Куколки-скелетцы и другие рассказы

- Уплывет, не уловишь, - кричал другой.

- Небось... - подбодряли Федьку.

Лодочку пустили, она быстро поплыла по ручью, и ре­бята побежали за ней. Но вот бугорок, лодочка за что-то зацепилась и остановилась. Федька схватил ее.

- Постой, ребята, то-то смеху будет, - сказал он и побежал назад, прямо в свою избу. Через несколь­ко минут он вышел с куколкой-офицером, одетым в красный мундир, без руки. Он посадил офицера в лодочку и ниткой привязал его к палочкам с красными флагами.

- Вот хорошо-то! Ну, безрукий офицер, ступай опять по морю на войну! - говорил дворовый Митька с красивым тонким лицом и черными глазами.

- Сражаться нечем, руку с саблей потерял, - заметил Власка.

- Одной рукой бить будет, - шутили ребята.

Лодочку спустили в лужу, и поток еще быстрее понес ее, так как куколка-офицер прибавила тяжести. Кривясь и подпрыгивая неслась лодочка все скорее, и ребята уже не могли ее догнать. Сбежав с горы, по­ток воды лился под мост, потом все дальше, в ру­чей, из ручья в реку... Красный мундир и красные лоскутки едва были видны, потом пропали совсем... и прощай, лодочка, прощай, офицер!.. Куда унесло их, в большую ли реку, или кто-нибудь поймал лодочку с куклой, так и осталось навсегда неизвестно.

- Прощай, офицер! Вернись с войны! - шутили ре­бята, но все грустно и тихо пошли вверх на гору, в свою деревню.

______

- Бай, бай, - слышался тонкий голосок из избы хро­мой Агафьи, и вслед за тем раздался крик новоро­жденного ребенка. Ребята прислушивались с удивлением и остановились у окна, вглядываясь в окна.

- Ишь ты, откуда это ребенок тут взялся? - сказал один из старших мальчиков, дворовый Митька, и вошел в избу.

- Машка, а Машка, - окликнул он маленькую 6-летнюю девочку. - Ты что там делаешь?

Куколку качаю, спать кладу, - отвечала девочка, показывая скелетца, одетого в чепчик, рубашечку и фуфайку, как маленький ребенок.

- А чтой-то у вас ребенок кричит?

- У мамушки в ночь девочка родилась... Мамушка свою, а я свою девку качаю, - прибавила девочка, завер­тывая куколку в тряпки.

- Бай, бай... - запела опять девочка Маша, качая ку­колку и влезая с ней на лавку.

- О-ох, чего избу студите, — заворчала больная Агафья.

- У хромой Агафьи девка родилась! - торжественно объявил Митька, выходя из избы и объявляя новость ребятам.

Стало темнеть, усталые ребята разошлись по избам; по улице деревни проехали с колокольчиками чьи-то парные сани. Еще поздней, поужинав, стали везде тушить огни, и только кое-где, там , где были больные или грудные младенцы, тускло светились еще огоньки сквозь замерзшие к ночи окна.

На шестой неделе поста собралась бедная вдова Ива­новна с огорченной матерью Акули и с сыном Миш­кой на богомолье во Мценск, где, как рассказывали ей, есть икона Николая Чудотворца, которая будто приплыла в город Мценск по реке на камни. Дома она оставила бабку Наталью, поручив ей посмотреть за ее дру­гими двумя детьми и за коровой.

Собрали бабы свои котомки, насушили сухарей черных, взяли немного медных денег и отправились рано утром под Вербную субботу в путь.

Дороги еще не просохли, утренники были свежие, но солнце светило так весело; прилетевшие птицы пели и возились в кустах, отыскивая удобные местечки, что­бы вить свои гнезда.

Когда Ивановна вышла с Акулиной матерью Марфой из избы и, перекрестившись, прошла несколько шагов, сын ее Мишка вдруг вернулся в избу и, поискав что-то, запрятал вещь за пазуху.

- Ты что это ворочался, Мишка? - спросила мать. - Или забыл что?

- Ничаво... - коротко ответил Мишка, ощупывая за пазухой свою любимую куколку, одетую царем.

