Проклятие Гримм-хауса

Когда Хэдли была маленькой, она частенько засыпала в машине на пути домой, и тогда папа на руках относил её в спальню, а потом мама раздевала, чтобы уложить в постель. Лишь иногда она наполовину просыпалась, когда её целовали на ночь. И тогда она знала, что её любят. Сейчас она тяжеловата, чтобы папа носил её на руках, однако Хэдли знала, что их любовь и их прежняя жизнь – это было на самом деле.

А тётя Максин, не имевшая понятия о том, что Хэдли удалось унестись мыслями куда-то ещё, расходилась вовсю:

– В наше время дети знали, что должны слушаться взрослых! – гудела старуха. – Они даже думать не смели солгать или не прийти, когда их зовут. Нынче дети все как один мерзкие и немытые! – она не удержалась и пнула Хэдли в испачканную травой ногу.

Хэдли лишь упорнее замкнулась в мыслях о своих подругах. София, которая танцует как ангел. Она мечтала о карьере прима-балерины, однако одна из преподавательниц сказала, что у неё телосложение не подходит для профессиональной танцовщицы. Софию подкосило это известие, однако Хэдли крепко обняла подругу и сказала:

– Значит, ты можешь быть первой. Первой прима-балериной с таким телосложением!

И София вытерла слёзы и сказала:

– Ты правда так думаешь?

Хэдли ответила:

– Конечно.

А ещё была Лили, главная соперница Хэдли. У них обеих были сольные номера на конкурсе прошлой весной, и когда они сидели в ожидании оценки, Лили шепнула:

– Хоть бы мы обе победили!

Когда Лили присудили первое место, Хэдли, конечно, расстроилась, но и порадовалась: раз уж не она, то лучше пусть будет Лили!

А ещё столько добрых соседей в их доме! Она постаралась в подробностях вспомнить тех, кто особенно пришёлся ей по душе. Прежде всего, конечно, охранники: Клайд, Фил и Фред. Миссис Кнапп и её пёсик Честер. Мистер Мамблс: он такой молчаливый, но никогда не забывает придержать для неё дверь. Мисс Кенни и мисс Гудман, поздравлявшие её с днём рожденья и всегда приходившие на репетиции.

Дома всегда рядом были люди, на которых она могла положиться. Фред всегда шутливо салютовал ей при встрече. Соседи развлекали привычными разговорами о погоде. Подруги, с которыми они вместе мечтали о будущем на сцене. Все трое нисколько не сомневались, что пронесут эту дружбу через всю жизнь. И Хэдли нравилась такая предсказуемость. Это была её жизнь, и она была всем довольна.

В Гримм-хаусе время едва двигалось, часы неохотно сменяли один другой, и дни тянулись, как дождевые черви на дорожке после ливня. И тётки, как это ни странно, всегда одевались одинаково, хотя и менялись по-своему. Тётя Максин, когда злилась, наливалась бешеным румянцем. И обе тётки успели постареть за то время, что она провела в их доме. Девочка замечала у них всё больше морщин и отвислой кожи. Однажды Хэдли осенило так, что она выпрямилась на стуле.

– Это всё ненастоящее! – вырвалось у неё.

– Что ты сказала? – тётя Максин замерла и вперила в неё горящий взгляд.

– Это всё ненастоящее, – повторила девочка. – Я сплю, или брежу, или ещё что-то в этом роде. Я не чувствую, что это реально.

– Ненастоящее? – прокаркала тётя Максин. – Да как ты смеешь?!

– Здесь всё шиворот-навыворот, а значит, не может быть настоящим, – сказала Хэдли. – Это единственное объяснение. А я скоро проснусь и окажусь у себя дома!

– Ну что ж, у меня есть способ заставить тебя почувствовать, какое здесь всё настоящее! – прошипела тётя Максин.

Хэдли слишком поздно отшатнулась от приближавшейся руки: пощёчина была жестокой и хлёсткой.

– Ой! – девочка прижала ладонь к лицу.

– С меня довольно этой чуши! Ты официально лишаешься права на прогулки. А теперь проваливай к себе наверх и не высовывайся, пока не позовём!

Хэдли вскочила со стула и помчалась наверх. У себя в спальне она скорчилась на кровати и накрылась с головой колючим одеялом. Она раз за разом приказывала себе дышать, сосредоточившись лишь на вдохах и выдохах, пока не почувствовала, что сердце понемногу успокаивается. Здесь, под одеялом, было легко представить, что Гримм-хаус – не больше, чем дурной сон. Она знала, что обычно кошмары не затягиваются, однако бывает по-всякому. Может быть, проснувшись, она вернётся в привычный мир.

Глава 6

Хэдли проснулась от жуткой вони немытого тела. Она едва-едва приоткрыла один глаз, осмотрелась: на кровати сидела тётя Шарман. Хотя старуха, как всегда, нарядилась в легкомысленное платьице небесно-синего оттенка, Хэдли бросилось в глаза, как обвисла морщинистая кожа у неё на шее. Девочка зажмурилась, повторяя про себя: «Пошла прочь, пошла прочь, пошла прочь!»

Твёрдый палец больно вонзился ей под рёбра. Раз! И ещё раз! И ещё! Хэдли не выдержала и охнула.

– Проснулась? – Кровать заскрипела, когда тётя Шарман наклонилась к девочке. – Хэдли, милочка! Ты проспала целый день. Пора вставать.

Хэдли села и протёрла заспанные глаза.

– Который час?

Глупый вопрос: как в Гримм-хаусе можно узнать, который час? Впрочем, здесь действительно никого не интересовало время.

– Час для подъёма, мелкая прогульщица, – тётя Шарман брезгливо потрепала девочку по руке. Седые кудряшки смешно подскочили, когда она дёрнула головой куда-то в сторону. – Максин уже давно хотела тебя разбудить, но я возразила, что тебе нужен отдых.

– И я правда очень устала, – призналась Хэдли, потягиваясь. – А теперь очень голодна.

– Конечно, голодна! – улыбнулась тётя Шарман.

– Как вкусно пахнет, – Хэдли принюхалась, повернув голову к двери. – Индейка?

– И не просто индейка! Настоящий праздничный обед в День благодарения! – сказала тётя Шарман. – Фаршированная индейка с картофельным пюре с подливой, ямс, клюква в сахаре на десерт. Объедение!

– И тыквенный пирог? – у Хэдли забурчало в животе.

– Лучший тыквенный пирог, какой тебе доведётся попробовать! – тётя Шарман встала и хлопнула в ладоши. – И взбитые сливки напоследок! Или мороженое. Или и то и другое. Как пожелаешь.

– Но День благодарения ещё не наступил, – вдруг смутилась Хэдли. – Или уже наступил?

– Нет же, глупышка. День благодарения не наступил. Просто у нас праздник.

Праздник? Хэдли живо соскочила с кровати. Это могло значить лишь одно.

– Мои родители нашлись? – её накрыло волной радости. Уж теперь-то она в два счёта окажется дома!

– Родители? Нет. Их не нашли, – тётя Шарман надулась. – Поверить не могу, что ты никак их не забудешь. Уже столько времени прошло! – старуха сняла с платья невидимую пушинку. – Что это тебе взбрело в голову?

– Я подумала, что… – Хэдли не смогла договорить из-за комка в горле. В глазах вскипели слёзы. Она подумала, что уже никогда не узнает правды о своих родителях. Но в то же время не могла себе представить, что больше никогда их не увидит, не окажется снова в семейных объятиях Брайтонов.

Зато она могла как наяву представить их в первом ряду в зале во время репетиции: папа произносит её имя, а она в ответ делает реверанс. Оба улыбаются, и мама шлёт воздушные поцелуи. И от фигур мамы и папы струится поток любви – словно лучи тёплого света.

Хэдли всегда опиралась на веру в то, что они где-то ждут её в этом мире. А вот теперь надо привыкать к тому, что их нет. Может быть, это навсегда. Может быть, она так и не сумеет сказать им, как сильно их любит и как благодарна за любовь и заботу. Она перевела взгляд на тётю Шарман, которая, приоткрыв рот, ждала окончания фразы, но получилось нечто невнятное:

– Мммпф я не… – ей пришлось прокашляться.

– Ну, что там опять? Признавайся, негодница! – тётя Шарман сердито подбоченилась. Судя по всему, её доброго расположения хватило ненадолго.

Хэдли наконец совладала с голосовыми связками и произнесла:

– Я скучаю по маме и папе.

– Ну ты и плакса! – фыркнула тётя Шарман. – Ах-ах, фу-ты ну-ты! – она грубо дёрнула девочку за руку. – Нашла о ком жалеть! Вставай скорей! Посмотри, какой пир я приготовила!

Так они и спустились вниз: тётя Шарман волокла Хэдли за собой. На чавкающей от влаги ковровой дорожке, покрывавшей лестницу, босые ноги девочки то и дело скользили, она едва не упала. Наконец они миновали последний лестничный пролёт, чуть не бегом повернули в коридор и припустили дальше, до парадной столовой. В мрачной комнате с обшитыми панелями стенами был накрыт длинный стол с праздничной скатертью, роскошным сервизом и свечами в высоких подсвечниках.

В центре стола красовалась золотистая индейка, обложенная всякими вкусностями на гарнир. Угощений было столько, что хватило бы на десятерых. Ягоды были украшены ломтиками апельсина. Над столом поднимался ароматный парок, а картофельное пюре было закручено кокетливой спиралью. Тётя Шарман втащила Хэдли внутрь, и при виде всей этой роскоши у девочки буквально потекли слюнки.

– Где моё место? – спросила Хэдли, рассматривая три стула.

Она пошла вокруг стола, любуясь искусной сервировкой. Запах стоял такой, что впору было сойти с ума.

В дверях показалась тётя Максин и погрозила ей пальцем:

– Не спеши. Сперва танцы, потом еда.

Хэдли перевела дух, набираясь отваги. Наслушавшись рассказов Иглы о детях, превратившихся в пепел, она решила больше не танцевать перед тётками. Она не совсем поняла, о чём толковала Игла, и ещё меньше склонна была ей верить, но ведь это было единственным, что она как-то могла контролировать. И почему тётя Максин и тётя Шарман так упорно требовали от неё танцев? Это действительно было странно.

– Кажется, я растянула лодыжку. Очень болит, – сказала она. – Пожалуй, сегодня мне нельзя танцевать. Может быть, завтра, – добавила она в надежде, что тем временем сумеет найти способ удрать из этого дома.

– Ты растянула лодыжку? – вскричала тётя Шарман. – И когда же это случилось? – она подтащила стул и толкнула на него Хэдли. Плюхнулась на пол сама, ухватила ноги Хэдли и принялась их выкручивать во все стороны.

Хэдли слишком поздно спохватилась, что должна соответственно реагировать:

– Ох! – но прозвучало это совсем неправдоподобно.

– Всё у неё в порядке, – твёрдо заявила тётя Максин. – Ты будешь танцевать, Хэдли, прямо сейчас, иначе никакого обеда.

– Моя учительница запрещает давать нагрузку на растянутую ногу.

– Твоя училка – дура. И ты с ней заодно, если надеешься, будто я куплюсь на такую чушь, – тётя Максин повелительно махнула рукой в сторону холла. – Хватит. Ступай танцевать, – она так и пыхтела от ярости.

Хэдли встала и с тоской покосилась на еду. Ну что они сделают, если она по-быстрому проглотит хотя бы ложку? Эти тётки на миллион лет старше! Где им за нею угнаться! И если она побежит вокруг стола, то успеет по кусочку схватить почти с каждого блюда.

– Какая же ты неженка! – возмутилась тётя Шарман. – Ты же сама понимаешь, что любишь танцевать, Хэдли. Так просто сделай это, а потом мы все вместе мило поужинаем.

– Я не знаю, куда пропали мои танцевальные туфли, – сказала Хэдли. – Не помню, где их оставила, – она не могла оторвать глаза от еды: только руку протяни! – Не знаю, сумею ли найти их сегодня, но наверняка найду до завтра.

Тётя Максин встала перед Хэдли, отгородив её от стола. Она нависла над девочкой и схватила её за плечи. Их лица оказались близко, буквально нос к носу.

– Я в последний раз предлагаю тебе танцевать, так что подумай как следует. Тебе это не сойдёт с рук.

Хэдли, не сморгнув, выдержала разъярённый взгляд налитых кровью тёткиных глаз. Тётя Максин прошипела:

– Так ты будешь сегодня танцевать?

– Нет, – сказала Хэдли.

– Не получишь еды, пока не станцуешь.

– Ну и ладно. Я не голодна.

– Да неужели? – старуха недоверчиво задрала бровь. – Совсем не хочешь есть?

Пустой желудок Хэдли скрутило от голода. Ощущение было такое, будто он переваривает сам себя. И всё же она не сдавалась:

– Не хочу. Ничего в рот не лезет, спасибо.

– Тем лучше, – сказала тётя Максин. – Тогда будешь сидеть здесь, пока мы едим, – и она ткнула пальцем в сторону стула, стоявшего в углу.

– Что-то не хочется, – возразила Хэдли. – Лучше пойду уберусь на кухне, – но она не успела и шагу ступить, как тётя Максин вспыхнула от злости. Она с такой силой выкрикивала слова, что до Хэдли долетело зловоние из её рта.

– Ты. Будешь. Сидеть. Здесь, – её крики подхватило гулкое эхо.

Это было так жутко, что Хэдли сама не заметила, как ноги подогнулись от страха и она опустилась на стул.

– Так-то лучше, – облила её презрением тётя Максин. – В этом доме не терпят неповиновения.

– Моя сестра такая вспыльчивая, – сказала тётя Шарман, стоявшая рядом со скрещёнными на груди руками. – Не советую ей перечить.

Хэдли тихо сидела на стуле, едва доставая пальцами ног до ковра с растительным узором, пока тётки обедали.

– Ножку или грудку? – Максин ткнула в индейку разделочным ножом.

– А почему бы не то и другое? – воскликнула тётя Шарман. Она громко хлопала в ладоши, пока Максин ловко нарезала мясо на тонкие ломтики и раскладывала их по тарелкам.

Хэдли пришлось вцепиться в сиденье, когда тётя Шарман добавила к мясу начинку и подливу.

– Я всегда считала, что подлива украшает любое блюдо, не так ли, сестра?

– Конечно, – Максин положила изрядную порцию пюре. – Так же, как масло картошку.

– Ах, масло! Обожаю, когда оно плавится, такой золотистой лужицей в серединке! – мурлыкала тётя Шарман, не забывая коситься на Хэдли. – И ямс не забудь! – Она улыбнулась. – И клюкву! Обожаю клюкву!

Они наваливали и наваливали еду, пока на их тарелках не оказались целые горы. Тётя Максин сообщила, многозначительно глянув в сторону Хэдли:

– Никогда не ела ничего вкуснее! Это самый восхитительный обед в моей жизни. А уж я-то успела повидать немало обедов на своём веку, можешь мне поверить.

– Такая вкуснотища! – тётя Шарман выразительно погладила себя по животу. – Каждый кусок лучше прежнего. Мы сегодня и правда превзошли себя, – и она застонала от восторга.

Как ни старалась Хэдли не смотреть на стол, это оказалось невозможным. Домашние лакомства так божественно пахли. Она запросто могла сойти с ума от искушения. Она постаралась отвлечься, размышляя о других вещах. План, ей нужен план. Она зажмурилась и попыталась сосредоточиться. Итак, её цель: сбежать из этого дома. Двери. Окна. Двери всегда заперты, и тётки держат ключи в кармане. Карманы где-то в складках их платьев. Добраться до кармана значит то же, что вытащить ключи из складки на мехах аккордеона. Окна: кроме того, что они заперты, ещё и забраны частыми и толстыми чугунными решётками. Между ними не пролезешь.