Шаг за шагом вслед за ал-Фарйаком

Будучи знаком с этими пассажами, я понимаю, что твои возражения против цитирования того, что кажется бесполезным тебе, но весьма полезно мне, просто придирки. Два поэта написали это, не боясь никаких упреков, и ни один из соотечественников их не упрекнул. Они стали известны и знамениты настолько, что наш повелитель султан, да продлит Аллах дни его правления, даже пожаловал одному из них, Ламартину, огромный земельный надел возле Измира. А ведь это неслыханное дело, чтобы кто-то из европейских королей пожаловал арабскому, персидскому или турецкому поэту хоть один джариб{51} земли, плодородной или бесплодной. А в том, что Ваззан Ба‘ир Ба‘ир в своей «Истории» многое списал у европейцев, хотя сам он араб и родители его, и дядя и тетка его арабы, я до сих пор не уверен. Возможно, мне станет это ясно, когда я завершу эту книгу, и тогда я, если Богу будет угодно, уведомлю об этом читателей. А пока, я надеюсь, ни один читатель не откажется ее прочесть по той причине, что не знает, списывал ли автор у европейцев или нет, хотя знать это важно.

Приведу тебе пример того, что вычитал ал-Фарйак в историях Ба‘ира Ба‘ира, переписывая их: «В этот день, а именно 11 марта 1818 года, такой-то, сын такой-то, дочери такой-то подстриг хвост своего серого жеребца, отросший так, что мел кончиком по земле. В тот же день он ехал на нем верхом, и конь споткнулся». А если ты спросишь, почему тут говорится о его матери и не упоминается об отце, объясню: Ба‘ир Ба‘ир был верующим, очень набожным и благочестивым, а установление родства сына по матери вернее и надежнее, чем по отцу. Матерью может быть только одна, в отличие от отца, и плод может выйти лишь из одного лона. Там же говорится: «Сегодня я увидел в море корабль и подумал, что это военное судно, плывущее из Франции для освобождения жителей нашей страны. Но оказалось, что это баркас, груженный пустыми бочками, и приплыл он, чтобы наполнить бочки родниковой водой». Если эту историю назовут сомнительной, то напомню, что большое всегда кажется смотрящему издалека маленьким. И говорят, что влюбленный всегда видит не то, что есть на самом деле. Полюбивший, например, низенькую женщину не замечает ее малого роста. А уединившемуся с возлюбленной в клетушке эта клетушка кажется больше дворца царицы Билкис{52}. Так же маленький огонек, светящий вдалеке, мы принимаем за большой. И нет ничего странного в том, что баркас мог показаться военным кораблем. Люди у нас тогда еще мечтали водрузить на свои головы французские шляпы и жить с французами бок о бок, а французские женщины представлялись им такими, как сказал о них поэт:

Охотятся наши газели за львом голодным, взглядом и речью его завлекая. Газели французские тоже охотятся, бесстыдно ручкой ему махая.

Ба‘ир Ба‘ир был толстозадым, коротконогим и страшно скупым, но притом он был мечтателем и любил покой и уют. Он совершил большую глупость, препоручив все свои земные дела одному бессовестному, злому и заносчивому негодяю. Тот мог часами не произносить ни слова, а глупцу Ба‘иру Ба‘иру мнилось, что он вынашивает проекты обустройства государств или написания трактата о вероучениях. Так уж повелось, что человека, занимающего видное положение в обществе, если он заика и запинается на каждом слове, считают рассудительным, а если болтун, — то красноречивым. А все, что касается жизни посмертной, Ба‘ир Ба‘ир доверил говорливому шутнику-священнику, и тут случались и взлеты и падения, небеса то были щедры, то скупились, то предрекали ужасные несчастья, то обещали радужные перспективы. Священник, низенький, толстый и белокожий, был очень веселым и ласковым. Этот праведник сумел с легкостью весеннего ветерка проникнуть в гарем Ба‘ира Ба‘ира и втереться в доверие к одной из его дочерей, обладавшей хорошеньким личиком и не слишком большим умом. Она была замужем, но муж ее потерял рассудок и свихнулся. Тогда она бросила его и вернулась под крылышко отца. Священник полностью подчинил ее себе, и она выполняла все его указания, поскольку принадлежала к числу тех, кто не ведает разницы между мирским и потусторонним. Она исповедовалась ему во всех грехах, а он расспрашивал ее обо всех ошибках и промахах. Он задавал ей вопрос: «Дрожат ли твои ягодицы и груди, когда ты поднимаешься по лестнице или при ходьбе? И приятно ли тебе это? Я где-то читал, что один дородный человек испытывал такое удовольствие от дрожи, что даже мечтал, чтобы земля у него под ногами сотрясалась, а горы над ним содрогались. И не является ли тебе во сне лежащий рядом мужчина, который тебя обнимает, или бесстыдник, который прижимается к тебе? Потому что для Господа нет разницы между сном и явью, и величайшие истины родились из снов. И не нашептывал ли тебе дьявол нечистые мысли и желание стать гермафродитом? То есть мужчиной и женщиной одновременно или ни мужчиной, ни женщиной, как говорит простой народ, хотя с ним не согласны исследователи из числа высоколобых богословов». Задавал он ей и другие подобного рода вопросы, рассмотрение которых заняло бы здесь слишком много места. Отец девицы не думал о нем ничего худого, поскольку был убежден, что всякий носящий черное платье чист в своих помыслах и не ведает никаких страстей. Как-то вычитал он в одной книге следующий бейт:

Они мир порицали и радостями его упивались, Оттого-то нам лишь пустые вымена достались.

Он усмотрел в этих словах оскорбительный намек и приказал сжечь книгу. Книга была сожжена и пепел ее развеян.

Другой раз в другой книге он увидел два следующих бейта:

Что-то не вижу я среди носящих черное платье людей худосочных. А упитанность и мясистость придают им особую прочность.

Эту книгу он тоже приказал сжечь. И разослал по всей стране шпионов искать сочинителя. По всем горам и долам зазвучал клич: «Тот, кто назовет имя сочинителя такой-то книги, получит щедрое вознаграждение и будет повышен в должности». Сочинитель книги, услышав об этом, был вынужден скрываться до тех пор, пока имя его не забылось. Поскольку эти поступки противоречат сказанному мною о мечтательности Ба‘ира Ба‘ира, я должен пояснить, что, по понятиям жителей этой страны, мечты похвальны всегда, за исключением двух случаев: они не должны затрагивать честь и религию — во имя святости того и другого брат не пощадит брата.

Итак, ал-Фарйак жил какое-то время в доме этого мечтателя, не получая ни кырша. Он очень нуждался в деньгах, но просить их не хотел. Наконец, однажды ночью он набрал побольше дров и соломы и поджег эту кучу. Ба‘ир Ба‘ир увидел из своего кабинета языки пламени и подумал, что загорелся его дворец. Поднялась паника. Все, обгоняя друг друга, кинулись к месту, где горел костер, и увидели там ал-Фарйака, щедро подбрасывающего в него дрова. Его спросили, что он делает, и он ответил: «Это огонь от тех пожаров, которые заменяют собой язык, хотя и не имеют его формы. Его польза в том, что он предупреждает глупцов и предостерегает скупцов. У него громкий голос и он очень красноречив». Они закричали: «Горе тебе, ты кощунствуешь, разве кто-либо говорит огнем? Мы слышали, что один человек может разговаривать с другим, дуя в рог, стуча палкой, делая знаки пальцами, глазами, бровями или поднимая руку. Но огонь — это вредная выдумка и заблуждение».

Они обвиняли его в ереси, в огнепоклонничестве и чуть не бросили в костер. Хорошо, что один из них сказал: «Предоставьте решить это дело пославшему вас, не поступайте опрометчиво». Когда они сообщили пославшему о том, что видели и слышали, он призвал ал-Фарйака к себе и стал допрашивать о случившемся. Тот сказал: «Да будет милостив к тебе Господь и да пошлет тебе долгую жизнь. Был у меня кошелек, от которого я не видел никакой пользы, как и он от меня, поскольку приносимая им польза находится в странном противоречии с его весом. Обычно тяжелая ноша обременяет человека, а с кошельком дело обстоит наоборот — человека обременяет его легкость. И когда в счастливом соседстве с тобой мой кошелек сделался невесомым, я не выдержал этого бремени и сжег его. Я разжег большой костер, воображая, что кошелек это приносимая мной жертва, ведь он столько раз не позволял мне приобрести самое необходимое».

