Проклятие Гримм-хауса

Завтра она снова проверит забор. И может быть – только может быть, – Коннор всё же позовёт кого-то на помощь. Он не мог не услышать её. То, что потом ничего не случилось, ещё не значит, что он не слышал. И она невольно улыбнулась новой возможности.

– Хэдли! – визгливый окрик прервал её мысли.

– Да? – девочка открыла глаза.

– Ты точно не голодна? – тётя Максин так и сидела на своём месте, демонстрируя вилку с насаженным на неё ломтиком мяса. – Здесь так много всего, и всё такое нежное. Будет очень жалко, если ты не попробуешь.

– Вы дадите мне поесть без танцев? – Хэдли тут же заподозрила подвох.

Тётя Максин мигом отправила вилку в рот.

– Ну нет, ты, конечно, сначала должна потанцевать, – прочавкала она с полным ртом. – Это не обсуждается.

– Ну что ж, тогда спасибо, не надо.

– Ладно, как хочешь, – тётя Максин пожала плечами.

Глава 7

Казалось, обед длился часами, пока тётки восхищались каждым куском. Они не поленились положить себе добавки каждого блюда, и только просмаковав всё ещё по разу, старухи принялись за пирог. Никогда в жизни Хэдли не приходилось видеть, чтобы два человека поглотили такое количество еды. Шарман навалила на свой кусок пирога целую гору взбитых сливок и полюбовалась на плоды своих трудов.

– Правда ведь, взбитые сливки очень похожи на мягкое мороженое? – обратилась она к Хэдли.

Хэдли кивнула.

– Это, несомненно, самый вкусный тыквенный пирог в моей жизни, – заявила тётя Максин. – Шарман, ты превзошла себя.

– Ох, спасибо, сестра. Секрет в том, чтобы посыпать корочку тёртой корицей, перед тем как ставить в духовку. Это придаёт ему невероятно тонкий вкус.

– Просто восхитительно. И вдобавок эти сливки!

После обеда тётки позволили Хэдли встать со стула и пойти с ними в холл.

– Раз не хочешь танцевать, хотя бы послушаем музыку, – предложила тётя Шарман. – А там кто знает. Может, ты передумаешь, – она подошла к виктроле, положила пластинку и опустила иглу.

– Не сегодня, – Хэдли стояла, прислонившись к стене. – Нога всё ещё болит, – она опустила взгляд на босые ступни, стараясь вспомнить: она сказала, какая именно нога болит, или нет? – Я даже опасаюсь перелома.

– Чтобы ты не сомневалась, я с удовольствием тебе помогу и сломаю хоть обе ноги, – брякнула тётя Максин.

– А мне кажется, что у тебя всё в порядке, – тётя Шарман перестала возиться с иглой.

Комната наполнилась мягкими звуками музыки, и тётки расселись по местам. Пространство под люстрой казалось особенно пустым без танцовщицы. Мелодия будоражила Хэдли, выталкивая её на середину комнаты. Каждая жилка в её теле трепетала, готовая танцевать, однако девочка подавила этот порыв, старательно скрестив руки.

Тогда тётя Максин встала с места и вышла в центр комнаты, встав под люстрой.

– Хэдли, ты ведь вот так это делаешь, верно? – она раскинула руки и сделала несколько неуклюжих шагов. – Смотрите на меня! Я Хэдли! Я могу танцевать! – она запрокинула голову и расхохоталась.

– Так держать, Максин! – тётя Шарман с восторгом захлопала в ладоши. – Давай ещё!

Музыка всё ускорялась, и тётя Максин в развевающейся юбке закружилась ей в такт. От поднятой ею пыли у Хэдли защипало глаза.

– Я Хэдли! – завывала тётя Максин. – Все смотрите на меня! Однажды я поднимусь на сцену, чтобы тысячи людей аплодировали мне!

– Давай, сестра, давай! – тётя Шарман давилась от хохота.

– Я Хэдли, – Максин всё не унималась. – Я танцую и танцую, чтоб мне хлопали, чтобы меня любили! Вот зачем я не щадила себя и столько занималась! Я хочу, чтобы все обожали меня и восхищались мною! – Старуха крутилась по комнате, заламывая руки, и повторяла: – Любите меня! Обожайте меня! Я могу танцевать!

– Это всё неправда! – не выдержала Хэдли, выскочив на середину комнаты. – Неправда!

Тётя Максин застыла на полушаге и с картинным жестом воскликнула:

– Оно заговорило!

– Что, дорогуша? – тётя Шарман встала и сняла иглу с пластинки. – Что ты сказала?

У Хэдли было такое чувство, будто она очнулась ото сна: девочка стиснула кулаки, чтобы не испугаться, но твёрдо решила высказать то, что наболело:

– Это всё неправда. Ничего подобного! Я никогда не танцевала ради аплодисментов или чтобы меня любили и мной восхищались! – Хэдли тут же вспомнилось, сколько раз она танцевала в этой вот самой комнате. – Я буду танцевать, даже если останусь последним человеком на Земле. Потому что я люблю танцевать. И я рождена для танца.

– Ну так валяй, – фыркнула тётя Максин. – Здесь и сейчас, – она кивнула на пол перед собою.

– Нет.

– Тогда не вижу причины, по которой нам бы стоило любоваться на твою кислую физиономию. Сейчас же отправляйся наверх. И не высовывайся до утра.

Но Хэдли не двинулась с места.

– Я хочу знать правду о том, что случилось с моими родителями.

– Только не начинай это снова! – взвыла тётя Шарман.

Но Хэдли уже не могла больше молчать:

– И где я сейчас нахожусь? У этого места есть адрес? Почему вы держите меня под замком?

– Дорогая Хэдли, – тётя Максин явно едва сдерживала ярость. – Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но уверяю тебя, что мы действуем исключительно тебе во благо. Мир за этими стенами – тёмное, страшное место. Ты и сама не захочешь туда попасть, уверяю тебя. А мы с сестрой держим тебя в безопасности.

– И нечего поднимать столько шума, малышка, – сказала тётя Шарман. – Мы же не виноваты, что с твоими родителями что-то случилось.

– Я хочу домой, – Хэдли почувствовала, как предательски дрожит нижняя губа.

– А я хочу, чтобы ты танцевала, – возразила тётя Максин. – Но судя по всему, нам обеим не светит получить желаемое.

– Мне нужны ответы! – Хэдли сама удивилась своей отваге. – Я хочу знать, что я тут делаю.

И тут в люстре под потолком помутнели и зазвенели все хрустальные подвески. Тени на стене пустились в такой дикий пляс, что от одного вида делалось тошно. На какой-то миг могло показаться, что дом вот-вот рухнет. Хэдли невольно схватилась за спинку кресла тёти Шарман. А когда всё прекратилось, тётки обменялись совершенно непонятными для Хэдли взглядами.

– Довольно, Хэдли, – сказала тётя Максин. – Мы все устали, и нам давно пора спать. Отправляйся к себе в комнату, а завтра мы поговорим.

Хэдли нехотя поплелась к себе, однако задержалась в коридоре. Она услышала, как тётя Шарман сказала:

– Зря ты не заставила её помыть посуду. Теперь придётся делать всё самим.

А Максин ответила:

– А если бы она не побрезговала объедками? Завтра она будет шёлковой от голода.

– Что за упрямая девчонка! Похоже, она вот-вот избавится от твоих чар. Может опять отказаться танцевать, а наша магия на исходе.

– Ха, она будет танцевать, ещё как будет! – самодовольно заверила тётя Максин. – Она больше не будет гулять и есть тоже не будет – пока не станцует. Погоди, увидишь. И дня не пройдёт – будет сама проситься танцевать как миленькая!

– Ещё немного, и этот пыл будет наш! – замурлыкала тётя Шарман, тётя Максин присоединилась к ней на втором куплете, и Хэдли всё ещё слышала их визгливое пение, пока поднималась на третий этаж.

Глава 8

Хэдли едва успела улечься, когда в дверь постучали.

– Хэдли, дорогуша! – дверь распахнулась, и в проёме показалась физиономия тёти Шарман. – Мы можем войти?

Не дожидаясь ответа, обе тётки шагнули в комнату. Девочка в испуге подскочила на кровати.

– Вы хотите, чтобы я встала? – Свет из коридора неприятно резал глаза.

– Нет, нет, что ты, дорогуша, – заворковала тётя Шарман. – Лежи, отдыхай, – она обошла вокруг кровати и села на край, пригласив сестру занять место напротив. И когда тётя Максин опустилась на кровать со своей стороны, Хэдли обнаружила, что натянувшееся одеяло прочно прижало ноги к тюфяку. – Мы просто хотели с тобой поговорить. Правда, Максин?

– Просто поговорить, – тётя Максин осклабилась в кривой улыбке.

Тётя Шарман продолжала:

– Кажется, у нас всё пошло не так гладко, как хотелось бы, и мы решили наверстать упущенное.

– Ладно, – Хэдли в тревоге вертела головой.

Когда тётки торчали напротив друг друга, трудно было понять, на кого надо смотреть.

– Ты могла немного перетрудиться, – сказала тётя Шарман.

– Да? – Хэдли прикинулась, что рада это слышать, хотя ей казалось, что она знает, к чему это ведёт.

– Возможно, мы были немного суровы, – сказала тётя Шарман. – Ты согласна, сестра?

– Я бы не сказала, что мы были суровы, – возразила тётя Максин. – По сравнению с нашим детством с маленькой мисс танцовщицей здесь обращаются как с принцессой.

– Сестра! – одёрнула её Шарман. – Вспомни, о чём мы договорились. – И она добавила сквозь стиснутые зубы: – Строго по плану.

Тётя Максин сокрушённо вздохнула.

– Хэдли, – начала она, уставившись куда-то в пространство за спиной у девочки. – Мы хотим, чтобы ты знала: мы могли показаться тебе суровыми только потому, что старались действовать исключительно тебе во благо. Мы твои тётки, – слова лились до ужаса монотонно. – Что ещё? Ах да. Мы заботимся о тебе и любим тебя.

Тётя Шарман взмахнула рукой:

– Она хочет сказать, что мы твои любящие тётки и мы о тебе заботимся.

– Ну а я что сказала? – фыркнула тётя Максин.

– Нет, ты сказала не то. Ты прожевала все слова. Неужели нельзя было выучить как следует, ты же столько раз их повторяла!

– Эта малявка всё равно не заметит разницы, – и тётя Максин принялась трясти пальцем перед носом у Хэдли. – Ты только глянь на неё. Ни одной мысли. У амёбы и то больше мозгов, чем в этой черепушке!

Хэдли решила, что с неё довольно.

– У амёбы вообще нет мозгов!

Тётя Шарман сказала сестре:

– Позволь мне с этим разобраться. – Она похлопала Хэдли по ногам. – Хэдли, дорогуша. Мы знаем, как тебе сейчас нелегко. Ты, наверное, скучаешь без родителей. Обычно дети без них скучают. И к новому месту, конечно, надо привыкнуть, – она возвела глаза к потолку, как будто вспоминала заученный текст. – И конечно, без еды дети худеют. Поэтому мы прощаем тебя за то, что иногда ты упрямилась.

– Как насчёт всегда упрямилась? – прошипела сквозь зубы тётя Максин.

– Сестра! – тётя Шарман прижала палец к её губам и снова обратилась к Хэдли: – Мы хотим, чтобы ты знала, что получила наше прощение.

– Хорошо, – сказала Хэдли. – Значит, я могу пойти пообедать?

– Не сегодня, – сказала тётя Шарман. – Но завтра, после того как ты станцуешь, мы тебя угостим тем, что осталось.

– Но я подумала… – Хэдли замолкла, но всё же решилась: – Я подумала, что вы пришли, чтобы извиниться и пригласить меня к столу.

– Извиниться?! Ты подумала, что мы пришли извиниться?! С меня довольно! – взорвалась тётя Максин и напустилась на сестру: – А что я тебе говорила? Только прогнись перед этими малявками, и они верёвки из тебя начнут вить! – она так заломила руки и отвернулась с таким видом, словно от одного вида Хэдли ей делалось дурно. – Неблагодарная!

– Ох, Максин, – укорила сестру Шарман и подалась к Хэдли: – Она не это имела в виду, дорогуша. Она просто съела лишнего за обедом, и от несварения у неё плохое настроение. Я всегда говорила, что она слишком любит набить живот.

– Терпеть не могу, когда ты так говоришь! – возмутилась Максин. – Это очень грубо – называть набитым животом совершенно определённое медицинское заболевание. Я страдаю от того, что имеет официальное название – вздутие кишечника. Это весьма серьёзное недомогание, и шутки здесь неуместны! Ты должна проявить сочувствие, – и она похлопала по бурчавшему животу.

– Ну что же ты, – обратилась тётя Шарман к Хэдли, – скажи ей, как ты сочувствуешь её страданиям, и между нами снова будет мир.

– То есть я должна пожалеть её за то, что она объелась? – громко уточнила Хэдли.