно.

Только так, без страха отринув условности, возможно достигнуть желанного идеала и одновременно с ним — глубинного понимания тайн бытия, практически неограниченной магической силы, которая не станет больше растрачиваться впустую. Перестав быть ущербной половиной, человек превратится в целое, сделается неуязвимым для страсти и похоти и — более не будет нуждаться в связи с себе подобными.

Человек сделается божеством!

Учитывая искреннюю любовь Кристофера к самому себе, вызвать которую доселе не мог ни один живущий, внутренняя свадьба с собственной сущностью казалась ему как нельзя более подходящим выбором.

Однако, воплотить прекрасные мечты в жизнь оказалось не так-то просто. Вся его многообещающая, безукоризненно стройная теория рассыпалась, как карточный домик, под одним только взглядом этого демона, страшного в своей холодной красоте; демона, которому невесть зачем однажды он заглянул в глаза! В тех глазах были бездны. Одного-единственного взгляда оказалось достаточно, чтобы аристократ позабыл о самолюбивых, дерзких намерениях. Один только кивок головы — и он готов спать у ног своего идола, есть у него с руки!..

Собственное одинокое величие уже не казалось столь притягательным.

Возможно ли вообще насладиться ослепительным райским садом в одиночестве, и уж не потому ли в конце концов Изначальный отказался от своей божественной сути? Кристофер постепенно начинал понимать причины такого удивительного самопожертвования. Увы, уже познал аристократ самые страшные, самые сладкие грани любви — жертвенность и верность. Острые грани, которые никогда не хотело знать, но о которые разбилось гордое сердце. Теперь же маг не обращал внимания на прежние свои желания.

С юношества он искал извилистые пути к совершенству и мог бы пожертвовать многим ради достижения благородной цели, но… в своих исканиях он опоздал. Совершенство уже существовало. Правитель Ледума являл собою это совершенство — как и все беловолосые, он был безупречен, создан для поклонения. Он воплощал собой всё, чего сам Кристофер только мечтал достичь. Очарованный, молодой маг готов был сделать для своего лорда всё, что угодно, предвосхищая желания прежде, чем те рождались. Какой-то неведомой, непостижимой властью правитель Ледума покорял сердца. Даже пороки его были абсолютны, сияя, как солнце.

Возможно, такова особенная черта всех «белых волков» — прирожденных повелителей, бунтарей, ломающих старые устои… лучших среди людей.

Беловолосые являлись в мир редко и сгорали ярко, обычно в пламени развязанных ими же войн. Цвет их волос возвещал чистоту крови, природный дар. Имя каждого из них вошло в историю, как имя величайшего героя. Их целью было словно всколыхнуть затянувшийся покой человечества, а после они уходили в вечность.

На лорде Эдварде система впервые дала сбой, и вечность неожиданно началась уже при жизни.

Мужское начало в заклинателе было столь сильно, столь активно, что это казалось почти аномалией. Но чтобы компенсировать слишком большой перекос, беловолосый должен был целенаправленно вытягивать из внешней среды энергии куда больше, чем того требовалось для любого другого заклинателя. И лорд Ледума впитывал чужую энергию, как губка, используя ее для преобразования мира.

Увы, чтобы уравновесить избыточную жесткость, обычной женской мягкости было уже недостаточно. Для компенсации требовались жертвы большие, чем те, о которых следует упоминать в приличном обществе. Жертвы, высвобождавшие огромные объемы энергии: покорность абсолютная, отвергающая данное природой право доминировать; покорность в страдании или даже в смерти.

Ожидать иного от «белого волка» было бы так же неразумно, как ожидать растительной диеты от хищника. С рождения беловолосые обладали особой харизмой, позволяющей им пленять сердца большого количества людей. Умом Кристофер понимал это, но ничего не мог поделать. Противиться этой власти было выше его сил.

С тех пор пустотелые стеклянные бусины дней были заполнены воском событий, эмоций, лиц… всё напрасно. Воск только лишь имитировал внешнее сходство с блистательным царственным жемчугом. Весьма отдаленное сходство, которое дразнило и смутно раздражало.

В дверь осторожно постучали.

Точно в установленный час Патрик принёс и аккуратно установил на столике серебряный поднос. Чайный сервиз сиял тончайшим белоснежным фарфором; дымящаяся курильница источала клубы сладковатого ароматного пара. Кристофер с комфортом устроился среди подушек на невысоком диванчике и приготовился отдохнуть душой.

Многие всерьез полагали, будто глава службы ювелиров не пьёт ничего, кроме красного сухого, но это было не так. Во-первых, знал он толк и в хорошем коньяке, хоть и не имел привычки дегустировать «напиток лордов» столь же часто. А во-вторых, имелся ещё один напиток, и вовсе не алкогольный, который занимал особенное место в педантичных привычках аристократа — конечно же, чай.

В Ледуме было слишком прохладно для выращивания чайных деревьев, но в южных городах Бреонии с наступлением ранней весны уже начался долгожданный сезон сбора и обработки заветных листочков. По специальному заказу их увозили в северную столицу в тот же день, как обработка была завершена. Знаменитый золотистый нектар «Рассветные грезы», впитавший утренние облака и туманы самых высоких заповедных гор, обладал, по слухам, способностью снимать любую усталость и даровать душевный покой. А это то, чего так не хватало.

Кристофер наслаждался процессом и предпочитал никому не доверять проведение этой изысканной церемонии. Дважды вдохнув аромат засушенных листьев, собственноручно разогрел он кипятком питьевую чашечку с блюдцем и тут же быстро слил воду. Затем с удовольствием приступил к первой заварке чая: горячая вода едва изменила цвет, превратившись в прозрачный настой с чуть заметным зеленовато-желтым отливом. Свежесть и ощущение едва расцветшей весны волнами заполнили комнату. Первая заварка — самая рафинированная, с самым утонченным вкусом, который далеко не каждый в состоянии оценить.

Глава службы ювелиров приоткрыл крышечку и аккуратно отодвинул чаинки от того края чашки, от которого намеревался отпить. Тепло напитка приятно согревало руки. Наконец, откинувшись на мягкую спинку, он сделал первый маленький глоток. Как того предписывали правила этикета, аристократ изящно прикрывал крышечкой рот, хоть и был в комнате один. Чаепитие было не обыкновенным утолением жажды, а временем для расслабления и медленных размышлений. Кристофер очень любил это медитативное время, проводимое наедине с самим собой.

Это был его чай с тишиной.

Неловко сознаться, но премьер был страшно рад неожиданному исчезновению обласканной вниманием милорда Севиллы. Хотя в душе и шевелились тревоги и смутные подозрения об истинных причинах этого исчезновения, правитель был теперь на некоторое время свободен от посторонних связей. Мысль об этом наполняла всё существо молодого человека постыдной, ревнивой радостью.

Конечно, Кристофер сознавал: лорд-защитник должен управлять своим сердцем так же твёрдо, как управляет полисом. Он не имеет права делать это сердце слабым. Но всё же привязанность к божеству росла день ото дня.

Правитель был требователен, груб и придирчив, и, разглядев искренность эмоций приближенного, полюбил наказывать его своей холодностью. Кристофер видел и это тоже, но душа его наивно отзывалась на каждое действие в этой жестокой игре.

Памятуя о симпатии к глупышке Севилле, обладавшей внешностью ангела чистой красоты, и известной склонности милорда протежировать никчемных, но милых и нежных созданий, Кристофер старался быть для мага таким, каким тот желал видеть своих протеже.

То же самое делала когда-то и госпожа Лидия, принимавшая давнее покровительство правителя Ледума. Проницательная женщина всячески избегала проявлять при своём господине силу характера и острый, аналитический ум подлинного учёного.

Да, он станет таким, как нужно — он терпелив. Он хорошо усвоил уроки и выучится быть таким, как прикажут, лишь бы оставаться подле своего божества. Лорд Эдвард не может терпеть рядом никого равного. Любой, кто попытается стать таковым, будет воспринят как соперник и уничтожен. Любое проявление собственного мнения будет воспринято как дерзость и искоренено. Любую чужую силу лорд Ледума немедленно захочет раздавить. Подобное никогда не будет прощено — и подобного следует остерегаться, как огня.

Пусть он никогда не сможет быть рядом, как равный, но как преданный служитель — он сможет.

Невесомая чашечка вдруг выскользнула из пальцев и… с жалобным звоном разбилась. Впервые с аристократом случился такой бестолковый казус. Чай был уже почти выпит, но, глядя на эти осколки, хрупкие, острые, сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Сердце было не на месте — уже разбитое и готовое разбиться снова, как этот благородный фарфор.

День не задался. С каждым обновлением воды по-новому раскрывается глубина вкуса и аромата чая. Вторая заварка — самая насыщенная, безупречная, но в этот раз до нее так и не удалось дойти. Вздохнув, Кристофер прервал церемонию и колокольчиком вызвал камердинера. Вышколенный слуга немедленно явился и в мгновение ока устранил последствия неприятного инцидента.

Премьер был изрядно расстроен случившимся, но не подал виду, не желая терять лицо. Однако, едва дверь за Патриком затворилась, он отпустил контроль, давая волю скопившемуся раздражению, злости на себя самого.

— Проклятье!.. — негромко выругался аристократ.

Он потерял всякий вкус к жизни — вот уже многие дни над ним неразрушимо царит гибельное влияние лорда. Чувства упрямо дышат в груди, истеричные, почти женские, заранее обреченные на мучения. Как мог он позволить им родиться? Как мог он позволить себе желать недозволенного, превратиться в невольника, полюбившего свои цепи?

Лорд Ледума самолюбив и им движут одни лишь амбиции, и прежде всего — амбиции политические. Уже необратимо расколота Бреония на две примерно равные части. Многие и многие устрашены падением Ламиума. Первые жертвы в ещё не объявленной войне оказались велики: мирные жители, солдаты, боевые маги — и даже многоопытный лорд-защитник города…

Что уж скрывать, Кристофер и сам был устрашен случившимся. Страх — старое, проверенное оружие правителя Ледума — всегда работал без осечки. Страх и выгода — вот те два рычага, которые двигали человечество вперёд. Сам же аристократ, имей он выбор, отдал бы предпочтение второму. Ресурсы Ледума велики, — но и они будут истощены войной такого масштаба.

Переговоры с Аманитой застопорились и окончательно зашли в тупик: напряжение между столицами не только выросло, но и достигло, кажется, своего апогея. Последовательно и сознательно разрушались последние связи. Возможно, он ошибался в текущем анализе ситуации, и партия шла вовсе не к классической патовой ничьей. На доске все ещё оставались ходы… однако, все они совершенно дрянные. То был цугцванг — безвыходное положение, при котором любые действия только вредят, только ухудшают позиции обеих сторон.

А верные Ледуму города меж тем один за другим подтверждают свою лояльность. Черт побери, процесс уже запущен, запущен его собственной умелой дипломатией. Возможно ли еще избегнуть всего этого, предотвратить катастрофу? Они на пороге тяжелейшего, длительного противостояния.

Они на пороге большой войны.

Мельком бросил он взгляд на правую руку, украшенную единственным строгим перстнем с темно-синим корундом. Подобно алмазам или рубинам, сапфиры также относились к могущественным камням первого порядка и слушались премьера лучше прочих. Кристофер помнил: любого теперь казнят за одно прикосновение к этой узкой руке, даже если она будет стянута тончайшей лайковой перчаткой. Но… аристократ хотел бы, чтобы правило верности работало в обе стороны.

Он хотел бы милости своего лорда только для себя одного.

Увы, по прихоти самой природы то было невозможно: сердце правителя Ледума никогда не успокоится, жаждая новых побед, как личных, так и военных. Должно быть, он сошел с ума, позволяя себе задумываться об ином. Иного не случится. Раз за разом идол его будет выбирать власть. Это то единственное, что приводит лорда Эдварда в восторг: возможность сломать чью-то волю, чью-то жизнь, возможность обладать безраздельно. Азарт завоевателя ведет его вперед. Да, это блестящий крючок, на который правителя можно попробовать поймать, но — надолго ли? До тех пор, пока взгляд его не привлечёт что-то новое?

И как скоро самому Кристоферу найдут замену? Как скоро его поклонением начнут тяготиться?

Дыхание всё учащалось, сделавшись глубоким, чуть хриплым, но не могло насытить жажду пылающей крови. Мужчина находился в сильнейшем эмоциональном возбуждении. Пламя сжигало кислород еще прежде, чем тот успевал раствориться. Воздуха катастрофически не хватало, легкие разрывались от боли, словно он оказался вдруг под толщей воды.

— Как угораздило меня дойти до такого? — слабо прошептал аристократ. — Невозможно жить в этом позоре, в этом бесчестии.

О, как хотел бы он остановить губительные процессы, повернуть их назад, но обратного движения не существовало во вселенной. Реки времени не текли вспять. Никогда.

Однако, что-то часто в последнее время стал он подвержен приступам болезненной меланхолии. Сам у себя в таком состоянии он вызывает презрение. Тут и до умопомрачения недалеко.

Всё это определенно не к добру. Кто знает, может, отец и впрямь помешался… и не без оснований был принудительно отправлен в лечебницу… Кристофер и сам уже начинал верить в это. Нет, такого развития допустить нельзя. Нужно смирить сердце, непременно взять себя в руки. Нужно сберечь достоинство, подобающее его высокому положению и не менее высокому происхождению. Нужно спасти хотя бы видимость, хотя бы осколки разбитой вдребезги гордости.

Усилием воли мужчина заставил себя отвлечься, по обыкновению нервно теребя высокие ажурные манжеты. На красивом лице бледным цветком расцвела мученическая улыбка.

Мечтательный ноктюрн вновь зазвучал, но лорд Ледума не был бы удовлетворен, услышь он его сейчас. Кристофер покачал головой: музыка — тот еще предатель. Душа была неспокойна, и, выдавая его с головой, музыка выходила не та. В ней проявился внутренний разлад. И вроде бы ноты привычные, верные, а падают слишком резко, неприятно царапают слух.

Но он продолжает. И мало-помалу мелодия сама успокаивает его: игра перестает быть нервной. Словно сдавшись под натиском этой гармонии, душа раскрывается и доверительно устремляется из своего футляра наружу. Уже спустя каких-то несколько минут очарование мелодии владеет молодым аристократом безраздельно.

Наконец вот оно, поймано ощущение: звук становится безупречен и чист, причудливые переборы клавиш — нежны. Теперь-то без труда угадывается его лирическая, хорошо узнаваемая манера.

Легко порхая по клавишам, ноты звенят, а белое кружево тягуче, стеклянисто стекает с рук.

Глава 7, в которой предоставляется возможность расплатиться по долгам чести

В ушах все еще стоял долгий звон, словно его оглушило грохотом близкого взрыва.

Лорд Эдвард даже не сразу понял, где очутился: всё вокруг непрестанно менялось, неприятно мельтешило перед глазами. Геометрия этого места опровергала все известные законы перспективы и правильных пропорций, напоминая изломанный сон шизофреника. Бред, где всё происходит шиворот-навыворот.

Аномальное течение времени мешало обыкновенному перемещению в пространстве. Человек несколько раз попытался встать, хотя бы просто встать, но безуспешно — вновь и вновь оказывался он на земле, как ребенок, делающий первые неуверенные шаги. Но лорд-защитник Ледума был опытным боевым магом и не намеревался сдаваться так легко. Разум его, привычный к постоянному анализу и решению нестандартных задач, упрямо искал — и наконец уловил испорченную логику движения в здешнем мире.

Обратном мире.

Чертова зеркальная ловушка притащила его в обратный мир!..

На первый взгляд мир казался плоским. От предметов остались лишь контуры, набросанные своенравной, небрежной, но, кажется, гениальной рукой художника. Эти слабые контуры пропадали и проявлялись вновь — и опять пропадали. Цвета были искажены и нестабильны: вся окружающая действительность расползалась, уплывала куда-то, непрерывно меняя очертания, формы, краски. Белоснежные одежды правителя неожиданно отразились иссиня-черными, белое облако волос также стало черным, как антрацит. Но преобладающим цветом в этом мире всё же был голубовато-серый — странный, призрачный цвет.

В конце концов лорд Эдвард поднялся на ноги и, оглядевшись, понял, что не один.

Что ж, этого следовало ожидать. Западня!

Саранде предала его.

Похоже, мир оборотней устал терпеть негласную власть правителя Ледума. И это несмотря на то, что за спиной его стоит могущественный покровитель, от одного только имени которого меняются в лице представители всех старших рас! Невероятно.

Должно быть, Альварх отсутствовал достаточно долго, чтобы страх понемногу успел притупиться. Кроме того, мало кому известно, что высший дракон уже возвратился, — а дерзкий вожак волков Арх Юст и вовсе был слишком молод, чтобы знать его лично.

Однако, как всё-таки хороша магия крови — всегда срабатывает безотказно. Защититься от неё практически невозможно, в особенности, когда за дело берутся столь достойные представители старшей расы. Человеческие маги и сами порой не брезгуют использовать в заклинаниях кровь, но лишь как вспомогательную субстанцию, помогающую сделать проклятье точнее и результативнее. Оборотни же совершили некий особенно сложный, редкостный ритуал: они призвали энергию боли и предсмертного ужаса жертвенных существ, а также силу сгоревших в огне ядовитых трав Виросы. Всё это позволило втянуть его в обратный мир прямо сквозь зеркальную поверхность залитого кровью пола, избегнув необходимости в сакральном часе крысы. Не очень-то чистые методы, но зато какие действенные.

Лорд Эдвард мимоходом отметил, что вожака вепрей среди заговорщиков нет. Неудивительно, зная их презрение к подобным хитростям: вепри никогда не устроили бы западни, предпочитая честный бой. Заклинатель порой думал, что они и вовсе неспособны на коварство, что, впрочем, компенсировалось поразительной физической мощью и выносливостью.

Все остальные же виновники события были на месте. Оборотни отражались в этом мире ровно так же, как и в реальном: шкура молодого волка серебрилась, как снег в полнолуние, а пышные наряды лис пламенели, как ржавая кровь. Только приглядевшись внимательнее, заклинатель смог заметить, что звериные фигуры всё же не совсем достоверны: подрагивают, как романтические фантомы, а сквозь плоть нет-нет да и просвечивает вездесущий голубовато-серый туман.

От этого липкого тумана по коже бежали мурашки. В нем, словно в каком-то мягком, податливом пластилине, возникали и тут же перетекали в другое состояние тусклые, нечеткие образы. Мерцали силуэты, похожие на отражения в покрытой мелкой рябью воде. Туман имел глаза и лица, а если прислушаться, то и голоса. Десятки, сотни, тысячи голосов. Туман пел — тихое гипнотическое пение заполняло собою весь этот удивительный непроявленный мир от поверхности и до дна. Разобрать его было невозможно, но то и дело правителю чудилось, будто он различает какие-то отдельные слова, смутно, подсознательно знакомые, слова ушедших древних языков и слова современные, но только произносимые наоборот. Они звучали, как заклинания.

Так и он сам оказался не до конца воплощен. Точнее, ощущение плоти напрочь отсутствовало. За долгие годы практики заклинателю были не в новинку измененные состояния сознания и тела. Однажды он познал даже саму смерть — и восстал из мертвых, вдохновленный силой золотой драконьей крови. Тем не менее, теперешнее состояние было совершенно особенным, не поддающимся сиюминутному осмыслению. Это была не жизнь, но и не смерть, не явь и не навь, а некое инобытие. Некий исходный материал, из которого лепилась привычная реальность.

С какой стороны ни взгляни, а в этом новом опыте не крылось ровным счетом ничего хорошего.

Однако самое интересное, похоже, только начиналось.

Нелюди терпеливо ожидали, не проявляя ни малейших признаков беспокойства. Заклинатель насторожился, уже смутно понимая в чем дело. Мысли его потянулись к алмазам, но наткнулись на абсолютную, гробовую тишину: верные камни не отвечали.

Выходит, помощи ждать неоткуда. Выбраться самостоятельно из обратного мира человек, пусть даже владеющий искусством магии, не в состоянии. Обратный мир полон энергии, но та никогда не облекается здесь в грубую форму материи. Здесь нет путей и направлений, времени и расстояний, нет ничего знакомого человеческому разуму. Здесь маг беспомощен, как младенец.

Судя по всему, сейчас его заставят заплатить за то унижение, которое накануне довелось пережить Арх Юсту. Дорого, очень даже дорого заплатить. Похоже, так дорого, что, отдав этот долг сполна, он рискует остаться банкротом.

Всё это чертовски напоминает конец.

Тусклые картины вращающимися вихрями всё проносились и проносились мимо, не замедляясь ни на миг, и от этой круговерти начинало уже покалывать в висках. Человеческий мозг не мог долго выдерживать творящуюся вокруг фантасмагорию, а потому попросту отредактировал окружающую действительность, отбросив всё, выходящее за рамки нормальности. Мозг приспособился, и обратный мир стал напоминать реальный, приобретя объем.

Лорд Эдвард подспудно задался вопросом, не было ли это признаком начавшихся необратимых изменений в психике? Не приведут ли они к помешательству, к разрушению личности? Фантастичность всего происходящего заставляла задуматься об этом. Однако вот он — проступает на глазах новый пейзаж.