Выслушав эти байки, Ба‘ир Ба‘ир расхохотался и, превозмогши свою скупость, отмерил ал-Фарйаку сумму, едва ли покрывающую стоимость переписанных им страниц. Тот принял ее с поклоном и отправился домой, решив после этого переписывать только то, что ему захочется и будет оплачено соответственно проделанной работе. Увы, самые полезные и работящие люди зарабатывают меньше всех, а те, кто едва умеют поставить свою подпись, занимают высокие должности и катаются, как сыр в масле.

6

ЕДА И ПОЖИРАНИЕ ЕДЫ

В то время, как сам ал-Фарйак находился дома, мысли его бродили далеко: поднимались на холмы и горы, карабкались вверх по стенам, проникали во дворцы, спускались в долины и в пещеры, увязали в грязи, погружались в моря и обшаривали пустыни. Потому что величайшим его желанием было увидеть другой дом, не его родной, и других людей, не обитателей этого дома. Кто из людей не испытал такого желания?! Ему пришла в голову мысль посетить своего брата, служившего секретарем у одного знатного друза{53}. И он отправился к нему полный самых радужных надежд. А когда встретился с братом и увидел, как грубы здесь люди и в какой нищете, в сколь нечеловеческих условиях они живут, пришел в ужас, но все же решил остаться и вытерпеть все лишения. Он не хотел возвращаться, не познакомившись с этими людьми как можно ближе. Будь он благоразумнее, он отказался бы от этого намерения в первый же день. Ведь невозможно ожидать, чтобы жители какого-то города или деревни изменили свои нравы и привычки ради посетившего их незнакомца, тем более, если они грубые, храбрые и злые, а он ничего собой не представляет. Но человек чем меньше занят делом, тем становится любопытнее, он не может удовольствоваться тем, что слышит, ему надо все увидеть своими глазами. И по мере того как ал-Фарйак вникал все глубже в жизнь этих людей и высказывался о ней неодобрительно, росла и их неприязнь к нему, они избегали его, разговаривали с ним грубо и нехотя. Таковы уж они были — в грязи жили, белье свое не стирали, от нужды и лишений страдали. А самым грязным был повар эмира — его рубаха была грязнее половой тряпки, а ноги покрыты коростой грязи, соскрести которую не удалось бы и лопатой. Когда эти люди ели, слышно было сопение и рычание, треск и лязг зубов, словно стая диких животных собралась вокруг падали и жадно пожирает ее, урча и облизываясь. Хотя пища была самая непритязательная. На лбу у каждого было написано: кто замешкался, тот останется голодным. Когда они вставали из-за стола, ты мог увидеть в их бородах зерна риса, а на одежде — жирные пятна. Если ал-Фарйак ел вместе с ними, то всегда оставался голодным, и ночью у него сводило кишки так, что он не мог уснуть. Он говорил брату, удивляясь, как тот может жить с этими людьми: «Чем они отличаются от скотины, кроме бороды и чалмы? Они живут на свете не для того, чтобы видеть и размышлять, а только, чтобы есть и испражняться. Вряд ли хоть один из них догадывается, что Господь, создавая род людской, забыл о них. Они не знают, что дар слова возвышает человека над животными и минералами. А слово — это форма выражения мысли. Слово само по себе ничего не значит, если в нем не заключена мысль, которая есть второе бытие. Говорят, что двое умных возмещают глупость одного глупца. А эти лишены и ума, и благодати и довольствуются в жизни крохами. Как ты можешь жить среди этих дикарей, ты, пользующийся таким уважением среди людей?» Брат ответил ему: Многие завидуют моей близости к эмиру, и я, чтобы досадить завистникам, терплю все трудности. Как говорится:

Бывает, счастливцем считают того, кто добился успеха, не радующего его самого, И он хотел бы память о нем стереть поскорей, если б не зависть людей.

Не говоря уже о том, что это люди гордые и мужественные, доблестные и неустрашимые. Хотя они не умеют аккуратно есть, зато умеют работать, а в разговоре не употребляют непристойностей, и нет среди них ни содомистов, ни прелюбодеев.

Однако ал-Фарйак сводил всю культуру к умению вести себя за столом, словно он учился у европейцев либо состоял с ними в родстве. Поэтому он пустил в ход свой поэтический талант и, призвав на помощь рифмы, сочинил сатирическую касыду, высмеивающую грубость и дикость этих людей. Вот бейт из нее:

В зубах у каждого остро наточенный нож, кто накормит его?

Он зачитал эту касыду брату, признанному знатоку арабской литературы и языка, и тот счел ее очень удачной для столь молодого поэта. Вскоре касыда стала известной многим, поскольку брат ею восторгался и читал ее своим знакомым. Один завистник брата передал касыду эмиру — передавший был христианином, только христианам свойственна зависть. Между тем с касыдой ознакомились и многие друзы, которые тоже в ней высмеивались.

Эмир, выслушав касыду, возмутился и сказал своему секретарю: «Твой брат лжец! Как он, наш гость, может смеяться над нами? Мы приняли его со всем радушием, ничего для него не жалели. Клянусь Аллахом, если он не загладит свою вину написанием панегирика, то узнает всю силу нашего гнева». Этот эмир был истинным арабским рыцарем и отличался смелостью и благородством. Однако дела свои он запустил — не занимался ими и денег своих не считал. А пригрозив ал-Фарйаку, испугался, что эта угроза может для него самого обернуться большими неприятностями, если молодой поэт, брат его секретаря уедет обиженным. Поэтому он решил сменить гнев на милость и погладить провинившегося по шерстке. Он втайне велел своему другу, одному из клириков его конфессии и его политическому стороннику, устроить обед и пригласить на него его самого, ал-Фарйака и его брата. Когда все собрались за богато накрытым столом, эмир сказал: «Клянусь Аллахом, мы не вкусим ничего из этих яств, пока наш Абу Дулама{54} (то есть ал-Фарйак) не сочинит экспромтом панегирик из двух бейтов». Ал-Фарйак не заставил себя долго ждать и произнес:

Абу Дулама многих обижал — он нравом желчным обладал,   Но сладкого вкусив, язык менял и медом горечь разбавлял.

Присутствующие рассыпались в похвалах, сам эмир не удержался, пожал ал-Фарйаку руку и поцеловал в лоб. На этом с обидами было покончено, и все разошлись довольные. Наш друг вернулся домой и принял решение впредь никогда не связываться со знатными людьми и плотно заткнуть уши, чтобы не слышать голосов тех, кто их восхваляет, даже если бы они звучали громче церковных колоколов.

7

РЕВУЩИЙ ОСЕЛ И ПЛОХО ОКОНЧИВШАЯСЯ ПОЕЗДКА

Ал-Фарйак вернулся к своей прежней профессии, которая уже надоела ему, как постель больному. А у него был один искренний друг, посвященный во все его дела. Раз они встретились и долго беседовали о жизни и о том, как можно заставить людей себя уважать. Оба сошлись на том, что в наши дни человека ценят не по его заслугам и талантам, а по одежде и содержимому его кармана — тому, кто с детства носит шелка, лен и хлопок, купленные в лавках богатых торговцев, суждено большее уважение, нежели тому, кто в детстве ходил нагишом, а выросши, с трудом находит, чем прикрыть свою наготу. Неважно, каков человек и есть ли у него мозги, но если на нем широкие шаровары и богатый кафтан, его уже почитают за великого умника и поют ему дифирамбы.

Друзья договорились приобрести партию товара и отправиться торговать им по окрестным селениям. Таким способом они надеялись познакомиться с жизнью людей и развеять собственные печали. Для перевозки товара наняли осла. Осел был такой тощий и слабый, что еле передвигал ноги, не говоря уже о том, чтобы нести на себе груз. Единственное, на что он был способен, это реветь — требуя корма, и фыркать — когда его подгоняли или пытались надеть на него седло.

Наконец они тронулись в путь, питаемые надеждами на успех, который надолго обеспечил бы им безоблачное существование. Но во время первого же перехода обессиливший осел свалился с ног на крутом склоне. После чего уставший ал-Фарйак начал сожалеть о том, что бросил свой калам, худо-бедно кормивший его. Только теперь он понял всю губительность алчности и жадности, стремления ублажить свое тело, забывая о душе. Однако разумен тот, кто из каждой неудачи извлекает урок, а из каждой пагубы — пользу. Даже утрата здоровья может сослужить службу разумному и быть ему во благо. Больной, лежащий в постели, не закоснеет в своем дурном поведении, в губительных страстях и низменных желаниях. Изнуряющая болезнь просветляет его душу, боль и страдания наставляют его на путь, угодный Господу и людям. В таком положении оказался после всего, что ему довелось претерпеть, и ал-Фарйак. Трудности и невзгоды этой поездки открыли ему глаза на то, что водить каламом по бумаге куда как сподручнее, чем возить тюки на осле, что черный цвет чернил приятнее для глаза, чем пестрота товаров, и что сбывать всякий хлам куда позорнее, чем болеть паршой или водянкой. Он дал себе зарок, вернувшись в родную деревню, довольствоваться простой и скромной жизнью и не помышлять ни о славе, ни о высоком положении, ни о богатстве — тогда ему не придется обходить города и веси, ведя на поводу осла.

Если описывать этого осла в нашем, арабском, стиле, то надо будет сказать, что это было животное глупое и тупое, норовистое и упрямое, сухое и жесткое, без палки он не делал ни шага, а увидев на земле лужу, принимал ее за полноводное море и шарахался от нее, как испуганный страус. Если же перейти на стиль франков, то скажем, что этот осел был сыном отца-осла и матери-ослицы. Цвета он был почти черного, шерсть напоминала на ощупь колючий кустарник, уши обрезаны, и он не проявлял ни малейших признаков резвости. Ноги сухие и безволосые, рот беззубый, губа отвисла, он убегал, когда его подзывали, и лягался, когда его подгоняли, нюхал все подряд, валялся в пыли и поднимался весь в грязи. На него не действовали ни крики, ни удары, и он трогался с места, лишь учуяв корм, хотя бы это была сорная трава. Живость в нем пробуждалась только, когда он встречал ослицу — в этих случаях он проявлял необычайную прыть, скакал и выделывал такие курбеты, что несколько раз даже скидывал с себя ношу. Была у него и еще одна особенность — несмотря на почти полное отсутствие зубов, он то и дело, и на пригорках, и в низинах, накладывал кучи навоза, что вызывало к нему еще большее отвращение. Родившись в местах, где выращивали много капусты, редиски, репы, брюквы, цветной капусты, он с малолетства испускал запах, становившийся с годами все более ужасным. Идущий следом за ним был вынужден затыкать нос и плеваться. Словом, описывай его хоть в арабском, хоть во франкском стиле, ясно, что выносить общество этой твари было не меньшим испытанием, чем само путешествие.

Обойдя несколько деревень и не найдя ни в одной из них ни приюта, ни пропитания, после долгих и безуспешных торгов с покупателями, ал-Фарйак и его компаньон сочли за лучшее вернуться восвояси, не выручив ничего, но живыми и здоровыми.

Как говорится, пересохший колодец росой не наполнишь. Торговцами они оказались никудышными. Пришлось им продать свой товар за ту же цену, за которую он был куплен, чтобы не возвращаться с ним домой и не быть осыпанными градом насмешек. После чего они смогли уснуть спокойно, не заботясь о людских пересудах. Среди людей много таких, кто не купит ни одной вещи, не переворошив весь товар, не обругав продавца и не обозвав его обманщиком. Имея дело с подобными покупателями, продавец должен делать вид, что он глух, слеп, невозмутим и покладист. Ни ал-Фарйак, ни его друг такими качествами не обладали, каждый из них старался склонить чашу весов на свою сторону. Поэтому они вернулись домой с деньгами за осла и за товар и возвратили их рыночному торговцу. Он предложил им еще партию товара, но они отказались. Однако между собой договорились снова работать вдвоем, если подвернется более выгодное дело, предпочтительно, связанное с куплей-продажей. Есть люди, устроенные так, что если кто-то из них занялся делом и не добился в нем успеха, он обязательно берется за него вновь, уповая на то, что во второй раз будет удачливее и ему непременно повезет. Первую свою неудачу он списывает на случайности и на непредвиденные обстоятельства, а впредь надеется их избежать. Человек слишком уверен в себе, в своем уме и в своей проницательности. На этом многие оступались и себе же, гонясь за выгодой, причиняли вред.

8

КАРАВАН-САРАЙ, БРАТАНИЕ И ЗАСТОЛЬЕ{55}

После долгих размышлений и обсуждений ал-Фарйак и его друг решились взять в аренду караван-сарай на караванной тропе, ведущей из города ал-Ку‘айкат в город ар-Рукакат{56}. Они приобрели в кредит необходимые продукты и утварь и занялись куплей-продажей, насколько позволяли им их скромные средства. В скором времени они прославились среди проезжающих своей честностью и умеренными ценами. У них охотно останавливались все, в какую бы сторону они ни ехали, нередко даже люди известные и достойные, важные и власть имущие, словно это был не караван-сарай, а сад, в котором можно приятно провести время.

У жителей этих мест было одно свойство: не успевали они собраться где-нибудь вместе, как начинали спорить и пререкаться. Пускались в рассуждения о жизни мирской и загробной, и если один что-то утверждал, другой тут же его опровергал, если один хвалил, другой порицал и первого грубыми словами обзывал. Собравшиеся делились на группы и партии, и шум поднимался невероятный. Нередко в споре переходили на личности и на похвальбу своим происхождением и заслугами. Кто-то заявлял возражавшему ему: «Как ты смеешь мне перечить, ведь мой отец близкий человек эмира, его собеседник и компаньон, ест и пьет за его столом, он его доверенное лицо, и не проходит дня, чтобы эмир не пригласил его к себе, без его совета эмир не решает ни одного дела? А предки мои известны с древнейших времен как послы этой страны и достойные ее представители. Никому не под силу было соперничать с ними в славе, чести, благородстве и щедрости!» После чего, случалось, хватались и за палки как за самое верное средство убеждения, и даже люди кроткие уподоблялись разъяренным тиграм. Буйствовали все, и выпившие и не выпившие. Дело кончалось тем, что эмир присылал на место потасовки свою стражу, и она наводила порядок. Но не дай Бог никому во время драки упомянуть имя эмира. Этого он не простил бы. Что касается серьезных побоищ, то если их зачинщику удавалось скрыться от возмездия, хватали кого-то из его родственников или соседей, забирали скот или имущество, вырубали сад, сжигали дом.

Но в нашей компании до серьезных побоищ дело не доходило. Ал-Фарйак и его друг умело выступали в роли миротворцев, что и привлекало к ним посетителей. Частенько у них ночевали отцы со своими семействами, они выпивали, пели песни, лица у них багровели, чалмы сползали с голов, и тогда жены начинали ссориться с мужьями.

Но нрав у женщин таков, что, если они видят, как кто-то или что-то отвлекает от них супруга, они пускаются на хитрости. Если это привлекательная женщина, то стараются быть привлекательней ее и пускают в ход все средства обольщения, чтобы взять над ней верх. Если же речь идет о дурной привычке, то борются с ней и прибегают к разным уловкам, чтобы отвадить от нее супруга.

В этой стране женщина не вступает в открытую борьбу с мужем, даже если замышляет ему изменить или найти себе другого мужа. Женщины воспитаны в любви к своему отцу и в повиновении будущему супругу. И вся их борьба сводится к укорам — укорять так приятно. Неслыханное дело, чтобы хоть одна жена обратилась с жалобой на мужа к шариатскому судье, эмиру или митрополиту. А ведь многие из этих лиц с удовольствием поучаствовали бы в таком разбирательстве, чтобы потом гордиться своей справедливостью и беспристрастностью, либо из каких-то других побуждений.

Женщин, эти благословенные создания, отличает чистота помыслов, искренняя вера и привязанность к мужчинам — мы не имеем в виду ничего дурного. Женщина, будь она замужняя или разведенная, сидя рядом с мужчиной, берет его за руку, кладет руку ему на плечо, склоняет голову ему на грудь, улыбается ему, развлекает его разговором, угощает его тем, до чего дотягивается ее рука. И делает это без всякой задней мысли, с искренним к нему расположением.

А лучшие их качества — глупость и наивность — это куда как лучше строптивости и хитрости, конечно, если речь не идет о вещах, порочащих честь и достоинство. В серьезных делах глупость себя не оправдывает. Так, к примеру, они любят выставлять напоказ свою грудь, но при этом с юных лет ничем ее не поддерживают, поэтому у большинства из них груди обвислые. К тому же они считают, что долгое кормление младенца грудью идет на пользу его здоровью, и кормят его целых два года, а то и дольше. Их любовь к своим детям и забота о них не поддаются описанию. Я знаю некоторых девушек, которые в день своей свадьбы, расставаясь с отцами, матерями и братьями-сестрами, плакали, словно на похоронах.

А разговоры о том, что мужья едят отдельно от жен, не имеют под собой никакого основания. Это происходит лишь в тех случаях, когда мужчина принимает гостя не из родственников, и тут, даже если мужчина предложит жене сесть за стол с незнакомым человеком, она откажется, сочтя это для себя унизительным. Короче говоря, женщин не в чем упрекнуть, кроме как в невежестве, но в этом нет их вины. У франков невежественные женщины хитры и коварны и уже потому заслуживают порицания. Мне было бы очень грустно узнать, что нашим милым женщинам наскучили их добродетели и они изменили свой нрав. В таком случае мне пришлось бы отказаться от похвал, которые я им воздал, либо разрешить читателю написать на полях этой книги слова «Ложь, ложь, ложь!» или два следующих бейта:

Если у женщины выбор есть, она всегда склоняется к наслаждению. Разве может она юноше верный путь указать и дать разумные наставления?

Либо эти два:

Обойди ты всю землю вдоль или поперек, всюду женщин найдешь, честью торгующих, как товаром. Не рукой заключают сделку они, а ногой, и любой судья ее подписью заверяет.

Либо то, что сказал Ди‘бил{57}:

Не теряй надежды, услышав от женщины грубый ответ, хотя он и ранит. На милость гнев она сменит и, поупрямившись вдоволь, податливей станет.

Знай, что в стране, где беспрепятственно торгуют женской честью, платя разве что налог казне на строительство храмов, где не вспоминают слов сказавшего: «Накормите сирот…», женщин редко воспевают в стихах. Здешним мужчинам не приходит на ум, что созерцание прекрасного лица развеивает заботы и прогоняет тревоги, снимает тяжесть с души и облегчает скорби, утешает сердце и очищает кровь.

Здешний мужчина, выходя из дома, знает, что его овечка покорно ожидает его за закрытой дверью, и ему не нужно жаловаться, упрекать и постоянно быть с ней рядом. И ни к чему ему такие стихи: «Я изнемог от бессонных ночей, исхудал и зачах от любви». В странах, где торговля любовью запрещена, существует поэзия, превозносящая женщин сверх всякой меры, и в стихах древних франкских поэтов ты найдешь такие же откровенные строки, как и в книгах арабов тех времен, когда подобная торговля была запретной. По мере распространения торговли их становилось все меньше. В наших же горах нет ни торговли, ни откровенных стихов. Об ал-Фарйаке рассказывают, что он страстно полюбил одну из тех женщин, что посещали его, и наслаждался лишь тем, что целовал ее ноги, а утром говорил своему другу:

Целовать ее ногу приятней стократ, чем руку эмира или священника. Ножки ее вызывают восторг, каждая волосинка на них драгоценна.

9

РАЗГОВОРЫ И СПОРЫ В КАРАВАН-САРАЕ

Тут самое время вспомнить один случай, произошедший в караван-сарае. Как-то у нас компания завсегдатаев собралась и выпивать принялась. Бокал за бокалом, все развеселились. Один — самый красноречивый и спорщик заядлый — задал присутствующим вопрос: «Кого из людей вам знакомых можно назвать самым благополучным и жизнью довольным?» Другой — с бокалом в руке — ответил: «Того, кто, подобно нам, сидит за столом с полным бокалом». Первый с ним не согласился и возразил: «Такое положение не может длиться долго и полной радости не приносит, это в жизни лишь краткий миг. К тому же известно, что пристрастие к вину аппетита лишает и здоровью вредит. Ведь человек пить привыкает, когда его беды одолевают».

Еще один сказал: «Лучше всех живется эмиру — он сидит на своей тахте в окружении родичей и свиты, и всего у него вдоволь — ему не нужно работать в поте лица своего. Приходя в свой гарем, он спит с самой желанной женщиной на самой мягкой постели. Недаром говорится: Мягкое на мягком — что может быть приятней! Ест он до отвала, одевается в мягкие одежды, все приказы его выполняются, и подданные ему беспрекословно подчиняются».

Один из присутствующих возразил: «Дело обстоит совсем не так, нет правды в твоих словах. Эмир, даже уединяясь с женщиной, озабочен и душой неспокоен, он не перестает думать, не раскрадывают ли его капиталы, не обманывают ли его те, кому он дела свои доверяет. Родня кормится за его счет и его же ругает, он близких своих опекает, а они ему изменяют, он щедро их одаряет, а они его в скупости обвиняют. За каждым шагом его они наблюдают и каждый поступок его осуждают. Он хотел бы поехать куда-нибудь, но такой возможности не имеет, мечтает на мир поглядеть, а вынужден сидеть дома. Он завидует тому, кто бродит по земле безо всякой цели, и считает счастливчиком сбившегося с пути».

Встал с места еще один несогласный и сказал: «Послушайте, люди разумные, самое счастливое создание Творца — это монах, читающий Книгу в своей келье и свободный от монастырских работ. Он ест то, что ему жертвуют люди, и щедро расплачивается с ними молитвами, заменяя им светильник в ночи. Он также ездит на их верховых лошадях, то есть, как говорится, ест, пьет и ноги не бьет — а что еще нужно для счастья? После всего этого какое ему дело до того, гибнет мир или процветает, вымирают люди или плодятся».

Один из разумных возразил: «Нет смысла в твоих словах. Этот монах и подобные ему, видя, как люди трудятся, не покладая рук, и работают усердно, сочтет унижением для себя жить за их счет, отдыхать и ничем им не помогать, когда они от усталости с ног валятся. Напротив, если он чист душой, честен в своих помыслах и поступках, благороден в своих стремлениях, он захочет помощь им оказать, а не принимать от них подношения. Тем более, если тяжкая жизнь мужчин и их жен и детей вызывает в его сердце тоску и сожаления, если, живя одиноко в своей келье, он видит, что жир, который он накопил, никому не приносит избавления, что те, кому на долю выпали тяжкие труды и болезни, голод и лишения, более заслуживают вознаграждения, нежели не ведающие таких мук Господни творения».

Один из одобривших эти слова сказал: «Я поддерживаю твое мнение, это истина неоспоримая — такого монаха и подобных ему нельзя причислить к счастливым.

Мне кажется, самый благополучный на свете — купец, который сидит в своей лавке несколько часов в день и своими лживыми клятвами и уверениями за час столько выручает, что ему на месяц хватает. Уговорами он залежалый товар сбывает и негодный в ходкий превращает. А вечером, возвратясь домой, находит к услугам своим девушек молодых и вырученное за день тратит на них».

Кто-то с этими словами не согласился и сказал: «Торговля дело ненадежное, и купцу всегда приходится быть осторожным. А если он в далекие края торговать отправляется, то всегда опасностям подвергается и рискует не только без прибыли, но и без товара остаться. Тут уж ему не до развлечений — лишь бы оправиться от огорчений. Если вдруг в море ветер сильный задует, он все приобретенное для покупателей и постоянных клиентов потерять рискует. И каждое утро получения недобрых вестей с тревогой ожидает — о всяких запретах, о застое на рынках, о грозящих ему больших и малых убытках. Он начеку всегда должен быть и постоянно за делами следить».

Один из слушателей правоту говорящего признал и сказал: «Я бы заниматься торговлей не стал, даже если бы по сто динаров в день выручал. Профессия эта сплошные разговоры и уговоры, хитрости и споры, заверения и опровержения, не говоря уже о том, что торговец в своей лавке четверть жизни проводит и не знает, что в это время в доме его происходит: быть может, там уже соперник объявился, и пока он с покупателем торгуется, обхаживает его и улещает, вокруг его шеи петля затягивается, в его собственном гнезде измена вызревает.

Думаю, что более всех радоваться жизни и благословлять свой труд может землепашец, который работает с пользой для себя и для других, возделывая землю. Он сохраняет здоровье тела и кормит своих детей, а это главное в жизни. Жена ему помогает и постоянно рядом с ним в трудах и на отдыхе. Если он заболевает, она ухаживает за ним и в поле его заменяет, а когда он уезжает, верность ему хранит и ночи не спит — его возвращения ожидает. Поэтому он с удовольствием свою пищу вкушает и сон ему радость доставляет. Нельзя не признать, что у тех, кто трудится усердно, дети здоровее и умнее, чем у живущих в роскоши и в неге. А все потому, что они спят, когда сон их свалит, едят и пьют, когда их голод и жажда одолевают».

Один из рядом сидевших ответил: «Это твоя точка зрения. Но ты видишь картину лишь с одной стороны, не замечая многих других. У землепашца не только тело натружено, но и забот полон рот, он все время волнуется и в плену у страхов живет. Он раб природы и тех, кто им управляет: не дай Бог, буря нагрянет и плоды, им взращенные, с деревьев сорвет, либо дожди непрерывные или засуха весь его урожай погубят. Или вдруг тот, кто правит деревней его, умрет, и он боится, что торговля тогда замрет и весь урожай сгниет. Такие мысли его одолевают, и он своих родных и близких нагими и босыми представляет, несчастными, беспомощными и всеми брошенными. К тому же он не может сыну своему желаемое образование дать или уехать из деревни, в которой живет, где он родился и где умрет, которая ему и приют, и тюрьма. В то же время его религиозный пастырь с него глаз не спускает, и все, кто над ним — богатые и власть имущие, его обирают. Едва он с одним рассчитается, как в силках у другого оказывается, только одно зло его миновало, как другое, еще большее наваливается. И он, невежественный и всеми заботами обремененный, ни себе, ни своей семье нигде спасения не находит. Даже если и придумает какой-то выход, он должен получить согласие своего духовного владыки и своего эмира, иначе не избежать ему кары с их стороны — нос разобьют, а то и шею свернут. И тут же все друзья его превратятся в заклятых врагов, а он останется пленником принуждения и заложником смирения».

Один приятель его поддержал: «Да, ты все правильно сказал, воистину, нет худшего унижения, чем принуждение. Поразмыслив хорошенько и сравнив все высказанные мнения, я пришел к убеждению, что счастливее всех тот, кого Господь и деньгами и разумом наделил, и все дороги перед ним открыл. Он может путешествовать по далеким странам, видеть жизнь тех, кто их населяет, каждый день ему новые знания приносит, и повсюду он новую родину и новых братьев обретает».

Но другой возразил: «Я внимательно выслушал твое мнение, и считаю его ошибкой и заблуждением. Ты от цели уклонился и с верного пути сбился. Разве решившийся на путешествие не сталкивается с неприятностями и не подвергается опасностям? Он может стать жертвой болезней, смены климата, непривычных условий. Он бывает вынужден есть то, что ему не годится, и пить то, что ему повредит, и все это потерей здоровья ему грозит.

Взгляни на этих франков, которые приезжают в нашу страну, как расстраивает их отсутствие свинины, черепахового мяса, кроликов и тому подобного! Ведь они, как сами они утверждают, свиной жир и кровь в любое блюдо добавляют. А из мяса черепахи лекарство от всех болезней изготовляют. Еще они нас за то порицают, что мы молоко водой не разбавляем, что хлеб у нас соленый, а еда безвкусная, что к воде извести не примешиваем, а вино растительными соками не подкрашиваем, и что, забивая животных, едим их мясо со свежей кровью, в то время как они животных душат и выдерживают мясо охлажденным. Действительно, климат у нас сухой, дожди выпадают редко, небо безоблачно, а земля не удобрена ни пометом, ни навозом, ни другими нечистотами, и наши овощи и фрукты не приобретают их вкуса, а наша зима не длится две трети года, и летом не слышно раскатов грома.

Франк, приезжающий сюда изучать наш язык и проживший среди нас десять лет, возвращается к себе невежда-невеждой. Он приписывает это воздействию климата, от которого он якобы страдал либо лихорадкой и грудной жабой, либо хроническим поносом и кашлем. Но человек, живущий среди людей, язык которых он не освоил, не может узнать их обычаи и нравы, он смотрит на них снаружи, не заглядывая в их души, он их видит, но не знает, слышит их слова, но смысла их не понимает. Приезжий обязательно должен иметь при себе переводчика и полагаться на него в каждом разговоре и в каждом деле. Бывает, что он переводчику не доверяет, в неточном переводе подозревает. Но если попытается без него обойтись, в трудное положение попадает — живя среди людей, одиноким и покинутым себя ощущает. Начинает тосковать по своим родным, от тоски заболевает, как быть ему дальше — не знает, словно в заколдованном круге пребывает. Путешествовать хорошо, если рядом с тобой друг решительный и надежный, если вы оба владеете несколькими языками, а сердца ваши свободны от тоски по где-то оставленной любви, и взгляды на жизнь совпадают. Только в этом случае полученные впечатления не вызовут споров, и путешествие обоим доставит удовольствие».

Один из присутствующих, самый неблагоразумный и не обладающий никакими заслугами, но большой шутник, сказал: «О люди, дайте мне слово сказать, и не надо меня упрекать. Счастливее всех людей и благополучней красивая блудница, открывающая свою дверь всякому, кто в нее постучится, и допускающая до себя любого, кто ею соблазнится. Она получает от клиента любезный разговор и деньги и платит ему своей любовью, отчего его унижение кажется ему достижением. А если ей удается обзавестись кругом постоянных клиентов, то их щедрые подношения служат ей лучшим обеспечением, и ей уже не приходится искать заработка на улице, подвергаться угрозам и оскорблениям. Состарившись, она живет на свои накопления и скромностью искупает былые прегрешения, а люди хвалят ее за искреннее раскаяние и за достойное поведение. Человеку свойственно прошлое забывать, его интересует, не кем ты был, а кто ты сейчас. Особенно, если в настоящее время он от тебя выгоду имеет и на еще большую рассчитывает. Религиозным владыкам, к примеру, достаточно от такой дамы дары обильные получать и непрестанным молитвам ее внимать, чтобы повсюду ее восхвалять и былые разврат и беспутство ей прощать. За каждый подарок они за нее молятся, и за каждое приглашение благодарят. Если кто-то из вас мне не верит, пусть спросит свою жену и пусть не дает волю гневу своему пока я не представлю ему доказательств тех, кто жил тогда и еще существует в этом или в том мирах».

Выслушав этот рассказ и уразумев его смысл, вся компания расхохоталась и решила, что отвечать на подобное злословие и обсуждать его не стоит, лучше не придавать ему значения. Оратору сказали: «Тьфу на твой рассказ, сплошное бесстыдство! Если бы хоть горстка людей с тобой согласилась, то весь мир бы развратился, в публичный дом превратился и не осталось бы в нем благочестия ни на гран. А виной всему этот стакан, который здравого ума тебя лишил и гнилую сущность твою раскрыл. Если ты пить бросишь, то, возможно, разум вновь обретешь и сам поймешь, какую чушь несусветную несешь». Тот, к кому были обращены эти слова, счел за лучшее промолчать, ничего не отвечать и спор не продолжать. Большинство всегда одного одолеет, даже если он прав, а остальные заблуждаются. Он обвинений их испугался и упреки их проглотил. Компания разошлась, так и не договорившись о том, кто же самый счастливый и кому лучше всех живется на земле. В каждой профессии они увидели ее трудности, в каждом положении — его неудобства, в каждом удовольствии — то, что его отравляет. И у них не хватило времени обсудить жизнь человеческую со всех сторон. Как не хватило этой главы, чтобы привести в ней все, что было по этому поводу сказано и о чем умолчано. Удовлетворись же, читатель, этим и продолжай вместе со мной следить за историей моего героя, от которой я отвлекся. Мир тебе!

10

РАССЕРЖЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ И ВОНЗАЮЩИЕСЯ КОГТИ

Садж‘{58} для сочинителя все равно, что деревянная нога для пешехода. Я не должен им злоупотреблять, чтобы не быть скованным в способах выражения своей мысли, иначе моя деревянная нога заведет меня в безвыходный тупик. Писать садж‘ем труднее, чем писать стихи. Бейты касыды не так ограничивают свободу автора, как строки рифмованной прозы. Часто автор видит, как рифма уводит его в сторону от поставленной цели. А наша цель здесь сделать наш рассказ понятным и приятным для любого читателя. Любителям же рифмованной, украшенной, изобилующей метафорами и иносказаниями прозы лучше обратиться к макамам ал-Харири{59} или к мудрым высказываниям аз-Замахшари{60}.

Что же до нашего друга ал-Фарйака, то какое-то время он жил так, как мы это описали, а потом поссорился со своим дедом и был вынужден оставить прежние занятия и искать себе других заработков.

Довелось ему быть учителем дочери одного эмира, девицы красивой, обладавшей стройным станом и глазками с поволокой. Это не значит, что она выглядела сонной и не замечала, что кому-то нравится. Я хочу сказать, что при всей ее свежести и нежности взгляд у нее был усталый, но и это слово не передает того, что я имею в виду, точнее сказать, взгляд у нее был томный. А томность мне не нравится, за ней скрываются сухость, равнодушие, порочность и другие качества, упоминать о которых воспитанный человек постесняется. Короче говоря, она глядела из-под прикрытых век. Но и это не совсем точно — не знаю, как донести до читателя мою мысль. Быть может, вернее всего сказать, что глаза ее метали стрелы. И ее юный возраст не был тому помехой. Ведь сердце откликается на призывы и многоопытной женщины, и многообещающей юницы. Не каждое влечение ведет к прелюбодеянию. Известно, что у некоторых людей чувства пробуждали следы жилища любимой, сохранившиеся в пустыне{61}. Другие же влюблялись, увидев окрашенную хной ладонь или прядь волос, платье, шаровары, шнурок или еще что-нибудь в этом роде. Я знал одного, который любил кошку женщины, играл с нею, и ему казалось, что он играет с самой женщиной. Кошка часто вонзала в него свои когти и царапала его до крови, а он наслаждался болью, то ли считая, что любви без мучений не бывает, то ли зная, что женщина, которую ласкают, тоже когти во влюбленного вонзает, раня его либо физически, либо морально. Одного влюбленного спросили, чем ему платили за его любовь, и он ответил: Я радовался ветерку, если он доносил до меня запах любимой, даже неприятный.

Вот так-то. А в этой стране большинство людей любит именно таким образом. Влюбленный счастлив получить от любимой платок, цветок, послание, а особенно, прядь волос — он ее нюхает, целует, прижимает к груди, как об этом говорится в стихах:

Стихи и волосы — залог любви, сокровище, которое хранят. Стихи и волосы — мечта о том, кто далеко, кого не видит взгляд.

Если мне скажут, что отношение к этим вещам диктуется желанием соединиться с той, которая их подарила, я отвечу: А разве не может человек полюбить юную девочку и ждать, когда она вырастет? Ведь надежда украшает жизнь! Надежда слаще, чем обретение. Люди знающие говорят, что человека, которого Господь по причине, известной лишь Ему, лишил красоты, Он наделяет тонкостью ума, проницательностью, силой воображения и интуицией. Такой человек чаще влюбляется, и его влекут к себе красивые женщины, потому что чем недоступнее предмет желаний, тем он дороже и привлекательней. Я говорю все это к тому, что ал-Фарйак с детства знал, что он некрасив, и с юности преклонялся перед красавицами и предпочитал их всем остальным. Некрасивому простительно любить красивых. Как сказал поэт:

Мне говорили: Некрасивый, как смеешь ты красавицу столь дивную любить? Я отвечал: Ужель я не поэт? Ужель я не сумею такую антитезу расцветить?

Еще говорят, или я скажу за них: Любовь юной девушки может быть большой, как любовь взрослой женщины может быть маленькой. Девочка, не вошедшая в разум, отдается любви беззаветно. Она подобна ребенку, не могущему оторваться от любимой игрушки или забавы, которая увлекает ее сильнее всего на свете. Конечно, взрослая женщина более способна оценить преимущества наличия у нее возлюбленного, и поэтому более дорожит им и крепче за него держится. Но самолюбие, сила характера, благоразумие удерживают ее от того, чтобы безоглядно отдаться страсти, и женщина в своих отношениях с мужчиной ведет себя осторожно, делает шаг то вперед, то назад. Девочка же, если полюбила, ни о чем не задумывается.

Когда я решился написать книгу, я дал себе обет изложить в ней все мысли, которые пришли мне на ум, будь они правильные или неправильные. Я думаю, что мои неправильные мысли кому-то другому покажутся правильными и наоборот. Ты можешь соглашаться со мной или не соглашаться, но сейчас не время упрямиться и спорить.

Итак, ал-Фарйак обучал свою маленькую госпожу и старался завоевать ее расположение, закрывая глаза на допускаемые ею ошибки и не считая возможным даже возражать такой красавице. Она не слишком преуспевала в науках, зато он все более терял рассудок. Как говорится:

Пленил мне сердце тот, кому даю уроки, и я без меры к словам ревную, К тем, что из уст его выходят и, выходя, уста целуют.

Слава Богу, в арабском языке отсутствует такой мягкий губной звук, как существующий в персидском и во французском звук «п», иначе ревность, испытываемая нашим другом, могла бы достичь опасной грани и перерасти в безумие. Ревность и безумие, как утверждают старики, искушенные во всем, что касается брака, имеют один источник. (Тут есть одна тонкость: какому-то грубияну, не жаловавшему женщин, не нравилось употребление женского рода в любовной поэзии, и он переделал его на мужской{62}. Другие же стали ему подражать. Подражает и ал-Фарйак, говоря «тот, кому даю уроки».) А если бы этот мягкий женственный звук, присутствующий во французском и в итальянском языках, существовал бы и в нашем, арабском, то слагающий любовные стихи не мог бы уклониться от употребления женского рода{63}.

Что касается обучения женщин нашей страны чтению и письму, то, на мой взгляд, это дело похвальное при условии соблюдения некоторых правил. Для чтения следует выбирать книги, способствующие исправлению нравственности и повышению грамотности. Приобщение к науке отвлекает женщину от плетения козней и изобретения хитростей, о чем речь пойдет ниже. Замужним не мешало бы прочесть эту мою книгу и другие, ей подобные. Ведь и в еде существуют блюда, дозволенные только замужним женщинам, то же самое и в словесности. Нельзя отрицать, что арабский язык способен завлечь в ловушку, ибо в нем существуют дразнящие и возбуждающие страсти слова и выражения, которых нет в других языках.

У Ибн Малика{64}, к примеру, в его «Комментарии к ал-Машарик» говорится, что существует восемь стадий любви: начальная — истихсан, когда кто-то нравится, притягивает к себе взгляд и слух; она переходит в мысленную — тафкир, когда этот кто-то постоянно присутствует в мыслях; потом возникает влечение (майл) к понравившемуся (понравившейся); влечение перерастает в любовь (махабба), то есть в душевное согласие, из которого рождается сердечная близость и полная открытость друг другу; далее — пылкая и постоянная любовь (хава); усиливаясь, она становится страстью (‘ишк), когда все помыслы влюбленного сосредоточены на любимой; далее страсть возрастает до безрассудства (татаййум), когда влюбленный не может ни на мгновение расстаться с любимой; и наконец превращается в безумие (валах), выходящее за всякие пределы, когда влюбленный уже не отдает себе отчета в том, что он говорит и куда идет, и никакие врачи не в состоянии его излечить.

Я бы добавил к этому еще сабаба — нежную любовь, гарам — всепоглощающую любовь, хийам — безумную любовь, джава — тайную страсть, шавк — мучительную страсть, тавакан (имеет то же значение, что и шавк), ваджд — обретение любви, калаф — подчинение любви, шагаф — всепроникающую любовь, то есть любовь всеми фибрами души и сердца, и тадлих — любовь до потери памяти. Эти слова позволят тебе прочувствовать одну за другой все стадии возрастающей любви. Тогда как в языках других народов существует только одно слово — любовь, которое применяется по отношению и к Творцу, и к Его творениям.

На мой взгляд, многие качества, похвальные в мужчинах, не являются таковыми для женщин, щедрость, например. Щедрость мужчины искупает все его недостатки, но щедрость женщины непростительна. Сюда же следует отнести и такие качества, как хитрость, хвастливость, геройство, храбрость, доблесть, твердость, грубость, стремление к высоким постам, к трудным делам, к дальним путешествиям, к недостижимым целям, ко всяким крайностям и ко всему, выходящему за рамки разумного. В доказательство можно привести их склонность к поклонению и к суевериям. В этом они настоящие сумасбродки, совсем теряют разум — верят в чудеса, в видения, в сны, в общение с ангелами, в обращенные к ним голоса, в возможность воскрешения умерших молитвами. Они могут убить свое новорожденное дитя, желая, чтобы оно непременно попало в рай, пока оно невинно. Родив близнецов, утверждают, что они родились без отца. А та, которая полюбила, покидает отца и мать, произведших ее на свет и воспитавших ее, и устремляется вслед за мужчиной, о котором ей не известно ничего, кроме его мужского пола. Короче, во всех своих поступках и увлечениях женщины заходят гораздо дальше мужчин.

Куда может завести их любовь к чтению, не знаю. На усердное чтение женщин подвигает уверенность в том, что они более, чем мужчины, склонны к тому, что доставляет удовольствие. И чем сильнее эта склонность, тем дальше они заходят в своих удовольствиях, в том числе случайно, при неожиданных обстоятельствах или непроизвольно, под влиянием момента. Мы имеем в виду разговоры, смех, молитвы, жестикуляцию. Если иногда они бывают сдержанными в этом отношении, то порой увлекаются сверх всякой меры.

Возможно, женщин обидят эти мои слова, если они услышат их в присутствии мужчин. Но я абсолютно уверен, что, прикрываясь рукавом, они будут смеяться и одобрят их, подумают, что я в какой-то момент был женщиной и выведал все их секреты, а потом Всевышний — хвала Ему — превратил меня в мужчину. Или, что я узнал их от Хинд, Су‘ад, Зайнаб и Маййи, когда был совсем юным и воспевал их в лживых стихах, утверждая, что от любви к ним лишился сна, потерял рассудок и сердце мое разбито.

