Куколки-скелетцы и другие рассказы

- Какая прелесть! - умильно любовалась Таня, взяв из рук матери куколку. - Ах, мама, какой миленький ангелок, кому-то он достанется!

И Таня, полюбовавшись нарядным скелетцем, бережно поставила его в сторону.

- А няня-то какого мужика одела, чудо! - кричал Илюша, поднимая куколку в красной рубашке и черной круглой шапочке.

Затейщица Таня сделала турку в белой чалме с красным донышком. Турке наклеили усы и бороду, сделали длинный, пестрый кафтан и широкие шаровары.

Потом нарядили еще скелетца офицером в золотых эполетах и с саблей из серебряной бумаги.

Были наряжены и кормилица в кокошнике, и старуш­ка с белыми волосами из ваты, и цыганка в красной шали через плечо, и танцовщица в коротенькой юбочке с цветочками на голове, и два солдатика в синем и красном мундирах, и паяц с острой шапкой, на конце которой был пришит бубенчик. Был и повар весь в белом, и ребеночек в чепчике, и царь в золотой короне.

Работа шла весело и быстро. Из безобразных голых скелетиков все больше и больше оживали красивые, пестрые, нарядные куколки. Очень хороша была царица. Ольга Николаевна вырезала ей из золотой бумаги корону, сделала длинное бархатное платье, а в деревянную ручку сунула маленький веер.

Дети были в восторге от скелетцев. Три вечера под ряд шла работа, и все сорок штук были готовы и стояли рядами на столе, представляя из себя самую пеструю, красивую толпу.

Смелая Таня сбегала за отцом и привела его в залу.

- Смотри, папа, разве теперь это дрянь?

- Неужели это те уродцы, которые привезла мама. Не может быть! Да ведь это прелесть что такое!

- То-то, папа, ты нас похвали, мы три дня работали.

- Ну, оживили вы этих деревянных мертвецов. Целый народ, да еще красивый, нарядный народ!

Дети были в восторге, что сам папа похвалил ске­летцев, и на следующий день пошла другая работа. На­чали золотить орехи, делать цветы, клеить коробочки, а кукол убрали в шкап. Ожившие скелетцы уже не ску­чали.

Собравшись в просторном шкапу, одетые, наряд­ные, они терпеливо ждали елки, и весело проводили время в шкапу среди других игрушек: зверей, картонажей, и прочих красивых вещей.

______

Наконец наступило Рождество. Какое было с утра волнение! Нарядные дети бегали по всему дому, поздра­вляя всех с праздниками. Ольга Николаевна озабоченно ходила по всем комнатам и даже в кухню, раздавая рождественские подарки и деньги своей прислуге. Ка­ждому, кроме денег, она приготовила подарок и пакет со сластями.

Собралась в столовой вся семья. Мисс Ханна, доб­рая и веселая англичанка, сделала к утру удивитель­ный кекс с изюмом и коринкой, а к обеду огромный плум-пудинг, который с утра, завернутый в салфет­ку, кипел на плите у старого повара Николая, а за обедом должен будет пылать, облитый ромом и за­жженный.

Боже мой, как было весело! Морозное солнце блестело сквозь узоры замерзших окон и освещало огромную нарядную елку в зале. На круглом столе расставлены были скелетцы, один красивее другого. С другой сто­роны были лошади, гармонии и другие игрушки для ребят.

На другом столе разложено было пять отделений разных подарков, и к каждому положена записка, кому какие. В стороне положен был подарок для Ханны: золотая брошка и батистовые платки в плоской коробочке, перевязанной розовой лентой.

Ольга Николаевна прикрыла все длинной кисеей, чтобы дети до вечера не видали подарков.

После завтрака приехал с крестом сельский священник Василий Иванович, который давал Сереже и Тане уроки из Закона Божьего и, рассказывая им что-ни­будь, беспрестанно спрашивал: «Усвоили-с?», что очень смешило детей. С ним вошел рыжий дьякон и весе­лый дьячок Алеша, с которым во время службы пере­глянулся Илюша и оба нечаянно рассмеялись. Рыжий дья­кон, расправляя руками по обеим сторонам свои длин­ные волосы, строго оглянулся и запел басом молитву.

Все набожно подошли к кресту, няня поцеловала ба­тюшке руку, Ольга Николаевна сунула в руку Василия Ивановича деньги, спросила о здоровье его супруги и детей и пожелала приятно провести праздники.

Но как долго еще до вечера! Дети совсем потеряли терпение - и те, которые жили в доме, и те, которые собрались у крыльца на дворе. Там была целая толпа, почти вся деревня; дети болтали, толкали друг друга, заглядывали в окна дома, делая свои замечания.

Наконец и обед кончился. Пудинг, который пылал как целый костер, съели, снесли кусок няне; но няне пудинг совсем не понравился, и, к удивлению малень­кой Маши, она сказала, что молочная лапша гораздо вкуснее.

Но вот наконец заперли двери залы, и Ольга Нико­лаевна, Ханна и лакей Петр, привязав на палки восковые свечки, стали зажигать елку.

За дверями со стороны гостиной толпились дети Ольги Николаевны и несколько дворовых. Бойкая шалунья Таня толкала прачкину Варьку к щелке двери и го­ворила:

- Смотри, Варя, там, под елкой, медведь сидит.

- Глупости, - серьезно возразил Сережа. Мечтатель­ный Леля заметил, что лучше всего это красота елки, и ему хотелось бы подольше ее не разорять. А маленькая Маша без-умолку болтала по-английски о том, какие у нее будут куколки и вещицы. Здоровый Илюша больше всего радовался, что сладкой еды будет на целую неделю, если только уметь удержаться и не сразу все съесть.

У другой двери, на просторной площадке и вдоль лестницы стояли деревенские дети, все закутанные, в полушубках, лаптях; ничего нельзя было разобрать, что они болтали, только можно было слышать, что все были веселы. Няне поручено было впустить детей в залу, ко­гда раздастся звонок.

Наконец колокольчик зазвенел, обе двери отвори­лись, и толпы детей ввалились с двух сторон в про­сторную залу большого деревенского дома с белыми стенами, на которых выделялась большая темно-зеленая, но ярко освещенная и блестящая елка.

В первую минуту все затихло, дети молча глядели ослепленными от света и блеска глазами на елку. Мало-по-малу посмелее ребята стали обходить елку кругом.

- Зайчик-то беленький висит! - вскрикнул маленький Петька.

- Ишь, яблоки-то и орехи золотые! - любовались девочки. - А бусы-то, глянь!

- Мотри, Парашка, птичка болтается, словно живая, только не поет, - заметила Акулька Ершова.

- Конек - то ясный - трогая серебряную лошадку говорил Федька Фоканов .- Подойдите сюда, - позвала Ольга Николаевна ребят и девочек, подводя их к куколкам-скелетцам.

Некоторые дети даже вскрикнули от радости и удивления.

Нарядные скелетцы стояли вокруг маленькой, тоже разукрашенной и зажженной елки. Они казались такие ве­селые, счастливые.

- Куклам елку сделали! - воскликнула Таня. - Ура! Вот чудо!

- Тоже и им веселиться надо, - заметил Леля, улы­баясь и радуясь.

- Ну, давайте их раздадим, - сказала немного по­годя Ольга Николаевна. - Таня, помогай.

Стали дарить деревенским детям лошадок, дудки, старшим - книжечки, гармонии, меньшим - скелетцев. Таня набрала в руку несколько штук и, соображая по характерам, совала быстро в протянутые красные ручки ребят и девочек куколок-скелетцев.

- Этого тебе, - сказала она, давая турку маленькому Власу с подслеповатыми глазами и плутовской улыбкой.

- Тебе, Федька, офицера, а тебе - вот, бери царя. Сиротка в лохмотьях, сын вдовы Ивановны, Мишка, протянул свою худенькую ручку и взял куколку-царя. Леля пристально смотрел на все это и глаза его устре­мились на беленькое задумчивое личико 6-летней Акульки Ершовой. Он молча взял из кучи скелетцев ангела с крылышками, которого так красиво, нежно и легко одела его мать, и подал куколку Акуле. Она вдруг улыбнулась, вся просияла и поцеловала куколку.

Когда раздали все игрушки деревенским детям и многие из них грызли крепкие красные крымские яблоки, которые беспрестанно тяжело падали с елки и, громко стуча, катились по паркету, счастливые и довольные все пятеро детей Ольги Николаевны стали рассматривать свои игрушки и вещицы и бросились благодарить мать.

Долго горела елка; ребят и девочек заставили петь. Запели веселую плясовую песню; подслеповатый Власка бойко выскочил в середину залы и начал плясать, приговаривая: «Я вот какой!» Веселый Федька Фоканов смотрел, смотрел и тоже принялся выделывать ногами разные штуки, к общему смеху детей.

- Да ты разденься, кафтан-то сними, - говорила няня, Федька сбросил кафтан на пол, поднял кверху скелетца-офицера в красном мундире и с ним вместе пустился опять плясать. Смех и одобрение детей раз­дались еще громче. Кто-то достал гармонию и указал еще на девочку, которая хорошо пляшет.

- Ну, Дашка, валяй! - уговаривали ребята.

Дашка помялась, но передав свою куколку-царицу рядом стоявшей с ней Матреше, сбросила с головы ма­теринскую красную шаль, сделала серьезное лицо и плав­но, по-бабьи, ударяя руками в ладоши и поднимая их выше головы, грациозно прошлась вокруг залы, припля­сывая мелкими шажками и покрикивая изредка тонким голоском.

- Молодец Дашка, вот люблю! - с восторгом кричала Таня, блестя своими черными глазками и прыгая на месте.

Но становилось поздно, Ханна увела спать маленькую Машу, все дети устали. Няня позвала ребят и велела всем уходить.

Затопали детские ноги вниз по большой лестнице; двери передней со скрипом и треском отворились, впустив в дом морозный воздух, и толпа крестьянских детей с шумом и говором побежала с горы вниз по старой березовой аллее, которая сыпала со своих холодных голых веток мелкий морозный снег на веселые детские головки.

Елку потушили. Сережа разбирал свои наклейки и любовался китайцами, индейцами и разными народами, которые были ими изображены. Затем он раскрыл кни­гу Кайгородова и увидал чудесные картинки птиц всех пород. Все это очень ему нравилось.

Задумчивый Леля, очень любивший музыку, тихо вертел ручку органчика и старался понять мотив пьесы. Потом он завел часы и надел цепочку на шею.

Илюша был особенно в восторге от ящика с ин­струментами, настоящего ножа и ружья. Конюшню с ло­шадками он поставил себе под кровать и ел уже пятое яблоко. Большой пряник, изображавший рыбу, тоже исчез, и у него отобрали остальные сладости, спрятав их до другого дня, чтобы он не съел лишнего и не заболел.

Больше всех сияла Таня. У ней столько было вещей, что она сама донести не могла до детской. Завтра будет у неё настоящий чай в новой посуде; она позовет и няню, и прачкиных девочек, и кукол, и пир у неё будет удивительный.

Большие старинные часы на площадке лестницы про­били медленно и звонко 12 часов ночи. В доме было тихо, тихо, все спали; в пустой холодной зале валя­лись кусочки пряников, скорлупки золоченых орехов, сломанные картонажи и огарки восковых свечей. Две мышки среди залы старательно что-то грызли и тоже угощались после елки.

В детской слабенькая Маша, слишком уставшая, хны­кала, беспрестанно просыпаясь, и звала няню. Рядом с ней у самой подушки лежали две хорошенькие фарфоровые куколки, беленькие, как она сама.

На деревне тоже потушили огни. Яркие звезды горели на дальнем небе. В избе Ершовых теплилась лам­падка перед образами и плакал грудной младенец, которого пеленала мать. Беленькая нежная Акуля, завер­нувшись в ваточное одеяло из ситцевых разноцветных лоскутков, крепко спала на лавке, а над ней, на полочке, стояла куколка-ангел.

Вдова Ивановна долго вечером убирала избу и гото­вила что-то в углу. Трое детей ее спали тут же, и у меньшого, Мишки, в кулачке был зажат скелетец-царь. Корона из золотой бумаги смялась. Ивановна тихо достала его из руки мальчика, поправила корону и по­ставила на стол. На дворе промычала корова, которую так и не продала Ивановна; и сегодня они все но случаю праздника ели молочную кашу и пили чай с молоком.

Веселый Федька Фоканов, живший на краю деревни, так много заставлял плясать своего офицера, что оторвал у него руку и бросив под лавку, лег спать рядом с дедом Михайлой.

И вот с этого вечера скелетцы начали новую жизнь по избам Краснопольской деревни.

2. В деревне

Наступила масленица. Ребята на деревне готовили ска­мейки и поливали их, чтобы кататься с гор. Ученье в школе на время прекратилось и опять везде был праздник. Мужики и бабы съездили в город, купили муки на блины, масла, а кто побогаче - снитков и селедок.

Погода была чудесная. После оттепели был мороз, светило солнце, дороги были гладкие, скользкие, а ребятам то и надо для катанья.

Из всех почти изб, где были дети, вышли маль­чики и девочки со своими скамейками и салазками, которые они везли на веревочках. Где садились по двое, где по трое и летели вниз по деревне с длинной и до­вольно крутой горы. Вот и Федька Фоканов со старшим братом Иваном вывез большую длинную скамейку, всю обледенелую.

- Эй, Мишка, - позвал Федька сироту Мишку, сына Ивановны, - у тебя нет скамейки, садись с нами.

- И ты, Власка. Набирайся народ, всем место бу­дет, А это что? - спросил Федька Власа.

Ребята вдруг  весело расхохотались. Из-за пазухи полушубка Власки торчала головка куколки-скелетца, одетого туркой в белую чалму. Личико уже все сли­няло, чалма стала грязная.

- Везем и турку кататься! - торжественно произнес Федька.

Большая скамейка тронулась и быстро полетала вниз по горе при веселых и оживленных криках ребят.

В избе Матвеевых ели блины, и мальчики, Коля и Саша, спешили тоже на улицу, облизывая масляные паль­цы и надевая полушубки. Под столом валялся скелетец-солдат в синем мундире, на котором вместо пуговиц пришиты были золотые бисеринки. Его забыли, и он, пыльный, скучал в темноте.

 Дверь отворилась, и вместе с соседом Петькой влетел в избу щенок. Он сразу увидал куколку и бросился ее трепать.

- Я-те дам, брось, - кричали мальчики, стараясь от­нять куколку, и все бросились на лохматого, с сморщен­ной мордочкой серого щенка. Но было поздно, офицер был весь истерзан, шапка отлетала в сторону, ручка с саблей из серебряной бумаги была оторвана, головка, в зубах и слюнях щенка изгрызенная, стала такая противная. Маленький Саша заплакал; постарше его, Коля, взяв куколку, решительно выскочил из избы и далеко забросил ее в снег.

Через несколько минут горе было забыто, и все трое летели с горы; а виновный лохматый щенок, закусив на сторону язычок, стремительно бежал за скамейкой, догоняя ребят.

Из маленькой избушки на углу переулка деревни вы­шла Акуля. Она тащила за веревочку крошечную скамей­ку, которая зацепилась за дверь, и оглянулась на мать.

- Акулюшка, не ходи у тебя головка болела, вишь ветер поднимается, не ходи, дитятко, — говорила мать.

- Ничего, мамушка, теперь прошло,— отвечала Аку­ля, — я с Матрешей немножечко покатаюсь.

И Акуля вышла на улицу, а мать, вздохнув, взошла в избу, села на лавку и взглянула на полку, на которой стояла куколка-скелетец, одетая ангелом.

Белое пла­тьице и крылышки закоптились и стали серыми, личико куклы тоже потемнело. Акуля очень любила своего анге­лочка и берегла его, и мать это знала. Она взяла кукол­ку, стряхнула с нее пыль и копоть и, поставив на место, пошла и легла на печь. Ей что-то было так тяжело на душе, что она и заснуть не могла.

Через час пришла Акуля. Она вся тряслась, лицо ее было бледно, и она, бросив скамейку, сейчас же вско­чила па печь и легла рядом с матерью.

- Мамушка, мне дюже холодно,— сказала она, стуча зубами.

- То-то, дитятко, говорила я тебе не ходи кататься; дай чайку тебе заварю.

И Акулина мать, которую звали Марфой, слезла с печи, вышла в сени, поставила маленький, весь дырявый самоварчик, достала из шкапчика бумажный небольшой сверток, вынула из него крошечную щепотку чая и заварила его, когда вскипел самовар. Она сунула Акуле кусочек сахару и стала поить ее чаем. Но Акуля и пить не могла. Голова ее горела. Только голубые глаза ее блестели, маленькие красные руки тряслись и не могли держать блюдца. Вскоре она заснула, жар делался все сильнее. Иногда она вскакивала и кричала:

- Боюсь, боюсь, меня кто-то хватает...

К утру она затихла и потеряла сознание. Так Акуля больше и не опомнилась. Из барского дома приходил доктор ее лечить, но все-таки к вечеру другого дня Акуля умерла.

Марфа, горько плача, одела свою любимую дочку в белую рубашечку и розовый сарафан, накрыла личико белой кисеей и зажгла восковую свечу.

 Тихий свет падал на ангельское милое личико Акули, а куколка-ангелок стояла над ее головой на полочке.

- Возьми свою игрушечку, - сказала Марфа, - с собой в могилку. - И, сняв ангелочка с полки, положила рядом с Акулей.

Акулю похоронили вместе с ее любимой куколкой, и осталась на свете одна ее бедная, горюющая мать.

В этом году Пасха была поздняя и весна захватила и великий пост. Ручьи широкими потоками от таявшего снега бежали во все стороны с горы деревни Красные Поля. Ребята бросали в воду щепки и палочки и с веселыми криками бежали за ними. Лихой и умный Федька Фоканов сделал настоящую лодку, выдолбив ножом чурку; он поставил в нее две палочки, которые вдолбил в дно, и навязал на них в виде флагов красные кумачные лоскутки, которые выпросил у матери.

Когда Федька вынес лодочку, все ребята, его окружили с любопытством и восторгом.

- Ну, пускай лодку в реку, - кричал один.