Помоги проекту - поделись книгой:
В новой камере Казанове удалось установить контакт с неким Марино Бальби, занимавшим соседнюю темницу и попавшим в тюрьму не столько за то, что породил трех внебрачных детей от трех девственниц, сколько потому, что имел наглость их окрестить.
Другим товарищем по несчастью оказался граф Андреа Асквини. Это был семидесятилетний старец, и с ним Казанова обсудил свой новый план побега. Однако граф с важностью, приличествующей его годам, стал уверять, что самое разумное — это остаться в камере и ждать освобождения. Его доводы были просты и на первый взгляд очевидны.
— Скажите, с какой стороны вы станете спускаться? — спросил он. — Со стороны площади нельзя — вас заметят. Со стороны базилики Сан-Марко нельзя — вы окажетесь заперты. Со стороны дворцового двора тоже нельзя — гвардейцы Арсеналотти беспрестанно совершают там обход. Значит, спуститься можно только со стороны канала. Но у вас нет ни гондолы, ни лодки, которая бы вас поджидала, значит, вам придется броситься в воду и плыть до монастыря Сант-Аполлония. Доберетесь вы туда в плачевном виде и не будете знать, куда податься дальше. Не забудьте также, что на свинцовых плитах крыши скользко, а если вы упадете в канал, то непременно погибнете, даже если и умеете плавать, ведь высота дворца столь велика, а канал столь неглубок. В лучшем случае, вы переломаете себе руки или ноги.
Эти слова нуждаются в пояснениях.
Дворец дожей, под крышей которого находилась тюрьма, на самом деле располагался так, что бежать из него можно было только через Пьяццетту (в конечном итоге Казанова выберет именно этот вариант), со стороны базилики Сан-Марко и со стороны маленького канала, через который был переброшен Мост Вздохов. Все эти три варианта были связаны с огромным риском, но других просто не было.
Сант-Аполлония (Chiostro di Sant’Apollonia) — это женский монастырь, располагавшийся буквально в двух шагах от площади Сан-Марко. Ныне в нем находится Музей священного искусства (Museo Diocesano), единственная романская галерея в Венеции, вдоль стен которой расставлены декоративные фрагменты капителей, саркофаги и надгробия римского и византийского происхождения, многие из которых вывезены из разграбленного Константинополя.
Что касается гвардейцев Арсеналотти, то так назывались жители района Арсенала, а сам Арсенал (Arsenale) и сейчас находится в районе Кастелло, примерно в пятистах метрах от Дворца дожей. Там хранилось оружие, изготавливался порох и строились боевые корабли. Фактически, это было «средоточие военной мощи Венеции», «город в городе», «оплот веры против неверных». Как только не называли Арсенал современники Казановы. На содержание Арсенала в начале XVIII века тратилось больше, чем поступало доходов со всех заморских территорий Венеции. Естественно, Арсенал хорошо охранялся, и его солдаты совершали регулярные обходы, в том числе доходя и до Пьяццетты. Кроме того, люди из Арсенала являлись еще и «надзирателями за огнем», то есть несли в Венеции противопожарную службу, а это тоже подразумевало регулярные обходы и осмотры окрестностей.
Теперь нам понятно, что формально граф Асквини был совершенно прав, но Казанова был не тем человеком, который прислушивается к чьим-то мнениям.
За ним следили, но он сумел убедить отца Бальби помочь ему проделать дыру в потолке, а потом бежать вместе с ним.
Оставалось назначить время побега. После недолгих споров была выбрана ночь на 31 октября, потому что к этому времени инквизиторы обычно уезжали в свои поместья на материке, чтобы встретить там праздник Всех Святых, а тюремщики, пользуясь их отсутствием, основательно напивались.
31 октября 1756 года отец Бальби помог пробить потолок камеры Казановы, позволив ему таким образом подняться на чердак Дворца дожей. Там они проделали отверстие и в крыше: старые доски быстро поддались, а потом они сдвинули свинцовые листы. Была поздняя ночь. К тому же густой туман прикрывал их бегство. Сообщники вылезли на крышу.
Казанова потом описывал это так:
«Одолев пятнадцать или шестнадцать плит, оказался я на гребне крыши и, раздвинув ноги, уселся удобно на коньке. Монах тоже уселся позади меня. За спиной у нас находился островок Сан-Джорджо, а напротив, в двухстах шагах — множество куполов собора Святого Марка, что входит в состав Дворца дожей».
С крыши по веревке, сделанной из располосованных матрасов, беглецы спустились в помещение архива Дворца дожей. Оттуда они легко попали на Лестницу Гигантов, ведшую от апартаментов дожа к выходу из дворца.
Выбравшись из тюрьмы, Казанова и его спутник быстро сбежали по Лестнице Гигантов, украшенной монументальными статуями Марса и Нептуна. Отец Бальби, задыхаясь от быстрого движения, все время испуганно шептал:
— К церкви, нам надо к церкви…
Однако Казанова объяснил ему, что церкви в Венеции не дают убежища преступникам.
Но отец Бальби продолжал упрямо твердить свое, и тогда Казанова не выдержал и крикнул:
— Почему бы вам не пойти туда одному, если вы считаете это место таким безопасным?
Испугавшись, что Казанова его бросит, отец Бальби виновато улыбнулся и пробормотал:
— Я не так жесток, чтобы сейчас бросить вас одного.
В результате беглецы побежали прямо к Порта-делла-Карта, то есть к большим воротам, служившим выходом из дворца.
Далее им повезло. Никого не увидев и сами никем не замеченные, они пересекли Пьяццетту с ее двумя колоннами из красного мрамора, на одной из которых испокон веков стоял бронзовый крылатый лев, символ Святого Марка, запрыгнули в первую попавшуюся гондолу и приказали немедленно отплывать. Гладко выбритый гондольер, не задавая лишних вопросов (за деньги любой из них и сейчас готов плыть хоть в Англию), помчал клиентов по каналу Джудекка в сторону Фузины — континентального пригорода Венеции.
Фузина находится на западе от канала Джудекка, примерно в шести километрах от площади Сан-Марко.
— На месте мы будем через три четверти часа! — крикнул гондольер. — Вода и ветер помогают нам!
Описать чувства Казановы в этот момент лучше, чем он сам, не сможет, наверное, никто:
«Я оглянулся назад, на прекрасный канал и, не заметив на нем ни единой лодки, восхитился замечательнейшим из дней, какой только можно пожелать, первыми лучами дивного солнца, что поднималось из-за горизонта… А еще я подумал о том, какую провел страшную ночь, и о том, где находился накануне, и душа моя преисполнилась любви и вознеслась к милосердному Богу. Я был настолько потрясен силой моей благодарности и умиления, что внезапно сердце мое, задыхаясь от избытка счастья, нашло себе путь к облегчению в обильных слезах. Я рыдал, я плакал, как дитя».
Вскоре беглецы были в Фузине, а оттуда легко добрались до Местре. На почтовой станции лошадей не оказалось, однако в трактире делла Кампана не было недостатка в извозчиках. Казанова быстро договорился с одним из них, дал ему столько, сколько тот запросил, и велел через час быть в Тревизо, городе, находившемся в двадцати километрах к северу от Местре.
Так в тридцать один год Джакомо Казанова снова стал свободным человеком, но уже со скандально-привлекательной репутацией политического эмигранта.
Каза просидел в Пьомби с конца июля 1755 года по 1 ноября 1756-го. Больше пятнадцати месяцев. Пять сезонов в аду. Это тяжкое испытание, как физическое, так и моральное.
И побег его был равносилен чуду. А ведь ничто не поражает людей так, как чудо, разве только наивность, с которой его принимают на веру. В любом случае, о побеге Казановы тут же пошли разговоры, стали множиться слухи, а они, как известно, летят со скоростью света, и в конечном итоге побег этот наделал много шума не только в Венеции, но и во всей Европе, принеся Казанове самую широкую известность.
Побег его был равносилен чуду…
По сути, подробности этого побега стали нам известны со слов самого Казановы. Но, к сожалению, та часть его воспоминаний, в которой описывается его бегство из тюрьмы, вызывает некоторые сомнения. Вообще-то некоторые историки считают, что Казанова был посажен в тюрьму за его принадлежность к масонам. К этому присоединяются и другие побудительные мотивы: продолжительное пребывание Казановы за границей, его привычка восхвалять чужеземные обычаи, его связи с послами и консулами, его мания говорить по-французски, его угрозы убить поэта Пьетро Кьяри, комедии которого были ему ненавистны. Кроме того, одна благородная дама якобы жаловалась на то, что Казанова сделал безбожниками ее детей, а один из племянников Маттео-Джованни Брагадина досадовал на то, как этот бесстыдный плебей выманивает у его дяди большие денежные суммы.
Любого из перечисленного было бы достаточно. Но судебное дело венецианского трибунала не сохранилось. До нас дошли лишь приказ от 21 августа 1755 года об аресте Казановы («за многие важные преступления, а именно за публичное неуважение к пресвятой вере») и акт от 12 сентября того же года об осуждении его на пятилетнее заключение в тюрьме Пьомби.
Но вот вопрос — а производилось ли судебное дело по этому поводу?
Казанова утверждает, что не было ни одного допроса, и нет повода сомневаться в том, что он говорит правду. Что Казанова действительно скрылся из тюрьмы в ночь с 31 октября на 1 ноября 1756 года не может подлежать никакому сомнению.
Но вот действительно ли его бегство происходило так, как оно описано Казановой?
Многие исследователи не верят этому, но их возражения не могут устоять против фактов. Темницу Казановы много раз осматривали, и в архивах имеются отметки о работах, произведенных для заделывания отверстия, сделанного в потолке камеры, а точнее — в трубе темницы. Есть также указания на починку окна в герцогской канцелярии и одной двери — эти три повреждения, описанные Казановой, обошлись инквизиции вместе с другими переделками, произведенными из предосторожности, в 1618 итальянских лир[9].
Можно подумать, жизнь его разбита. Как раз наоборот. Пребывание в темнице, внутренний протест, побег — все это только обострит его любовь к приключениям и к свободе.
Глава тринадцатая. Второй приезд в Париж
В начале января 1757 года Казанова вновь прибыл в Париж, в котором в свое время он провел два года, исключительно наслаждаясь жизнью. На этот раз, и Казанова это прекрасно понимал, чтобы преуспеть, нужно было кланяться всем, кому улыбнулась слепая Фортуна.
В Париже Джакомо быстро понял, что в том непрочном положении, в каком он находится, ему лучше отказаться от своих дурных привычек, вести себя примерно и не привлекать к себе скандального внимания, если он хочет преуспеть в великих и плодотворных предприятиях.
Нужно было избегать все «плохие компании» и отказаться от старых привычек, которые могли характеризовать его как несолидного человека. Нужно было поставить на кон все свои дарования и свести знакомство с влиятельными людьми. Для этого нужно было быть хорошо одетым и найти себе приличное жилье, а для этого требовалась известная сумма, которой у Казановы не было. Впрочем, не было у него ни порядочного костюма, ни рубашек, ни чистого белья.
Но с чего-то надо было начинать, и Казанова начал с того, что разыскал в Париже своего друга Антонио-Стефано Баллетти и расположился у него на улице Пти-Лион-Сен-Совер.
Все семейство Баллетти приняло его с распростертыми объятиями. Казанова расцеловал Сильвию, а потом со смесью удивления и восхищения уставился на ее дочь Манон, которую в последний раз видел совсем ребенком, и которая была теперь красивым молодым созданием семнадцати лет, полным парижского шарма и грации. Воспитанная как девушка из знатной семьи в монастыре урсулинок в Сен-Дени, она теперь была начитанной, но при этом еще и восхитительно танцевала, пела, а также владела несколькими музыкальными инструментами.
Заняв денег у Антонио-Стефано Баллетти, Казанова снял себе жилье неподалеку от него, обустроился и принялся разыскивать Франсуа де Берни.
Надо сказать, что судьба этого человека, с которым Казанова познакомился в Венеции, сложилась самым удивительным образом.
В 1756 году он провел переговоры и заключил договор с Австрией, направленный против Пруссии, а потом, в январе 1757 года, его назначили в Вену посланником для того, чтобы официально скрепить этот договор своей подписью.
Потом, когда все благополучно завершилось, он возвратился в Париж и 28 июня 1757 года был сделан министром иностранных дел Франции. Чуть позже двум таким мощным католическим державам, как Франция и Австрия, уже нетрудно было получить для де Берни в Ватикане кардинальское назначение.
Помимо этого, де Берни был назначен еще и командором ордена Святого Духа, а также получил титул графа, который ему лично пожаловал король с целью решить все материальные проблемы новоявленного кардинала. С этой же целью король назначил бывшему аббату пенсион из собственной казны, прибавив к этому еще несколько аббатств со всем их имуществом и доходами.
Позднее, уже поднявшись так высоко, Франсуа де Берни вдруг сочтет, что союз с Австрией представляет собой дело достаточно сомнительное и разорительное для Франции. Поняв это, он начнет вести переговоры с врагами своей страны, подразумевая в глубине души, что для заключения мира можно будет пойти даже нарушение союза с Австрией.
Узнав об этом, маркиза де Помпадур перестанет считать де Берни своим союзником и начнет рассматривать его как человека, которого неплохо было бы сбросить с той высоты величия, на которую она сама же его и втянула.
В конечном итоге, она найдет нового фаворита — графа Этьенна-Франсуа де Стенвилля. Кардинал де Берни, будучи человеком весьма дальновидным, поймет, что у него нет никакой возможности бороться против влиятельной маркизы де Помпадур, и подаст прошение об увольнении по собственному желанию. Прошение об отставке будет принято, а граф де Стенвилль, став герцогом де Шуазелем, 3 декабря 1758 года займет его место.
Но все это, понятное дело, будет позднее. Пока же было лето 1757 года, и Франсуа де Берни стал одним из самых влиятельных людей Франции (его назначили министром иностранных дел). Узнав об этом, Казанова незамедлительно отправился в Бурбонский дворец. Он заранее знал, что привратник не пропустит его, сказав, что господин министр очень занят, а посему прихватил с собой короткое письмо, которое оставил внизу. В нем он извещал о своем приезде и называл свой адрес. Впрочем, большего он сделать и не мог.
Теперь Казанове оставалось лишь надеяться на то, что взлетевший столь высоко де Берни не забыл о его существовании. Как ни странно, ответ доставили очень скоро. Господин де Берни писал, что будет свободен в два часа пополудни и готов его принять.
В назначенное время Казанова был на месте. Франсуа де Берни принял его весьма любезно, дал денег и показал письмо из Венеции от М.М. с подробностями об аресте, заключении и побеге Казановы. При этом он сказал, что рад видеть «героя» и сразу догадался, что тот направится в Париж и именно ему нанесет первый визит.
Через несколько дней де Берни вновь вызвал Казанову к себе. Оказалось, что он уже пересказал историю его побега маркизе де Помпадур, она же заявила, что помнит его и теперь хочет с ним побеседовать. Заодно де Берни планировал познакомить Казанову с графом де Стенвиллем (будущим герцогом де Шуазелем), любимцем мадам де Помпадур, и с Жаном-Батистом де Булонем, генеральным контролером финансов, с помощью которых, при условии проявления некоторой сообразительности, тот сумеет кое-чего добиться.
— Граф де Стенвилль — очень влиятельный человек, — многозначительно сказал де Берни, — и вы увидите, что здесь кого слушают, того и жалуют. Постарайтесь изобрести что-нибудь полезное для государственной казны, только не слишком сложное и реально исполнимое.
Как выяснилось, де Берни, чтобы обеспечить Казанове благосклонный прием, представил его опытным финансистом. В противном случае, он якобы не был бы принят в высшем свете. Казанова выразил свою признательность, но при этом был весьма озадачен, ведь о государственных финансах он не имел ни малейшего представления. Сколько он ни ломал себе голову, придумать ничего не удалось.
Настало время аудиенции, а Казанову так и не осенило. Впрочем, разговор сначала пошел о его «знаменитом побеге».
— Расскажите, как вам удалось бежать, — предложил граф де Стенвилль.
— На это понадобится два часа, — сказал Казанова и учтиво поклонился. — А Ваше Превосходительство, как мне кажется, не располагает таким временем.
— Тогда расскажите коротко.
— Но два часа понадобится, если все сократить.
— Подробности расскажете в другой раз.
— Без подробностей любая история теряет интерес.
— Отнюдь нет. Укоротить можно что угодно и как угодно.
— Отлично. Тогда слушайте: инквизиторы посадили меня в Пьомби, через год с небольшим я продырявил крышу, выбрался на площадь, сел в гондолу, прибыл в Париж и теперь имею честь засвидетельствовать вам свое почтение.
— Но… что такое Пьомби?
— На объяснения нужно четверть часа.
— Как вы сумели продырявить крышу?
— На это — полчаса.
— Ваша правда — весь смысл в подробностях, — заявил граф де Стенвилль. — Однако мне пора ехать в Версаль. Буду рад при случае еще раз увидеть вас. Подумайте, чем я могу быть вам полезен.
У Казановы отлично подвешен язык, это его оружие. Собеседники слушают, дивятся, верят, поддаются соблазну. Как и вы, читая его. Он сам не раз упоминает о том, как увлекают слушателей его рассказы (история побега из Пьомби стала притчей во языцех по всей Европе).
Потом наступила очередь господина де Булоня. Тот заметил, что наслышан о финансовых познаниях Казановы и ждет от него устных или письменных предложений по пополнению государственной казны. После этого он познакомил Казанову с Жозефом Пари-Дюверне.
Братья Пари, а их было четверо, в те времена считались весьма влиятельными людьми. Старший брат, Антуан Пари, служил государственным советником по финансовым вопросам и главным сборщиком податей в Гренобле; другой брат, Клод Пари — военным казначеем и секретарем короля; третий брат, Жан Пари, более известный как Пари де Монмартель — советником короля и хранителем королевской казны. Он, кстати сказать, был крестным отцом девочки, которая потом стала той самой маркизой де Помпадур. А ее крестной матерью согласилась стать дочь четвертого из братьев, Жозефа Пари-Дюверне, тоже государственного советника, а также хранителя казны королевы и генерального управляющего по продовольственному снабжению.
Контролируя государственные финансы и продовольственные поставки для армии, братья Пари пользовались практически неограниченной властью. Перед ними трепетали полководцы и политики, и даже сам король иногда занимал у них весьма крупные суммы денег. Они слыли знатоками искусства, были известными во Франции меценатами и коллекционерами. Братья практически ни перед кем не отчитывались, а к официальным министерским постам не стремились. Их и так все вполне устраивало, ведь ни одна сколько-нибудь значительная финансовая операция без них все равно не обходилась.
А еще Жозеф Пари-Дюверне был первым интендантом знаменитой
— И их следует изыскать, не прикасаясь к и без того скудной королевской казне, — с важным видом подчеркнул господин де Булонь.
— Один Господь Бог может творить из ничего, — попытался возразить Казанова.
— И все же?
Казанова понял, что ему не отвертеться, и от отчаяния вдруг заявил, что в голове у него есть одна идейка, которая может принести казне как минимум сто миллионов.
Когда Казанова ляпнул про сто миллионов, он даже сам испугался своей наглости, но, как говорится, слово не воробей, и отступать уже было невозможно.
Поделиться книгой: