Драконья Игра

Что ж, приятного мало, а всё лучше, чем превращаться в питательный компост где-то в забытых Изначальным Пустошах на границе с Ледумом, как он уже было намеревался после предательски точных выстрелов ликвидаторов. Хотя… кто знает, лучше или нет. За последние пару суток он преодолел столько препятствий, но оказался, может статься, в худшем положении, чем был.

Незнакомец доброжелательно улыбнулся, заметив невольно округлившиеся при упоминании о Маяках глаза его гостя.

— Да-да, это тот самый Маяк, и ты сейчас находишься внутри. Впечатляет, не так ли? Но не спеши хвататься за сердце! Не беспокойся и продолжай отдыхать, постепенно восстанавливай силы. Суеверия не угрожают жизни, в отличие от твоих огнестрельных ранений, весьма скверных, должен заметить. Не сомневаюсь, каждый наслышан о проклятии Маяков, но взгляни на меня: я обитаю здесь вот уже скоро двадцать лет, и, как сам ты можешь убедиться, за прошедшие годы со мной не случилось ничего дурного.

Ну, с последним имелись основания поспорить, ой как поспорить… Не стесняясь, Себастьян вновь критически осмотрел собеседника с макушки до пяток. Это был приятного вида юноша со спокойным, чуточку отстраненным лицом. В чертах его была врожденная мягкость, и такую же очаровательную мягкость придавали облику каштановые, слегка вьющиеся волосы. Ориентируясь только на внешний вид, незнакомцу сложно было дать больше двадцати, да что там — и на двадцать-то он едва тянул. С рождения, что ли, скрывается в Маяке?

С другой стороны, размеренная манера речи и зрелость некоторых суждений с головой выдавали, что странный колдун уже не зеленый юнец, хоть всё еще и далеко не старик. Сохранилась в нем притом и определенная наивность мышления, вызванная, очевидно, длительным уединением и недостатком контактов с социумом: общество Ледума не успело испортить его. Как бы то ни было, постепенно, по размышлении, складывалось впечатление, что ювелир говорит со своим ровесником.

С очень подозрительным типом, который с ним, скорее всего, примерно одного возраста.

Хозяин коротко рассмеялся, кажется, взяв за привычку бесстыже читать мысли сильфа.

— На собственном опыте я пришел к выводу, — беззаботно откликнулся он, — что Маяки находятся вне привычного нам течения времени. Возможно, время — и вовсе условность. По всяком случае, в этом Маяке времени совершенно точно не существует. К примеру, сорванный снаружи цветок, если его принести сюда, никогда не завянет; фрукт не засохнет. Поэтому даже не спрашивай: я не сумею точно ответить, как давно ты находишься здесь. Может, пару часов, а может, и пару месяцев! Это нужно будет выяснять вне… во внешнем мире.

Чудесно. Сильф вздохнул. И сколько еще, спрашивается, подобных дивных сюрпризов ждет его впереди?

Какого черта он вообще приехал в Ледум и ввязался во всю эту историю с шерлом?

Конечно, хотелось вновь навестить святого отца, провести несколько мирных дней в церкви… всегда с теплотой вспоминал ювелир своё заветное, тайное место, вынужденный скитаться по всей Бреонии, добровольно наживая себе неприятности.

Но теперь… теперь ему больше некуда возвращаться из странствий. Всё кончено. По его вине мертв священник и пала, должно быть, последняя подпольная церковь в Ледуме, последний оплот старой веры в городе греха.

— А что, если в Маяках ничто не существует? — после некоторого раздумья рассеянно предположил наемник. — Даже мы? По крайней мере, в привычной нам форме.

Хозяин внимательно посмотрел на него и отвернулся. И от этого красноречивого, многозначительного взгляда на миг сделалось не по себе.

— Не торопи события, — уклончиво пробормотал юноша. — Очень скоро ты и сам увидишь всё, что нужно. Не желаешь ли побеседовать пока о чем-нибудь другом, о чем-нибудь более жизнеутверждающем?