И вот идут Ивановна, Марфа и Мишка день, другой. По деревням им подадут иногда кто хлебца, кто ко­пеечку, кто еще что-нибудь. Устанут они с Мишкой, лягут где-нибудь в избушке и спят себе так сладко без забот и без горя. Идут молиться, ну и легко на душе. Когда Мишка заскучает, он достанет куколку-царя и играет с ним: посадит верхом на палочку, и царь будто едет верхом. А то посадит его рядышком с собой и угощает хлебом, сухарем или еще чем.

Побывали богомолки с Мишкой в городе Мценске; были в великолепном большом соборе, приложились к иконе св. Николая чудотворца, поставили перед ним две тоненькие восковые свечи, вынули у обедни за здравие просвирку. Какая-то богомолка взялась указать им камень, на котором по реке приплыла будто икона св. Николая чудотворца. Сходили и туда, посмотрели ка­мень и, переночевав где-то в сарае постоялого двора, стали собираться домой.

Мишка никогда не бывал в городе, и очень всему удивлялся: и лавкам, в которых продавались всякие хорошие вещи и кушанья; и извозчикам на пролетках; и церквам, и нарядным людям. Но ноги у него болели, лапти растрепались, и ему захотелось домой.

И вот идут они опять большой дорогой с матерью и Марфой в обратный путь. Сухари и хлеб поели, денег не осталось ничего.

Марфа с ними простилась и сказала, что зайдет к сестре в деревню по пути.

- Как-то мы с тобой, сынок, домой доберемся, -  говорила вздыхая Ивановна, глядя на уставшего Мишку.

Мишка был голоден и мрачен. Ноги болели; с утра он съел небольшой кусочек хлеба, и оставалось его вовсе маленький ломоть.

Пришли они к ночи в деревню. Ивановна робко по­просилась ночевать в крайнюю избу. Ее пустили.

- А уж хлебушка не прогневайся, у самих мало, весь подобрался к весне, -сказала хозяйка, убирая со стола. - Небось у вас есть с собой.

Ивановна промолчала и, подав Мишке остальной ломотик, хотела лечь спать. Но Мишка отломил половину и дал матери.

- Ох, родимый ты мой, сам голоден, а с матерью делится.

Ивановна перекрестилась и стала жевать хлеб сухи­ми устами. Потом она встала, спросила, где вода, вы­пила кружку, подала сыну и легла на лавку, зевая и крестя свой рот.

Рассвело. Петухи перекликались по всей деревне; народ шел с ведрами под гору к колодцу за водой. Ивановна встала, разбудила Мишку и стала собираться в путь. До дому оставалось еще верст 25, и ни денег, ни хлеба больше у них не было.

Поблагодарив хозяйку за ночлег, и так, не евши, побрели домой. Жаль было Ивановне своего сына, да и Мишка скучал, когда глядел на утомившуюся, голод­ную мать.

Шли, шли, устали и сели у моста на большой дороге. Мишка разулся, достал свою куколку-царя и посадил рядом с собой.

Зазвенели бубенцы и колокольчики, подъехал барский экипаж. Черная маленькая собачка, с хорошеньким ошейником залаяла на Ивановну и Мишку, но, увидав куклу, удивленно посмотрела и понюхала ее.

- Подайте, господа милостивые, - решилась попросить Ивановна сидящего в коляске барина.

- Чего нищенствуете! - с досадой сказал барин, проезжая шагом по мосту, и ничего не дал Ивановне.

- Папа, стой, - вдруг крикнул из коляски хорошенький, нарядный мальчик в синем матросском костюме, внимание которого обратила на себя собачка, по­нюхавшая куклу. - Я хочу посмотреть, какую куклу нюхал Джек. Посмотри, папа, она сидит рядом с мальчиком.

- Ну, вот еще, где ты увидал куклу? Некогда стоять.

Но мальчик в матросском костюме уже рвался из коляски и хотел спрыгнуть. Кучер остановил лоша­дей, и нарядный мальчик подошел к Мишке.

- Откуда у тебя царь? - спросил он.

- Господа наши на елке мне подарили.

- Ну покажи, дай мне в руки.

- Виктор, что же ты, иди скорей, - кричал отец нарядному мальчику из коляски.

- Сейчас, папа! Какой хороший царь, - любовался мальчик, разглядывая куколку. - Продай мне за десять копеек. У меня только и есть один гривенник.

Мишке ужасно жаль было куколки; он взял ее от мальчика в матросской куртке и спрятал за спиной.

- Витя! - кричал отец.

- Сейчас, сейчас, - волновался Витя. - Ну, миленький, продай, вот тебе в придачу пряник и карамельки. Пожалуйста! - сказал Витя, роясь в своей сумочке.

- О-ох, - стонала Ивановна.

Мишка взглянул на мать, вспомнил, что они оба ничего еще сегодня не ели, и вдруг протянул своего любимца скелетика - царя нарядному Вите и отдал ему его.

- Ну, бери, давай деньги и пряник, - сказал он. Мальчик Витя отдал деньги, пряник и карамельки, взял куколку и скорым шагом побежал к коляске.

Бубенцы и колокольчики опять зазвенели, коляска разом, быстро поднялась в гору и скрылась, а Мишка, обув растрепавшиеся лапти, грустно побрел с Ивановной до следующей деревни. Тут они купили хлеба, поели, и к вечеру дошли бодрые домой. Пряник и карамельки Миш­ка разделил своим двум братьям, которые были в восторге от гостинцев.

- Ну, слава Богу, помолились, сходили к Николаю Чудотворцу, и дома все, благодарю Бога, хорошо, - гово­рила Ивановна бабке Наталье, и началась опять ее оди­нокая, трудовая жизнь.

Наступила настоящая, веселая весна. Уж ребята и девочки не играют больше в куклы и даже забыли про них. Начались сельские работы, надо помогать отцам и матерям; так чередом и пойдут летние работы: па­хота, посев, покос, стеречь лошадей в ночном, загонять скотину, убирать и возить хлеб, копать карто­фель, молотить, и проч. и проч.

Кому летом веселье, а народу деревенскому - самый труд.

 БАБУШКИН КЛАД

(Предание) 

 I.

В 1812 году была война русских с французами. Французы пришли в Россию, дошли до самой Москвы и начали жечь и опустошать ее. Многие жители выезжали целыми семьями и увозили свое добро; некоторые же почему-либо не могли выехать, и, чтобы богатства их не достались французам , зарывали деньги и дорогие вещи в землю.В селе Елисаветине, недалеко от Москвы, жила в то время богатая барыня, Елисавета Федоровна Глебова. У ней было много денег, золота, серебряной посуды, дорогих вещей и драгоценных каменьев.

Когда до нее дошли слухи, что французы уже в Москве, она испугалась и собралась выехать из своего именья и увезти свои сокровища. Но она заболела от испуга; долго пролежала в постели, и, когда ей стало лучше, - ехать старушке было опасно. По всем дорогам и лесам кругом Москвы бродили голодные и оборванные французы, нападали и грабили, кого могли.

Елисавета Федоровна думала было остаться в Елисаветине и спрятать свои богатства; но все пугали, что французы убьют ее, и она решила зарыть в землю сундук с сокровищами и уехать в свою рязанскую де­ревню.

Была темная холодная ночь. Елисавета Федоровна тихо встала с постели и позвала верную старушку Марьюшку, с детства служившую ей.

Марьюшка испугалась, думала, что барыня заболела, или пришли французы; прибежала торопливо и спросила, что угодно Елисавеге Федоровне.

- Вот что, Марьюшка, запри-ка на ключ дверь и давай поскорее укладываться.

Старушка-барыня отперла все шкафы и комоды, велела выдвинуть на середину комнаты большой сундук и при­нялась вместе с Марьюшкой вынимать отовсюду деньги, золотые, серебряные и драгоценные вещи. Все это он уложили в сундук, барыня заперла его большим висячим замком, повернула два раза ключ, который громко щелкнул в тишине.

Потом Елисавета Федоровна приказала Марьюшке рас­порядиться, чтобы поскорее заложили телегу и подъехали на ней к заднему крыльцу.

- Мы сундук зароем, Марьюшка, - сказала она,— прикажи захватить фонарь и лопаты.

Марьюшка разбудила кучера Никиту и дворника Пет­ра, - это были ее сыновья, - и передала им приказание барыни.

- Смотрите, ребята, потише, чтобы никто в дворне не слыхал и не знал про то, что мы будем делать.

- А что делать-то? - спросил Никита.

- Что барыня прикажет, - сказала Марьюшка, уходя. Никита и Петр стали закладывать лошадь. Была отте­пель, с неба падал не то снег, не то дождь.

Кучер и дворник возились около конюшни, грязь прилипала на их тяжелые сапоги, все было мокро, сколь­зило из рук; ничего не спорилось, кругом налегла темень, хоть глаз выколи. Вблизи едва обрисовывались голые сучья деревьев большого сада.

Наконец, все было готово. Телега тихо подъехала к крыльцу барского дома, и удивленные Никита и Петр ждали приказаний. Марьюшка доложила барыне, старуш­ка надела теплые сапоги и салоп, и вдруг стало ей жутко.

Всю жизнь покойно прожила она в своем тихом, милом Елисаветине, а теперь вот какая тревога! Она набожно перекрестилась на единственный, оставленный ею в киоте образ, перед которым еще теплилась лампада, и тихими шагами вошла в комнату своего единственного, горячо любимого внука Феди, который спал крепким сном.

Феде было десять лет. Он остался сиротой без отца и матери, и бабушка воспитывала его. Близкой родни у них не было, и жили они вдвоем дружно и счастливо.

- Федя! Вставай, голубчик! - будила бабушка внука, Федя спросонья пролепетал что-то, повернулся к стене лицом и опять заснул.

- Ах, Боже мой! Федюша, вставай, дело нужное... Федя! для тебя хлопочу, ты большой мальчик, проснись, помоги бабушке, - умоляла старушка, волнуясь и чуть не плача.

Федя растерянно вскочил, протер глаза, взъерошенные волосы его беспорядочно торчали, он молча сидел, опустив ноги с кровати, ничего не понимая, глядя бессмысленно перед собою. Наконец, он очнулся.

- Что, бабушка, что?!.. французы?!..

- Нет, Федя, не французы, слава Богу!.. Но они могут придти... от них нужно поскорее уезжать, и что­бы им ничего не досталось, я хочу все наши богатства зарыть в землю. Все готово, сейчас пойдем, спрячем сундук в лесу. Эх, Федюшка, я уж стара, мне ничего не нужно, все это для тебя.

Ты иди с нами, посмотри, где мы зароем наш клад, и когда будешь большой и тебе понадобятся деньги и богатства, ты их найдешь.

Феде тяжело было подниматься ночью, он дрожал, ему хотелось спать, но ему было приятно, что бабушка говорит с ним, как с большим, и что у него в земле будет клад. Он поспешно натянул сапожки, надел полушубочек, шапку, и вышел с бабушкой и Марьюшкой на крыльцо.

Никогда еще Федя не вставал так рано. Только в прошлом году брала его бабушка к заутрене в Светлое Христово Воскресение. И тогда было темно, как теперь, и тоже хотелось спать, но тогда была теплая весенняя ночь, вдали раздавался торжественный благовест коло­кола, и народ, веселый и нарядный, спешил в цер­ковь. Тогда было так радостно, а теперь так страшно, холодно и сыро.

Никита и Петр, по приказанию барыни, вынесли тяжелый сундук и поставили на телегу. Кругом тихо, толь­ко слышно, как часы пробили на колокольни и как сторож бил в чугунную доску.

Петр тронул вожжой, Никита одной рукой поддерживал сундук, в другой держал фонарь; лошадь вытя­нулась и, тяжело дыша, пошла по грязной дороги. Марьюшка, вела барыню под руку; Федя робко ухватился холодной рукой за салоп бабушки; все двинулись и исчезли в ночном мраке.

Пришлось спускаться с кру­той горы. Люди и лошадь скользили; сундук был тя­желый, накренивал телегу на бок, Никита насилу дер­жал его; бабушка, охая, едва переступала, Федя дрожал от страха. Наконец, спустились с горы, и ровная дорога пошла прямо вдоль речки.

- Налево, налево! - кричала запыхавшаяся бабушка.

Петр дернул вожжой, и телега, круто повернув налево, скрипнула и въехала в старый дубовый лес.

- Стой! - распорядилась Елисавета Федоровна.

Она велела зажечь еще фонарь, осмотрелась кругом и, указав на место, где на самой опушке леса рос огромный вековой дуб, быстро проговорила: