Мой (не)сносный сосед

 – О, Филатов! Это мы по твою душу?

Я медленно вздергиваю подбородок и давлюсь ехидным смешком, прочувствовав все оттенки черного чувства юмора благосклонной ко мне фортуны. Из служебного автомобиля выпрыгивает капитан, с которым мы паримся в бане последний четверг каждого месяца, и мерит меня профессиональным цепким взглядом. Нарочито сурово хмурит брови и громко цокает языком, пока я прикладываю максимум усилий, чтобы не спалиться и не заржать во весь голос.

– Ага, – попрощавшись с охранником, я отталкиваюсь от ступеней и позволяю усадить себя на заднее сиденье прибывшей за мной кареты. Дожидаюсь, пока Мельникова со всеми почестями определят на переднее и, ни к кому не обращаясь, бормочу, что некоторым пора задуматься о смене города. А еще лучше – страны, потому что Филатов, конечно, не злой, но чужие прегрешения он тщательно записывает. 

 Спустя десять минут чужого возмущенного сопения мы выгружаемся из машины и небольшой толпой вваливаемся в тесную клетушку, снабженную надежными решетками, неудобным кособоким стулом и больше походящей на орудие пыток лавкой. И я показательно разминаю шею и похрустываю припухшими костяшками, отчего мальчик Миша опасливо шарахается в сторону и жмется к капитану как к родному. 

– Поздно пить боржоми, когда почки отвалились, – снова беседую сам с собой и довольно машу привставшему из-за стола дежурному, расплывающемуся в улыбке при виде меня. Кто ж виноват, что я всему их отделению компы чинил и от вирусов чистил, которые один обалдуй умудрился занести?

– О, Ванька, каким ветром? Опять у Остапенко что-то сломалось? – зловредно скалится пробегающий мимо лейтенант, а Мельникова уже можно отскребать от стены, с которой он пытается слиться, от испытанного им мощнейшего когнитивного диссонанса.

Судя по всему, в его мире Фемида не защищает агрессивных байкеров, сворачивающих людям челюсть и ломающих им носы. Что ж, иногда карма та еще сука.

В кабинет капитана, расположенный на втором этаже, мы поднимаемся все тем же ровным строем. Но и здесь никто не пытается надеть на меня наручники или любым другим способом ограничить свободу. А запрыгивающий ко мне на колени рыжий усатый котяра, мурчащий, как паровоз, и вовсе доламывает уже начавшее трещать по швам самообладание ботаника.

– Я буду жаловаться! – испуганный звенящий фальцет прокатывается по небольшой комнате, и я, наверное, пожалел бы мальчика Мишу, если бы картина его пальцев, сжимающихся вокруг Аленкиной шеи, так четко не стояла перед глазами.

– На что? – невозмутимый Терентьев Николай Павлович иронично выгибает бровь и, смахнув одинокую пылинку с погон, щелкает кнопку чайника. – На то, что чай вам сразу не предложили, а, Мельников Михаил Максимович?

От такой явной издевки отличник надолго впадает в ступор, растерянно изучая пейзаж за окном, хоть там практически ничего не видно из-за опустившихся на город сумерек.

– Или на то, что по просьбе вашего отца не дали ход заявлению гражданки Аксеновой в прошлом году?

Отличник судорожно дергается всем телом, кошак тыкается мокрым носом мне в ладонь, настойчиво требуя ласки, а сгустившуюся тишину можно резать ножом. Ровно до тех пор, пока усатый капитан не отмирает и не заваривает две кружки паршивого растворимого кофе, подталкивая одну из них ко мне и непрозрачно намекая на то, что Мельников здесь вряд ли желанный гость.

– Есть одна хорошая статья в уголовном кодексе, по которой можно сесть от двух до шести лет. Доведение до самоубийства называется, – начинает свою лекцию менторским тоном Николай Павлович, изредка прихлебывая горячий Нескафе. – Хоть дело и замяли, а девочка до сих пор лечится. К психиатру ходит. Да, Михаил Максимович?

И я устраиваюсь удобнее на опасно накренившемся стуле и готовлюсь слушать интересный (а по-другому Терентьев не умеет) рассказ, когда дверь распахивается и в проеме появляется растрепанный и злющий, как выбравшийся из пентаграммы демон, Волков.

– Коль, я этого заберу. Под свою ответственность, – от грохочущих интонаций в Сашкином голосе становится самую каплю неуютно, и я уже даже не против перекантоваться денек-другой у доброго капитана.

– Валяй, – равнодушно машет рукой Палыч, мгновенно теряя ко мне всякий интерес, и тормозит завозившегося отличника, пытающегося под шумок прошмыгнуть к выходу. – А тебя, Мельников, я подержу до выяснения.

И я уже не слышу, что пытается доказать посерьезневшему капитану, стряхнувшему с себя маску балагура, Михаил, потому что Саня буквально выволакивает меня за дверь и тащит по коридору за шкирку. Прямо как мама когда-то в шестом классе, когда я разбил окно в директорском кабинете.

– Волк, хорош, перед пацанами стремно! – я не без труда выворачиваюсь из стального захвата, стоит нам выйти на свежий воздух, и тут же получаю увесистый подзатыльник. – Сколько ты еще меня воспитывать будешь, блин?

– Пока ты не перестанешь вести себя, как дурак, – флегматично отвечает друг и садится за руль его любимой черной бэхи, которой он не изменяет несколько лет.

Опускает боковое стекло и, изучив мои далекие от нормального вида штаны, выдает с понимающей ухмылкой старшего брата.

– Прыгай, все равно на мойку собирался.

И все время, пока мы выезжаем с территории отделения полиции, пока катим на бешеной скорости по автостраде, обгоняя байки и мерсы, как стоячие, я мыслями возвращаюсь к Кнопке. Представляю ее огромные голубые глазищи, тонкие острые ключицы и невольно вспоминаю день нашего знакомства, когда она неуправляемым вихрем ворвалась в мою жизнь и вылила мне на голову почти литр офигенно вкусного кофе.

Скучаю до ломоты в пальцах. Аленки не хватает так сильно, что будни кажутся неинтересными и одинаковыми, а из окружающего мира как будто выкачали все краски, и теперь он демонстрирует мне сплошь серый цвет. Убогие автобусы, невыразительные здания, блеклых людей, как на старой кинопленке.

– Волк, ты же в курсе, где Васька? – пришедшая на ум идея только поначалу видится глупой, потому что правый угол Сашкиных губ характерно подергивается, моментально выдавая его осведомленность.

– Отвези к ней.

Проникнувшись моими метаниями, неоновой вывеской горящими на лбу, Волков согласно кивает и перестраивается в крайний правый ряд. Ну, а я очень кстати нахожу у него в бардачке бутылку початого односолодового виски и нетерпеливо отвинчиваю пробку, решив, что мой организм заслужил небольшую дозу успокоительного.

Глава 35

Алена

— Ты отвратительный! Я тебя ненавижу!

— Тогда почему ты держишь мою руку?

(с) к/ф «Сплетница».

Я целую бабушку в сухую морщинистую щеку, составляю в холодильник остатки Пражского торта и убираю в контейнер котлеты по-Киевски. Еще раз сжимаю одну из моих любимых родственниц в нежных объятьях и, пообещав чаще ее навещать, выскальзываю за дверь. Чтобы в три шага пересечь пространство лестничной клетки и поскрестись в квартиру напротив, куда полчаса назад приехала Лиза.

– Привет, малая! – подруга встречает меня с радостной улыбкой, озаряющей красивое безмятежное лицо, и затаскивает в небольшую квадратную прихожую, помогая избавиться от наспех наброшенной поверх плеч куртки.

Забирает из моих рук изрядно потрепанный рюкзак с единорожкой и, заставив меня обуть огромные пушистые тапочки с розовым помпоном, направляется в кухню. Где гостеприимно горит мягкий желтоватый свет и накрыт стол для позднего ужина. На красивых цветастых салфетках расставлены фарфоровые чашки из старого сервиза, который когда-то был в каждой уважающей себя семье. На плитке закипает пузатый эмалированный чайник, а на сковородке призывно шкварчит картошка, забивая ноздри неповторимым ароматом из детства. Отчего с новой силой разыгрывается аппетит, отсутствием которого я страдаю вот уже несколько дней.

– Почему мужики такие козлы, а? – я обиженно хлюпаю носом и втайне расстраиваюсь, что лежащий на столе экраном вниз гаджет молчит, а обрывавший мне телефон еще утром сосед не проявляет должной настойчивости.

– А ну-ка с этого места поподробнее, – просит Истомина, намазывая третий подряд бутерброд маслом, укладывая сверху ломтики буженины и Гауды и в упор не замечая надкусанного куска хлеба на краю тарелки. Что, в принципе, вполне оправданно в ее положении.

Глянув искоса на Лизавету и опять шмыгнув носом, я достаточно последовательно рассказываю ей о дурацкой просьбе притвориться невестой Филатова и не менее странном согласии у него пожить. Как на духу выкладываю и про свои внезапно проснувшиеся чувства, и про заявившуюся с Ванькиным айфоном брюнетку, и про разбившиеся стеклами внутрь розовые очки. И даже не забываю упомянуть о том, что Агата Павловна периодически присылает мне смешные картинки в ватс ап.

– Здесь, должно быть, какая-то ошибка… – задумчиво тянет Истомина и зарывается пальцами в отросшие волосы, превращая аккуратную укладку в разрозненные торчащие в разные стороны пряди. А еще так долго и так внимательно изучает висящий за моей спиной календарь, что я не выдерживаю и перегибаюсь через стол.

– Именно! Втюриться в бабника – моя колоссальная ошибка! – отскакивающий от стен крик звучит слишком жалко даже для меня, так что я устало опускаюсь обратно на стул и, выдавив что-то похожее на извинения, пытаюсь взять под контроль выплеснувшиеся эмоции и попутно не залить слезами аппетитное Лизкино оливье.

– Нет, Ванька, конечно, тот еще Копперфильд, но находиться в двух местах одновременно он вряд ли умеет, – подруга выдает абсолютно непонятную моему мозгу абракадабру и с энтузиазмом вгрызается в вишневый пирог, заставляя меня изнывать от нетерпения.

– Истомина, ну!

– Нет, на вечере встреч, действительно, присутствовала бывшая Ивана, крутилась рядом и пыталась повесить на уши лапшу о том, как сильно она по нему скучает и как отчаянно хочет вернуть их отношения. Только Филатов поехал не к ней, – Истомина делает непродолжительную паузу, чтобы запить застрявшую в горле сладость чаем, а я разве что ногти не кусаю, желая узнать другую версию событий. – У их классной руководительницы дочка слегла с подозрением на аппендицит. Внезапно. И, естественно, Ванька сорвался из ресторана отвезти Екатерину Александровну домой.

Я глупо моргаю ресницами, до конца не веря в то, что мой мир возрождается из пепла. Что разбитая в хлам ваза собирается из осколков и снова видится целой. А сердце больше не ноет при одном упоминании о вредном, упрямом и ставшем таким родным соседе. И я открываю рот, намереваясь засыпать подругу ворохом уточняющих вопросов, когда меня опережает оглушительный вопль, раздающийся на весь двор.

– Але-е-ена! Але-е-ена!

Мы с Лизкой как по команде выскакиваем из-за стола и наперегонки несемся к наблюдательному посту. Распахиваем скрипящие створки окна, и я на полкорпуса высовываюсь наружу, с прилипшим к небу языком разглядывая Филатова, вскарабкавшегося на крышу темно-синего форда Филатова. И болтающаяся у него в руке бутыль с остатками какой-то жидкости на дне заставляет усомниться если не в Ванькиной адекватности, то в трезвости точно.

– Але-е-ена! Я тебя люблю!

Спонтанное и ошеломляющее своей громкостью признание теплой волной прокатывается по моей коже и наполняет все тело небывалой легкостью. И я позволяю себе расслабиться на пару секунд и насладиться зрелищем, не думая о возможных последствиях, вроде грозных соседей со скалками или о наряде полиции, вооруженном дубинками.

– Слезай, убьешься! – вынырнув из волшебной страны с радужными пони, я кричу по весь голос, пока Лиза крепко держит меня за талию и бормочет что-то ругательное себе под нос. После чего я трусливо зажмуриваюсь, отказываясь следить за тем, как Иван неуклюже съезжает с влажного от дождя металла. Пижон!

Досчитав до десяти и не без опаски разлепив веки, я убеждаюсь в том, что обожающий экстрим сосед относительно твердо стоит на своих двоих и никакой дядь Жора с монтировкой ему не угрожает. Так что теперь можно шумно выдохнуть и вернуться вместе с Истоминой к столу, чтобы мечтательно пристроить подбородок на сцепленных в замок пальцах и начать рассуждать о вечном.

– Вот почему Ричард Гир, лезущий к Джулии Робертс с цветами – это романтично, а Филатов с его подвигами – «ты-же-все-себе-переломаешь-придурок»?

Вопрос повисает в воздухе без ответа, и я не добиваюсь от Лизаветы ничего, кроме озорного девчачьего хихиканья. Так что, смерив подругу укоризненным взглядом, я переключаюсь на бытовые хлопоты: ставлю на газ чайник и попутно разогреваю оладьи в микроволновке, выбивающейся из общего винтажного антуража.

– Кнопка, я, блин, соскучился! – от плиты меня утаскивают так стремительно, что я в один миг забываю вертящиеся на языке сентенции в адрес своего фальшивого жениха и проблемного соседа. Как послушная кукла, усаживаюсь на мужские колени и утыкаюсь носом в Ванькин висок. Позволяя его пальцам пробраться под мой свободный свитшот серого цвета с розовыми вставками по бокам и вытворять там все, что их хозяину заблагорассудится.

– А я мысленно уже развесила твои кишки на люстре. Сорян, – огрызаюсь больше из вредности и для профилактики, на самом деле простив Филатову и километры измотанных нервов, и дорожки пролитых из-за его персоны слез.

– Але-е-ена!

– Что? – я стойко игнорирую сквозящий в Ванькином бархатистом голосе укор и упорно не поддаюсь фирменному Филатовскому очарованию, сражающему наповал всех представительниц прекрасного пола от шестнадцати и до сорока пяти в радиусе километра. Щелкаю но носу сопящего соседа и вкладываю в клятвенное обещание максимум серьезности. – Я это всенепременно сделаю, если Ирэн, Надин или подобная зараза еще раз принесет твой телефон и назовет меня твоей сестрой. Понял?

И вместо того чтобы заверить меня в том, что нелепая случайность никогда больше не повторится, этот недобитый неандерталец не находит ничего лучше, чем обхватить мой затылок ладонью и закрыть мне рот диким выматывающим поцелуем. От которого воспламеняется каждая клетка, в далекие берега уплывает здравый смысл, а мозги превращаются в жидкий кисель.

И вот я уже сама зарываюсь пальцами в Ванькину волнистую шевелюру и отчаянно прикусываю его нижнюю губу, вымещая на Филатове скопившиеся злость и обиду. Не больно царапаю ногтями его шею и плечи и не могу сдержать хриплых гортанных стонов, вырывающихся из грудной клетки. И я вряд ли смогу остановиться, даже если сейчас на нас упадет метеорит или проломит потолок рояль от соседей сверху. Правда, к сухому покашливанию и едкому сарказму от Александра я оказываюсь не готова.

– Нет, вы не стесняйтесь. Если что, могу посоветовать неплохой мотель в двух кварталах отсюда.

– Волк, кайфолом! – Иван нехотя прерывает наш с ним поцелуй и раздраженно рычит на друга, приобретая сходство с разбуженным посреди зимней спячки медведем. Очень не выспавшимся и очень недовольным медведем.

И только порция сочного оливье и внушительных размеров бутерброд помогают немного поднять настроение моему гризли, наотрез отказывающемуся разжимать стальные объятья, сомкнувшиеся вокруг моей талии. Впрочем, я не очень-то сопротивляюсь, наверстывая упущенное и попеременно скользя подушечками пальцев то по небритым скулам, то по волевому подбородку, то по приковывающим мое внимание обветренным губам.

– Тот вечер вообще не задался, – покончив со второй чашкой чая, Филатов наклоняется ко мне и едва различимо шепчет на ухо, задевая мочку своей трехдневной щетиной. – Сначала Захар обрадовал, что влез в масштабные долги и связался не с той компанией. Потом классуху пришлось в больницу везти, потому что у нее дочку забрали на скорой. А на обратном пути какой-то урод ослепил дальним светом, и я на всем ходу чуть не влетел в отбойник.

От брошенных с небрежной беспечностью фраз холодный пот струится вдоль позвоночника, а поздний ужин настойчиво просится наружу. И я невольно переоцениваю иерархию ценностей, впиваясь ногтями в Ванькины предплечья и стараясь избавиться от калейдоскопа ужасающих картинок.

Только сейчас я понимаю все грани моей острой всепоглощающей потребности в колком, упрямом и надежном, как гранитная скала, Филатове. И только сейчас, пройдясь по грани ужасной потери, я могу с твердостью заявить, что он нужен мне именно таким. Со сбитыми и чуть припухшими после драки костяшками. С неглубокой поверхностной ссадиной на левой щеке. С пятнышками запекшейся крови на рукавах толстовки. И с неугасимым огнем, освещающим родные орехово-карие глаза.

Глава 36

Иван

Настоящая любовь: тот, кого можно

представить родственникам без

иррационального страха (за родственников).

(с) «Интимный дневник. Записки Лондонской

проститутки», Бель де Жур.

Ловкие пальцы скользят по моим скулам, осторожно очерчивают подбородок и в нерешительности замирают около губ. Ненавязчивый персиковый аромат щекочет ноздри и ассоциируется с одной вредной девчонкой, вымотавшей мне все нервы своим отсутствием. И я думаю, что это лучший сон за последний, наверное, месяц. Хотя, стоп!

Я медленно приоткрываю один глаз, чтобы встретиться взглядом с голубыми озерами, в которых плещется щемящая нежность и что-то очень похожее на… любовь? И осознание того, что я небезразличен своей в меру вредной и не в меру обаятельной соседке, выбивает дух и на какое-то время лишает способности говорить.

Поэтому, единственное, что я могу – так это сгрести в охапку нависшую надо мной Кнопку, пристроить ладонь у нее на пояснице и неторопливо любоваться россыпью редких веснушек на аккуратном носу, очаровательной ямочкой на правой щеке и искрящейся задорной улыбкой, освещающей купающуюся в предрассветных сумерках спальню.

– А где те две близняшки, с которыми я уснул вчера? – я не могу отказать себе в маленькой слабости, поддразнивая хищно прищурившуюся Васильеву, и с нескрываемым удовольствием переживаю град легких ударов, обрушивающихся мне на грудь.

Без особого сопротивления позволяю втянуть себя в бой на подушках и без сожаления уступаю победу Аленке, после чего выпрашиваю утешительный приз в виде поцелуя. Чтобы спустя пару мгновений раствориться в нехитрой, но жизненно необходимой ласке и в полной мере насладиться накрывшей нас с головой страстью, затмевающей необходимость выбираться из постели и планировать грядущее знакомство с Васькиными родителями.

– Не передумал? Если не уверен, я могу позвонить маме и все отменить, – после вымотавшего нас двоих марафона, Кнопка устраивается у меня под боком, поджав ноги, и вырисовывает на моем предплечье понятные ей одной витиеватые узоры. И я бы, возможно, поверил, что ответ на повисший между нами вопрос совсем ее не волнует. Если бы не видел, как испытующе меня изучают ее аквамариновые глаза, и не чувствовал, как нервно подрагивают замершие на моей коже пальцы.

– Не дождешься.

Приятная истома разливается по венам, вынуждая поваляться на смятых простынях вместе с Аленкой еще добрый час, а потом я волевым усилием все-таки выдергиваю себя из кровати и топаю в ванную. Правда, вместо ожидаемой бодрости я нахожу в отражении нарисованные черным карандашом усы и прикидываю, как громко бы ржал персонал «Кабриолета», ввались я туда с таким мейкапом.

– Я тоже тебя люблю, Кнопка, – бросаю застывшей в дверном проеме девчонке, так и не удосужившейся переодеться из моей рубашки во что-то более приличное, и выхожу в подъезд. Борясь с тихой досадой от того, что не могу весь день провести наедине с занимающей все мои мысли соседкой.

По дороге в салон красоты я скупаю пол цветочной оранжереи, намереваясь поблагодарить выручившую меня Истомину, а позже произвести хорошее впечатление на семейство Васильевых. Не забываю про бутылку коллекционного коньяка для Евгения Александровича, цепляю шоколадный торт для обожающего сладкое Петьки и с чистой совестью отправляюсь в Лизкину обитель, чтобы там столкнуться с ней нос к носу.

– Что, ностальгия по былым временам замучила? – хозяйка «Кабриолета» встречает меня иронично изогнутой бровью и с царственным кивком принимает букет темно-фиолетовых ирисов. Бережно опускает их в вазу с водой и возвращается, взъерошивая мою шевелюру. – Давно не предлагал какой-нибудь гламурной фифе с мопсом подмышкой глубокую эпиляцию зоны бикини?

– Умеешь ты все испортить, Истомина, – фыркнув, я щелкаю Лизавету по носу и осекаюсь, заметив кажущийся знакомым затылок. Пересекаю зал неторопливыми тяжелыми шагами и, остановившись у дальнего кресла, стучу костяшками по иссиня-черной макушке. – Шеф, а давай ее в розовый перекрасим? Или в салатовый?

– Ваня, ты… – Ирэн резко дергается и так же резко поворачивается в кресле, купая меня в осязаемом испуге, когда мои пальцы ложатся ей на шею.

– Я очень зол и откручу тебе башку, если ты еще раз приблизишься к моей невесте. Невзирая на то, что ты девушка. Ферштейн?

Какое-то время я пристально разглядываю испуганно хлопающую длинными наращенными ресницами инста-диву и искренне не догоняю, что связывало нас в прошлом. Потому что сейчас меня не привлекают ни манерно надутые губы ярко-алого цвета, ни острые крылья длинного носа, ни скрывающиеся за невинной улыбкой прагматизм и стремление использовать людей ради своей выгоды.

Я чуть крепче сжимаю пальцы на тонкой шее и борюсь с желанием повернуть голову бывшей одноклассницы до характерного щелчка. И даже пару секунд на полном серьезе прикидываю, как много сейчас дают за непреднамеренное убийство.

Сделав глубокий выдох и разжав хватку, я возвращаюсь к Лизе, как ни в чем не бывало, и в который раз радуюсь, что выложил ей все о вечере встреч. Пожалуй, без вмешательства Истоминых-Волковых мы бы с Кнопкой мирились намного дольше.

– Ну, помчал сдаваться Аленкиному отцу, – с неубиваемым оптимизмом сообщаю Лизавете под грохот свалившихся на столешницу щипцов и лукаво подмигиваю придерживающей челюсть обеими руками Юльке.

– Если что-то пойдет не так, мы за тебя отомстим, мой верный миньон, – как обычно не лезет за словом в карман язва-Истомина и успокаивающе поглаживает меня по спине. Ну, а я притворяюсь, что не испытываю ни капли волнения перед семейным ужином у Васильевых.

И спустя полчаса вдавливаю кнопку заливающегося оглушительной трелью звонка, напевая под нос незатейливый мотивчик из мультфильма, и ковыряю носком кроссовка резиновый коврик.

– Нам не страшен серый волк, нам не страшен серый волк, – примерно на середине моей арии дверь открывается, и я утыкаюсь взглядом в подтянутого невысокого мужчину, опирающегося локтем на ствол воздушки и раскладывающего меня на составляющие рентгеновским зрением.

И, пусть я не из робкого десятка, прочистить горло все-таки приходится.

– Ну, ты заходи, если че, – хмыкает Евгений Александрович, пропуская меня внутрь, и отказывается расставаться с винтовкой, пробуждающей позорные мысли о побеге. Но обдумать их как следует я не успеваю, потому что в коридор вылетает раскрасневшаяся Кнопка и сердито скрещивает руки на груди.