— Как хочешь, — пожал плечами ювелир, мысленно подбирая легкую и нейтральную тему, вроде пресловутой классической погоды. Он честно старался, но имел мало опыта в пустых разговорах: на ум не шло ничего дельного. Что тут сказать — издержки профессии и жизни одиночки в целом. Но хозяин упрямо молчал, а потому приходилось болтать хоть о чем-то, что крутилось прямо сейчас в голове. И нельзя сказать, что то были совсем уж беззаботные мысли. — Что ж, будем надеяться, искажение времени не сыграет со мной злую шутку. Не буду врать, что меня так уж много держит во внешнем мире… пожалуй что и ничего, кроме чертова заказа, который должен быть исполнен в срок. Уже не уверен, что справлюсь, но, как и всегда, не хочется сдаваться без боя. А потому, оказавшись в Ледуме, надеюсь застать лорда Эдварда столь же живым и здоровым, каким видел его накануне… хотя это, конечно, не совсем удачный пример и совершенно не показатель того, что за нашей беседой в Маяке не пролетел незаметно десяток-другой лет…

Собеседник его, до сей поры полностью увлеченный своим медитативным занятием, неожиданно содрогнулся — всем телом, будто от удара ножом. Руки молодого мужчины дернулись, круг также мелко задрожал и остановился — резко, как-то сразу. Глина, такая покорная ему прежде, брызнула в разные стороны, как вода, испачкав и пол, и одежду. Основная часть её тут же начала оплывать и на глазах теряла приобретенную неустойчивую форму.

Себастьян с тревогой и удивлением покосился на колдуна. Ничего не скажешь, угадал с темой! Похоже, он сегодня в ударе. Пора заканчивать с болтовней, пока сам Маяк не обрушился на голову под тяжестью его неудач.

Однако, кто бы мог подумать: странное же воздействие оказало на отшельника одно только упоминание вскользь имени легендарного правителя Ледума. Казалось бы, нет имени, которое больше на слуху. Но видимое умиротворение моментально сменилось гримасой, которую ювелир, увы, не мог не узнать: в отшельнике жила застарелая ненависть. И ненависть была ему не к лицу.

Повисло напряженное молчание.

— Полагаю, ты ждешь объяснений, — слегка смутился хозяин, поняв, что скрывать или демонстративно не замечать собственную неадекватную реакцию просто глупо. Лицо юноши застыло и напоминало сейчас холодную маску, за которой более ничего нельзя было разглядеть. — Этот человек… лорд-протектор… он виновен в гибели моей семьи. Именно он причина моего изгнания из Ледума. Много лет назад я вынужден был бежать из города, так же, как и ты, спасая свою жизнь. В противном случае я был бы мертв. Думаю, этой информации более, чем достаточно, не правда ли? Ты удовлетворен, беглец?

Было очевидно, что, даже если и не удовлетворен, юноша не собирается развивать эту тему. Он будто заглянул в себя и сам был опечален увиденным. Что ж, заглядывать в себя не всегда бывает приятно.

— Меня зовут Себастьян, — памятуя о скрепленной клятвой договоренности с Маршалом, кратко представился наемник, желая сменить тему и одновременно избавиться от безликого обращения «беглец».

Конечно, одинокий отшельник, последние двадцать лет фактически просидевший в Маяке, вряд ли слыхал про знаменитого ювелира. Маловероятно, что, назовись он Серафимом, юноша взволнованно вскричит «Тот самый?!» и начнет расспрашивать о деталях последних сделок или захочет посмотреть редкостную коллекцию камней. Но осторожность, как говорится, никогда не помешает. Нередко это ценное качество помогало ему сохранить жизнь.

Гончар смахнул упавшую на глаза каштановую прядь, улыбаясь чуть иронично и снисходительно. Былое спокойствие довольно быстро возвращалось к нему. Юноша уже почти пришел в себя после кратковременной вспышки таящихся в сердце тяжелых эмоций, и глина, ожив, медленно потянулась к нему, тонкими струйками возвращаясь обратно, сливаясь в единый плотный комок. Черт побери, это была магия!

Магия без применения драгоценных камней. Магия самой стихии земли.

Ювелир впервые видел подобное.

— Удивлен? — едко спросил колдун. — Ты привык к городским магам, к заклинателям минералов. Но их магия — только воровство. Воровство у земли, жадное выкачивание выращенной в ее недрах энергии, воплотившейся в драгоценных камнях. Драгоценные камни — сгустки магии, высокий концентрат силы земли, но сила есть не только в них. Конечно, камни проще всего изъять и использовать… и выбросить, когда их энергия иссякнет. Все человеческие маги — воры.

Себастьян с любопытством слушал полные горечи слова своего спасителя. Конечно, ему было известно, что и земля, и деревья обладают своей особой энергией. Как сильф, он хорошо чувствовал дыхание жизни в Лесах Виросы. Но, как считалось, сила стихий была хаотична и не поддавалась контролю.

— Значит, Себастьян… славное имя, — задумчиво проговорил тем временем юноша, в противовес своим же собственным словам отрицательно качая головой, — но — мягкое. Мягкое и податливое, как глина. Мне почему-то думается, ты можешь быть иным. Омуты этих глаз слишком зелены, чтобы обмануться: они ведут по ту сторону мира. А исключительный цвет волос — напоминание о священной ярости серафимов, огненнокрылых посланников Изначального. Нет выше их в ангельской иерархии. Совершенные создания, они не знают ни гнева, ни милосердия, знаменуя приход тьмы, полной ужаса без веры. Закатные ангелы, они очищают пламенем… Ты что-нибудь слышал о них, Себастьян?

Ювелир, нахмурившись, молчал, в свой черед пристально глядя на собеседника. Что-то подсказывало ему, надо заметить, довольно неуловимо подсказывало, что сохранить инкогнито не удалось. Не прост назвавшийся гончаром, ох как не прост… И дело тут не только в противоестественной проницательности. Редкая для Ледума осведомленность в вопросах религии, запрещенные знания, которые обнаруживал загадочный отшельник, выдавали в нем не просто хорошее, а превосходное образование, получить которое мог только высший аристократ. Об этом же говорила и изысканная манера речи, сдобренная характерной старомодной учтивостью, и манера держать себя, полная вежливого достоинства. Нет сомнений — происхождение юноши безупречно.

Но почему же он сразу, без оглядки на последствия раскрывает карты? Что ему, в конце концов, может сулить подобное разоблачение?

— Уверен, ты часто сталкивался с необходимостью прятать эти свои волосы цвета огненного крыла, — не услышав ответа, вновь нарушил тишину хозяин. — Такие краски здорово усложняет жизнь добропорядочным гражданам, ведь так? Но известно ли тебе, что серафимы имеют несколько ликов? Понял ли ты сам себя… принял ли, что вас — двое?

Услышав это, наемник застыл.

Как это возможно — с первого взгляда незнакомец углядел двойственность его природы! Походя вскрыл его тщательно охраняемую тайну, раздрай, который творится глубоко в душе. Разворошил сверток сердца и ткнул его носом во многолетний внутренний конфликт, в котором совершенно не хотелось разбираться.

Себастьян непроизвольно сжал руки в кулаки. От резкого напряжения откликнулись смутной болью не зажившие до конца раны, давая понять, как сильно всё-таки было повреждено тело.

Что ж, это правда: введенные в заблуждение необычной религиозностью ювелира, люди прозвали его Серафимом — высшим ангельским чином Изначального.

Но разве соответствует он этому громкому имени, высокому званию практически святого? Разве он непогрешим? Разве оказался способен жить по строгим правилам морали, пред которыми преклоняется, которые сам, добровольно избрал в качестве духовного ориентира? Нет; всё только лишь притворство и самообман. И нет больше сил — и желания — тянуть эту непосильную ношу. Безукоризненность этого образа, которому сильф стремится, но не может соответствовать.

Он не имеет права строить из себя праведника, каковым на деле не является. Он пытался быть лучшим человеком, чем он есть. Он самозванец: убийца, вор и тот еще лицемер. Запятнанный кровавым багрянцем греха.

Больше того, не одним только врагам, но и близким он несёт смерть. С самого рождения он словно проклят! Именно в этом который год пытаются убедить полукровку инквизиторы. Но разве он виновен в том, душа его стремилась к свету? Разве он виновен в том, что оказался слишком слаб, чтобы следовать желаемому пути?

И самое неприятное, именно под именем Серафима совершает наемник все свои преступления. Словно перевоплощаясь в темное альтер эго, безжалостную версию себя самого, он достает из ножен клинки, на которых всегда остается кровь. Всё это слишком похоже на святотатство.

И всё же религия остается единственным местом, куда он может сбежать от боли.

— Не тревожься понапрасну, Себастьян, — колдун наконец разгадал причины повисшего напряженного молчания. — Я не принуждаю тебя выдавать свои страшные тайны, храни их, сколько пожелаешь. Но я высоко ценю искренность и не хочу никого вводить в заблуждения. Ты должен знать, что даже в такой глуши слыхали о подвигах прославленного ювелира. Я навожу иногда справки, что происходит в мире. И для меня честь встретить тебя и познакомиться лично.

— Благодарю за прямодушие, — с нервной усмешкой кивнул сильф. — Но вынужден заметить, что теперь мы находимся в неравных условиях. Ты знаешь обо мне многое, а я о тебе почти ничего. Открой мне хотя бы имя. Если нет причины таить его.

Незнакомец окончательно помрачнел.

— Мало кто в реальном мире находится в равных условиях, Себастьян. К сожалению, это не игра, где у всех одинаковое количество очков на старте. Даже прославленные шахматы, увы, плохо имитируют жизнь, давая соперникам абсолютно идентичные начальные позиции. Но, поверь мне, я не стремлюсь скрыть от тебя своё имя, — в размеренном голосе колдуна появились неожиданно жесткие, даже злые нотки. — К сожалению, имени больше нет. У мертвецов ведь не бывает имен, верно? А я — умер, похоронен и забыт.

— Ну, я в некотором роде тоже умер, — столь же мрачно отозвался ювелир, смекнув, что эту и тему лучше не затрагивать. Ох, не слишком ли много запретных тем для одного вечера? Это начинало утомлять. — По крайней мере, для мира.

— Тем лучше, — отшельник вновь закрыл глаза и невозмутимо возобновил прерванный процесс творения. — Тогда ты должен понять мои слова. Что же до имени… зови меня… хм… просто гончар.

Прекрасно. Еще одна ненужная тайна на его бедную голову. Себастьян покачал головой и повалился обратно на свою лежанку. Странный разговор неожиданно утомил и оставил в душе осадок вкупе с неясными тревожными предчувствиями. Глаза предательски слипались. Кажется, и в самом деле пришло время отдохнуть и восстановить наконец серьезно подорванные физические и ментальные силы. О сложившейся ситуации и дальнейших действиях он подумает после.

Неудобный собеседник также полностью ушел внутрь себя, сконцентрировавшись на своем магическом круге. Похоже, он не собирался больше отвлекаться на гостя.

— Хорошо, пусть так: гончар так гончар, — глядя в потолок, пробормотал ювелир скорее самому себе. — Не скажу, что люблю брать на себя обязательства, но так уж вышло, что в последнее время всё чаще приходится делать это, и не по своей инициативе. Знай и ты, что Серафим не останется в долгу. Ты спас мне жизнь, а я не забываю помощи. Я верну тебе свою благодарность, в том виде, в котором она тебе потребуется.

— Это слова чести, — одобрительно заметил колдун, так тихо, что чуткий слух сильфа едва разобрал его речь сквозь подступающий тяжелый сон. — Но остерегайся впредь произносить подобное: клятвы всегда заставляют пожалеть о себе. А ты слишком легко раздаешь обещания.

* * *

Уже не первый час Маршал бесцельно бродила по городу, по опасным закоулкам, по гулким пустынным улочкам, пытаясь хоть как-то отвлечься от противоречивых мыслей, которые вот уже пару дней занимали её без остатка.

Бутыль крепкого черного рома была опустошена и без жалости отброшена прочь, а дисциплинированный ум оставался всё так же кристально ясен, с завидной четкостью отмечая переливающиеся на языке острые нотки патоки и карамели. Ром был превосходен: пикантный вкус мягко обволакивал нёбо.

Впервые с убийцей творилось подобное безобразие, и, если опустить нудные детали, такое состояние духа крайне угнетало.

…Настоящий мастер подобен смерти.

И прежде, действительно, она была так бесстрастна и объективна, как сама смерть. И что же теперь? Какой позор!

Впервые она позволила своей жертве уйти. Добровольно провалила задание! Отпустила того, кто был помечен, как мишень, а значит, приговорен. Приговорен без всякой надежды на помилование, обречен невзирая ни на какие заслуги или достоинства, ни на какие личные отношения.

Это был жестокий путь, но в то же время простой и честный. Путь, не предполагающий исключений и лишних сомнений. И в прежние времена убийца твердо ступала по нему, свершая приговор, на исполнение которого иной раз не поднялась бы рука и у самого беспринципного и жестокого человека на земле, и не испытывала ни малейших угрызений совести. Ни эмоции, ни привязанности, ни мораль не могли сбить хладнокровный прицел, не могли отвратить ритуальную фразу, которая бессчетное количество раз была произнесена над бездыханным телом, душа которого уходила в вечность.

«Раздели со мной безмолвие».

Возможно ли, что она пожалела этого мужчину, своего старинного друга?

Нет, невозможно. Она не смогла бы так легко отвергнуть свою природу, свою сущность убийцы. Сами обстоятельства отвратили ее от необдуманного поступка, которого уже не исправить, когда прояснятся последствия. Обстоятельства, в которых было слишком много неизвестности, а потому опасности. Опыт подсказывал мастеру, что тут не стоит спешить.

За годы практики Маршалу доводилось принимать самые разные заказы, но подобный экзальтированный клиент попался убийце впервые. Вновь и вновь, как зеленые нефритовые четки, она перебирала в памяти мгновенья их единственной краткой встречи, мистифицированной, отмеченной плотным флером тайны. Не так давно ей прислали анонимный конверт, содержащий в себе письмо с подробностями заказа. Маршал почти не удивилась имени жертвы — Серафим. А ведь она предупреждала — зря он полез в это темное дело! Впрочем, она и не рассчитывала, что сильф послушает. Никто ведь никогда не слушает советов.

А ведь и плохой человек порой может дать хороший совет.

Убить ювелира требовалось не сразу, лишь только после получения особого сигнала, а до тех пор ни на миг не выпускать из виду. К письму прилагалась крупная сумма денег и крохотный темный камешек, который нужно было на время исполнения заказа постоянно носить при себе. Это было обязательным условием контракта, так как именно минерал должен был подать требуемый сигнал к началу операции.

Черт побери, она сразу догадалась, что заказчик нового убийства связан с покушением на лорда Эдварда. Но приславший ей камень был, похоже, неплохим психологом и понимал, что уставшая от многолетней службы убийца, практически официальный палач Ледума, посмотрит на это сквозь пальцы и не побежит сообщать куда следует.

Наконец сигнал был подан, и, возвращаясь после первого в жизни незавершенного дела, Маршал смутно ожидала какого-то продолжения истории.

…Вокруг царила чуткая предрассветная тишина. Ни единый звук не нарушал её, когда убийца неожиданно развернулась на каблуках и сделала несколько выстрелов в темноту. Пули прошли точно в области головы, там, где у нормального человека обычно располагается лицо.

Но у явившегося призрака вместо лица только серебрился туман.

— Заказ исполнен? — от полупрозрачной фигуры веяло пронизывающим, колючим холодом, всегда обозначавшим присутствие сильной магии. Голос был искажен расстоянием и определить, принадлежал ли он мужчине или женщине, было невозможно.

— Если Маршал берется за заказ, это значит, он уже исполнен, — сухо отчеканила женщина, неприязненно разглядывая парящий в воздухе, мастерски переданный образ. — Я та, что убивает.

А камешек-то, оказывается, не так прост… И место ему в ближайшей канаве. Пусть в следующий раз туда является, если шибко хочется. Фокусник, мать его, затейник.

— И всё-таки?

— Тот, о котором мы говорим, мертв, — не моргнув глазом, убедительно солгала убийца. — Я забрала его жизнь и отправила к Изначальному, к которому он так давно собирался. И ангелам можно обломать крылья. Умеючи.

— Тело?

— Как и было оговорено, выброшено в колодец подземного источника. Никаких следов.

— Надеюсь, что так и есть.

Маршал мысленно усмехнулась. Губа у заказчика была не дура. Если бы она и впрямь вознамерилась выполнить эту часть сделки, потрудиться пришлось бы немало.

Если говорить начистоту, понятия не имела убийца, как бы она это сделала. Хорошо, что авторитет ее так велик, так незыблем, что заказчики прямо-таки убеждены во всемогуществе Маршала.

Ну так в свое время она хорошенько постаралась, чтобы заработать этот авторитет.

Ледум, как и все человеческие поселения Бреонии, был построен на месте выхода на поверхность подземных вод, которые обеспечивали, по сути, саму жизнь города. Пресная вода являлась стратегически важным ресурсом. Пресная вода ценилась на вес золота. Немногочисленные общественные колодцы охранялись, как зеница ока, и доступ к ним был строжайшим образом регламентирован. Уж проще, в самом деле, пробраться во дворец правителя в старом городе, нежели туда.

Многие официальные здания, вроде Магистериума или Рицианума, да и неофициальные, типа «Шелковой змеи», уходили глубоко под землю и были соединены ветвистой сетью городских катакомб. У некоторых таких заведений был собственный подземный колодец, во избежание, так сказать, ненужных перебоев водоснабжения.

Ох, надо было быть большим шутником, чтобы додуматься сбросить в драгоценные чистые воды труп! Хотя там уж, не поспорить, его никто и никогда не найдет.

Но, помилуйте, стоит ли нелегальный ювелир, которого и так никто не будет искать, таких чрезмерных, таких чудовищных предосторожностей? Зачем и от кого прятать труп безродного бродяги так тщательно?

Было здесь что-то неприкрыто странное, что-то донельзя подозрительное. Но Маршал даже не хотела знать разгадки очередной опасной шарады. Любопытство вообще крайне вредная для здоровья привычка, а потому убийца была очень избирательно любопытна. Кроме того, вкупе со всеми сопутствующими неприятностями и рисками, обладание многими тайнами было обычно совершенно бесполезно. С практической точки зрения.

— Где и когда произошло убийство?

— Заказ был срочным, а потому, как и полагается, исполнен не позднее двух часов с момента получения, — четко отрапортовала убийца. — Южные задворки Ледума, практически самая граница города, старая заброшенная ветряная мельница. Рядом дивно цветет дерево сливы.

Фантом удовлетворенно кивнул.

— Будет лучше, если незначительный эпизод этот останется сугубо между нами, — мягко заметил он, постепенно растворяясь. Воздух специфически запах озоном. — Громкое убийство Серафима, возможно, и добавит исполнителю славы… как говорится, бессмертной славы… зато тихое исчезновение этого знаменитого персонажа поспособствует увеличению реальной продолжительности жизни. Это ясно?

О, а мы-то уже и до прямых угроз добрались. Чудно, чудно, а то со времен покойного лорда Альфреда никто почему-то не рисковал вот так грозиться и пугать. Аж ностальгическим чем-то повеяло.

— Ясно, — Маршал улыбнулась самой нежной, самой неотразимой из своих улыбок. — Более чем.

А в ледяных глазах женщины мерцала нетронутая сущим пустота, которую иногда называют смертью.

Настоящий мастер подобен смерти.

Глава 5, в которой объясняется нелюбовь правителя Ледума к зеркалам