Разумеется, сердце мое не разбито, а если бы однажды оно разбилось, то уже никогда бы не склеилось, потому что, когда его заполоняли заботы и печали, ни одного человека в моей стране это не волновало. А я горевал оттого, что не находил нужных слов для выражения смыслов, и пытался изобрести нечто такое, чего никто до меня еще не изобретал. Я думал, что это будет важно для человечества так же, как те изобретения, которыми сегодня гордится наш век. Я проводил ночи в тоске и отчаянии, моля Бога о помощи. Я не беседовал с Хинд, а все, что узнал, я узнал из праведных снов, ибо полагался на Господа и был всецело предан Ему. А если женщины мне не поверят, то пусть они проведут ночь или две, молясь так же усердно, как я, и я уверен, что Господь ниспошлет им праведные сны и посвятит их в дела мужчин.

11

О ДЛИННОМ И ШИРОКОМ

А сейчас вернемся к ал-Фарйаку, который тоже вернулся к своей профессии, а именно — к переписыванию рукописей, хотя ему вовсе этого не хотелось. Случилось так, что двое юношей из эмирских детей пожелали учить грамматику у одного известного грамматиста, и ал-Фарйак присутствовал на уроках, склонившись над своей рукописью. Один из учеников медленно соображал, но быстро отвечал — он зевал, потягивался, иногда говорил правильно, иногда ошибался, то дремал, то просыпался, то чихал, то тихо газы пускал. А если ему казалось, что он в вопросе разобрался, то с довольным видом подмышки чесал, а потом принимался буянить и громко кричал: «Пропади они пропадом, глупцы и тупицы, отчего все люди не учат грамматику, ведь это проще, чем почесать задницу? Клянусь, если бы все науки были таковы, я бы досконально их изучил и ничего не упустил. Я слышал, что грамматика — это ключ ко всем наукам и самая простая из них, а остальные намного труднее». Учитель ему возражал: «Не говори так, грамматика — фундамент всех наук, и любая наука может строиться только на ее основе. Разве ты не видишь, что жители нашей страны изучают одну только грамматику, не испытывая к другим наукам никакого интереса? Они считают, что одолевший грамматику способен постичь все сущее в мире. Поэтому и ученые пишут труды лишь о грамматике, а спорят только о том, какой из ее разделов важнее и как следует толковать неясные места. Расходятся также в оценке примеров, приводимых грамматистами: одни считают их надуманными, другие — редко встречающимися, но все согласны в том, что ученый может называться ученым лишь в том случае, если он силен в грамматике, изучил все ее тонкости и приводимый им пример отвечает всем правилам. Например, если ты говоришь «Зайд ударил ‘Амра», не указав, что первое имя стоит в именительном падеже, а второе — в винительном, то удар не будет иметь места, и данному сообщению нельзя будет доверять. То есть достоверность глагола «ударить» определяется именительным падежом Зайда. А все языки, в которых отсутствуют морфологические признаки именительного падежа, совершенно бесполезны. Люди, на них общающиеся, понимают друг друга по привычке или по договоренности. И нельзя верить ни их книгам, хотя бы и многочисленным, ни их наукам, хотя бы и доказательным. Изучая грамматику, я пролил немало пота и частенько ломал голову, пытаясь разобраться в связях между словами, не спал ночами, проясняя темноту смысла, но все же это принесло мне огромную пользу, и я навсегда преисполнился благодарности к дочери Абу-л-Асвада ад-Ду’али{65} — именно благодаря ей он сделал свои открытия. (Добавлю к этому, что и все другие открытия были сделаны благодаря женщинам.)».

Ученик спросил: «В чем же польза, учитель?». Тот ответил: «Я часто испытывал сомнения по поводу бессмертия души и склонялся к точке зрения философов, утверждавших, что все, имеющее начало, имеет и свой конец. А когда убедился, что грамматика, у которой есть начало, не имеет конца, сравнил ее с душой, и сомнения мои, слава Богу, рассеялись. В трудности с грамматикой могут сравниться, или даже превзойти ее, только наука о значениях и ясном выражении».

Ученик сказал: «Я никогда не слышал о такой науке». Учитель ответил: «А я слышал и знаю все понятия, которые она в себя включает: иносказания, намеки, метафоры, метонимии, игра слов, ритмико-синтаксический параллелизм и сотни других понятий — подробное объяснение всего заняло бы слишком много времени. На изучение одних только метафор человек может потратить целую жизнь, и все равно умрет невеждой. Или, читая книгу или книги, забудет то, что узнал, начиная чтение. При этом изобретший эту великую науку не был султаном и не мог заставить всех людей изучать ее и соблюдать ее правила. Он был беден, но отдался науке всецело, и Господь сподобил его заложить ее основы: стоило ему увидеть что-то, как ему сразу приходил на ум вопрос: как следует к этому подойти? Увидев, например, восходящее солнце, он спрашивал себя: как следует понимать здесь слово восход — буквально или метафорически? И если это метафора, то какая — конвенциональная или же основанная на общепринятом в языке выражении? А когда он видел весной молодую зелень, задумывался, как квалифицировать выражение «одарила нас весна молодой зеленью»? Правильно ли приписывать это весне, ведь весна есть следствие вращения земли вокруг солнца, значит, и молодая зелень появляется по той же причине? Нет сомнения в том, что землю вращает Господь Великий и Могучий. Следовательно, выражение «одарила нас весна зеленью» — двойная метафора, потому что причина весны — вращение земли, а причина вращения земли — законы, установленные Творцом всего сущего. То же самое можно сказать и о выражениях «корабль плывет под парусами» или «кобыла скачет»{66}. Бывают метафоры и тройные, и четверные, и такие, количество степеней которых больше числа ступенек у лестницы, ведущей на минарет. Они могут иметь форму петли, винта, спирали или еще чего-нибудь.

Основоположник грамматики не переставал размышлять надо всем этим до конца своей жизни, и осталось еще много вопросов, которые он не успел разрешить. Его преемник, столь же увлеченный этой наукой, многое почерпнул из его наследия и продолжил его исследования, в чем-то соглашаясь, а в чем-то споря с ним. После его смерти пришел следующий, который какие-то взгляды предшественников примирил, а с некоторыми не согласился. Он умер, не завершив того, что намеревался сделать, а его место занял другой, продолживший их дело.

Еще один пример: «Двери критики остаются открытыми до наших дней». Кто-то скажет, что это выражение относится ко вторичным метафорам, а кто-то назовет его «предложительной» метафорой. Один ученый сказал, что метафоры подразделяются на высказанные и подразумеваемые, высказанные — на безусловные и возможные, безусловные — на воображаемые и действительные, или же — на первичные и производные, либо — на абстрактные и допустимые. А другой считал, что последние тоже делятся на подвиды [...]{67} И так далее.

А в предисловии к книге непременно должны быть собраны все эти виды иносказаний, а также приведены антитезы, то есть если в одном абзаце присутствует слово «поднялся», то в следующем обязательно должно присутствовать слово «опустился», если автор сказал «еда», то тут же должен сказать «отрыжка». Короче говоря, предисловие должно быть как можно более витиеватым, а если оно не таково, следовательно, книга никуда не годится и не заслуживает чтения».

Ученик при этих словах побледнел и воскликнул: «Неужели грамматисты тоже умирали, не установив всех правил этой науки? Неужели, выучив грамматику с тобой, я буду доучивать ее с другим учителем? И разве грамматика не единая наука, и ученик в каждой стране, которую он посетит, должен изучать грамматику ее жителей?» Шейх сказал: На первый вопрос отвечу: то, что происходило с учеными, занимавшимися риторикой, происходило и с грамматистами. Как сказал ал-Фарра’{68}: Я умираю, еще многое не досказав по поводу частицы «чтобы». Сибавайхи умер, не успев решить все вопросы относительно того, когда писать инна, а когда анна{69}. Ал-Киса’и смерть помешала довести до конца изучение функций союза фа’ — соединительной, каузативной, разъяснительной, разделительной или выражающей последовательность действий двух глаголов{70}. Ал-Йазиди умер от страшных головных болей, обдумывая функции союза вав — соединительную, разделительную, восстановительную, выражающую клятву, дополняющую и отрицающую{71}. Аз-Замахшари умер, терзаемый мыслями о функциях частицы лам, могущей обозначать усиление и подтверждение, принадлежность, причинность, отрицание и другое{72}. А ал-Асма‘и{73} умер от нарыва на шее, вызванного его стараниями обосновать правописание хамзы.

Короче говоря, чтобы досконально изучить один из этих союзов или одну из этих частиц, ученый должен целиком сосредоточиться на этом вопросе, забыв обо всех других делах и заботах, должен знать все, что написано о них, и быть в курсе всех споров вокруг них. Существует пословица: Отдайся науке целиком, и она отдаст тебе часть себя. Это как раз относится к грамматике. На второй же твой вопрос — следует ли изучать грамматику по другим книгам, отвечу: нет. Все жители нашей страны изучают грамматику исключительно по той книге, по которой изучаешь ее ты. Но мало кто ее читает и понимает, тем более соблюдает при письме изложенные в ней правила. На третий вопрос скажу следующее: ни к чему изучать грамматику в каждой стране{74}, которую посетишь. Но возможно, приехав в какую-то страну, ты встретишь людей, критикующих твое произношение, утверждающих, к примеру, что в данном случае следует произносить не «в», а «ф» или «б». Это может унизить тебя в их глазах. Где-то я вычитал историю о том, как один ученый пришел навестить своего больного коллегу и увидел у него в тетради неправильно написанное слово. Он тут же покинул больного, сказав пришедшему вместе с ним: Напрасно мы к нему приходили.

В этом кроется причина того, что в наше время мало сочиняют. Сочинитель в подобной ситуации подвергает себя опасности стать объектом критики, поношений и насмешек. Если книга не содержит в себе всевозможных стилистических украшений и лингвистических тонкостей, люди не видят в ней ничего мудрого и полезного и смотрят на нее, как хорошо одетый человек на нищего оборванца — не вникая глубоко в содержание, оценивают «по одежке». И слава Богу, что в нашей стране сегодня мало сочинителей. Если бы их было больше, то возросло бы и число критиков, обвиняющих их в ошибках, усилились бы взаимная рознь и вражда. Сегодня же дело ограничивается вставками в послания и в другие подобного рода сочинения нескольких написанных высоким слогом выражений вроде «Мир вам и уважение!» или «Блистательный и великолепный», или «Да облегчится бремя забот ваших!». Что же до современной поэзии, то она сводится к похвалам благородства и храбрости восхваляемого или к описанию тонкой талии женщины, ее тяжелых бедер и подведенных сурьмой глаз. А поставивший себе целью сочинить настоящую касыду{75}, большую часть бейтов отводит мотивам любви, воспевания женщины, упрекам и жалобам, а остальные — восхвалениям».

После этих разъяснений способный ученик продолжил чтение грамматики под руководством своего ученого шейха и дошел до раздела о субъекте действия (фа‘ил) и объекте действия (маф‘ул). Тут он стал протестовать против того, что субъект действия является поднятым (марфу‘), а объект действия — установленным (мансуб). «Это неправильная терминология, — заявил он, — если действующий (фа‘ил) есть поднятый (марфу‘), то осуществил его поднятие (раф‘) кто-то другой. Это же ясно; мы видим, как действующий (фа‘ил) на строительстве поднимает камень или что-то такое себе на плечо. Следовательно, это камень есть поднятый (марфу‘), а действующий (фа‘ил) суть поднимающий, также и действующий (фа‘ил)… он есть именно тот, кто поднимает ногу»{76}. «Тише, тише, — успокоил его учитель, — ты несешь чушь. Мы же занимаемся наукой, а не словопрениями в диване эмира». Ученики дочитали учебник грамматики до конца, но никакой пользы из него не извлекли. Зато ал-Фарйак многое почерпнул из объяснений учителя, и с того времени стал совершенствовать свой стиль в соответствии с правилами грамматики и тем самым пугать простой народ, как это станет ясно из следующей главы.

12

ЕДА И ОБЖОРСТВО

В этой главе мне придется говорить долго и подвергнуть терпение читателя испытанию. И если найдется читатель, который дочитает ее до конца, не скрипя зубами от злости, не топая ногами от возмущения, не хмуря брови с видом оскорбленной невинности и не раздувая ноздри от негодования, то я посвящу ему отдельную главу, в которой воздам должное его терпению. Все дело в том, что у ал-Фарйака к этому времени развязался язык, хотя мысли по-прежнему оставались короткими, и мозгов в его маленькой голове не хватало. А я обещал себе всюду следовать за ним шаг за шагом и подражать ему во всех делах и поступках: если он совершит глупость, я сделаю то же, если он увлечется, я увлекусь вместе с ним, если окажется разумным, постараюсь соответствовать ему, иначе я буду не его биографом и не передатчиком его слов, а его врагом. Это мудрое правило следует усвоить всем сочинителям. Увы, насколько мне известно, большинство из них им пренебрегает. Сочинители считают нужным упомянуть обо всех бедах раба Божьего — о слабости его ума, о неудачах в семейной жизни, о финансовых затруднениях. При этом они злоупотребляют рифмованной прозой, украшают повествование всяческими метафорами и иносказаниями и отвлекаются от того, что действительно занимает героя. Сочинитель стонет, рыдает, жалуется на несправедливости и обиды и одновременно подбирает рифмы, играет словами, говорит намеками, уходит от темы в разные стороны, затрагивая самые отдаленные сюжеты. Воздевает руки то к солнцу, то к звездам, призывая их спуститься с небес и услышать его горестные причитания. Он то бороздит моря, то срывает цветы на лугах и в садах, перемещается из низин в горы, из садов Гуты{77} на голые холмы.

Я не следую этой моде. Передавая речи глупца, сохраняю все его глупые слова. Цитируя эмира, соблюдаю приличия, как если бы находился в его присутствии. Приводя сказанное священником или митрополитом, опускаю все неудачные и неуместные выражения, дабы не исказить смысл сказанного. В противном случае цель сочинения этой книги может оказаться понятой превратно.

Знай же, что ал-Фарйак, в котором страсть к грамматике разгорелась сильнее любви к стихотворству, отправился однажды уладить кое-какие дела. Дорога пролегала мимо монастыря, близился вечер. Он решил заночевать в монастыре, свернул к нему и постучал в ворота. Ему открыл маленький монашек. Ал-Фарйак спросил: «Можете ли вы приютить гостя?» Монашек ответил: «Мы будем рады гостю, если он без меча». Ал-Фарйаку очень понравился этот ответ, и он был удивлен тем, что в монастыре есть человек, способный столь грамотно ответить. А дело было в том, что монастырь этот часто посещали приближенные эмира с целью хорошенько в нем отдохнуть. Проводя в нем ночь, они вынуждали монахов готовить им роскошные блюда, к которым те были непривычны, поскольку жили аскетами, довольствуясь самой скудной едой. Они отвращали взоры от мира и его удовольствий, почитая его лишь местом временного пребывания, от которого раб Божий должен держаться подальше, дабы приблизиться к раю. Даже хлеб, который они часто ели без всякой приправы, был не такой, как у остальных людей. Выпеченные лепешки несколько дней держали на солнце, пока они не становились сухими и твердыми, как камень. Если одной лепешкой ударить о другую, то раздался бы стук, способный распугать всех монастырских крыс. Лепешки сгодились бы и вместо колокола, отбивающего часы молитв. А есть их можно было, только размочив в воде, после чего они вновь превращались в тесто. Что же до меча, то приближенные эмира опоясывались им для устрашения монахов, он символизировал кару, которая ждет всякого, не оказавшего гостю должного уважения. Такой же угрозой показался монашку и вопрос, заданный ему ал-Фарйаком. Тот, у кого не было собственного меча, брал меч взаймы у приятеля или вкладывал в ножны тонко обструганную деревяшку. В заимствовании люди гор не видели ничего постыдного, они часто одалживали друг у друга посуду, а то и украшения для невесты, а для жениха — нарядную одежду и чалму.

Когда наступило время ужина, тот же монашек принес миску вареной чечевицы с оливковым маслом и три каменные лепешки. Ал-Фарйак сел за стол, взял две лепешки и стучал ими одна о другую, пока они не раскрошились. Начал жевать, но крошки застревали между зубов, и ал-Фарйак, побоявшись лишиться зубов, стал выдавливать крошки, кладя в рот горстями чечевицу. Едва он покончил с ужином, как от горячей чечевицы все тело его начало зудеть, и он принялся чесать его ногтями и кусками лепешки, чуть не раздирая кожу. Ему было очень плохо. Он сказал себе: эти куски расшатали мои зубы, так вырву же и я зуб у этого монастыря. Ему пришло на ум в отместку за испытанную боль сочинить два бейта о чечевице, как это принято у поэтов, которые залечивают свои раны, посылая проклятия злосчастной и несправедливой судьбе. Он не мог подобрать подходящих слов и постучал в дверь соседней кельи, где жил монах, очень ревностный в вере. Спросил: «Господин мой, найдется ли у тебя словарь?» Сосед ответил: «Зачем тебе стихарь? Стихаря у меня нет». Ал-Фарйак постучал в другую дверь и тоже попросил словарь. Ответ был еще более нелепым: «Обожди немного, сова закричит в полночь». Ал-Фарйак постучал в следующую дверь и повторил свой вопрос. В ответ обитатель кельи спросил: «Что такое словарь, лекарство от колик в животе?»{78} Ал-Фарйак вернулся в свою келью, твердя себе: я должен сочинить два бейта, а если не найду нужного слова, оставлю пустое место. И сочинил: