Мой (не)сносный сосед

– С чего вдруг?

– Ну, так Катька призналась, что не ты отец ее ребенка…

Бойцы особого назначения оглашают стройным гоготом мою просторную кухню, кажущуюся сейчас тесной, мама удивленно ойкает и роняет пустую миску на ламинат, а Аленка виновато прикусывает нижнюю губу и переключается на спасительный Макдональдс, с удвоенным усердием обмакивая ломтик фри в сырный соус. Ну, а я победоносно ухмыляюсь и нагло забираю у Лося стакан с кофе.

– Говорил же, здесь обошлось без моего участия.

Глава 28

Алена

— Тебе надо направить энергию в другое русло. Вот как

насчёт танцев? Ты хочешь научиться танцевать?

— Я хотел бы станцевать... на могилах своих врагов!

(с) м/ф «Рик и Морти».

– Будет обижать – звони, – проведя ладонью по кудрявящимся светло-русым волосам, лукаво подмигивает мне амбал-Лосев и пытается вложить в ладонь клочок неизвестно откуда выдранной бумаги с впопыхах накарябанным номером телефона. Правда, подобная попытка вызывает у задвигающего меня за спину Филатова крайнее недовольство.

– Ты берега-то не путай, Валера. Без твоего участия разберемся, – в один миг показная вальяжность слетает с Ванькиного лица, и сосед превращается из расслабленного шутника-балагура в пещерного человека, готового огреть конкурента дубиной по голове.

А я исподтишка наблюдаю за этим ярким проявлением инстинкта собственника и чувствую, как в груди зреет большой пушистый ком тепла. Неприкрытая мужская ревность бальзамом проливается на мою самооценку и заставляет думать, что Ивану я небезразлична настолько, чтобы он заявил об этом всему миру вообще и одному нагловатому омоновцу в частности. И мне до одури хочется верить, что присутствие Агаты Павловны в коридоре и наш с Филатовым договор здесь больше не причем.

– Спасибо, но мы, и правда, как-нибудь сами, – я обвиваю руками Ванькину талию и утыкаюсь носом в его свитер, пропахший неповторимым древесным ароматом и все той же свежестью.

И от этого сочетания воспоминания о случившемся ночью яркой кометой врываются в мозг и рисуют счастливую улыбку на моих губах. Хочется петь, хоть природа и обделила меня вокальными данными, танцевать что-то невесомое и воздушное и делиться с окружающими переполняющей меня радостью. А еще хочется разгладить залегшую посередине Ванькиного лба складочку, что я и делаю, развернув все еще злящегося соседа к себе.

С громким щелчком закрывается входная дверь, но я не слышу шума, намертво приклеившись влюбленным взглядом к мужественным чертам некогда раздражавшего меня лица. Забываю дышать, когда сильные ладони ложатся мне на спину чуть ниже лопаток и провоцируют самый настоящий пожар. И, уж тем более, испытываю искреннюю благодарность к тактичной Агате Павловне, исчезающей в глубине квартиры, когда губы Филатова накрывают мои.

Потому что жадный собственнический поцелуй, которым меня награждают, доламывает хлипкие остатки хоть какой-то морали и вынуждает зарыться пальцами в темные волнистые волосы и теснее прижаться к каменному мускулистому телу. И я категорически отказываюсь страдать даже микроскопическими муками совести, предоставляя Ваньке возможность принять всю ответственность на себя. В конце концов, кто здесь мужчина?

Иван, к слову сказать, возложенные на него ожидания оправдывает полностью, утаскивая меня в спальню и подпирая выход массивным креслом, дабы избежать повторения неловкой ситуации. И мы очень стараемся не шуметь, но с треском проваливаем эту затею, спасибо скрипящей пружинами кровати. Так что я глубоко выдыхаю и наивно надеюсь, что «Отчаянные домохозяйки» в гостиной кричат достаточно громко, чтобы заглушить нас с соседом.

А наутро мы снова просыпаем, благополучно игнорируя деликатный стук в дверь, и мне приходится носиться по комнате взбесившейся неуклюжей ланью. Одной ногой я залезаю в узкие темно-синие джинсы, второй наступаю на чудом не треснувший телефон и воздаю короткую молитву пожалевшим меня Богам. Потому что третье бронестекло за последний месяц – это определенно перебор.

Отточенным движением я рисую стрелки на веке, только что побив поставленный Зориной рекорд, и собираю волосы в пучок, опасаясь, что из-за влажности буду выглядеть как нечесаный лохматый лев. Запихиваю свои счастливые кроссовки на дно рюкзака, туда же кидаю толстовку и рассчитываю на то, что в городе не будет пробок. В противном случае Шанская изойдет пеной и обрушит на мою бедовую голову сотню проклятий за опоздание, которого я точно не могу себе позволить в день концерта.

– Я отвезу.

Утонув в суете и сосредоточившись на поиске шпилек и невидимок, я упускаю из виду Филатова, который успевает собраться быстрее меня и теперь стоит обутый в прихожей и вертит на пальце ключи от Ямахи. И я готова расцеловать своего соседа и задушить его в пламенных объятьях, если он домчит меня в универ в срок.

Подъездная аллея встречает нас парочкой заядлых курильщиков, стойко сносящих порывы ветра, чуть не сбивающего с ног, и я даже завидую такой приверженности пагубным привычкам. Я бы на месте съежившихся и стучащих зубами парней давно затушила сигарету и торопилась бы в теплый холл, перепрыгивая через две ступени, чтобы скорее добраться до кофейного аппарата.

– Васильева-а-а! – вернувшись к суровой действительности, я быстро стекаю с Ванькиного байка и лечу к сцепившей руки в замок Кольцовой, наверняка успевшей проклясть тот день, когда мы с ней познакомились в клубе.

– Да здесь я, здесь, не ворчи, – поравнявшись с Ангелиной, миную турникет, широко улыбаясь охраннику, и  попутно выслушиваю пылкую тираду о моей безответственности и вечных опозданиях.

И, невинно хлопая не тронутыми тушью ресницами, останавливаюсь у чуда современной техники, меланхолично опускаю в прорезь несколько монет и терпеливо жду, пока машина выдаст мне стаканчик пусть и растворимого, но вполне годного к употреблению капучино с романтичным названием «ванильное небо».

– Васька, ты непрошибаемая, уверенная в собственной безнаказанности наглая зараза!

– Сочту за комплимент, – я ловко подцепляю двумя пальцами пластиковую емкость и, насладившись сладковатым ароматом, делаю большой глоток волшебного напитка, следуя за продолжающей меня распекать подругой.

Так я и захожу в переполненную людьми каморку за сценой, шутливо переругиваясь с куратором и нахально цедя необходимый для нормального функционирования моего еще сонного организма кофе. Протискиваюсь в самый дальний угол и плюхаюсь на крутящийся стул перед зеркалом, игнорируя вопли девицы в одном чулке о том, что предмет мебели занят.

И, пока я умелыми движениями наношу яркий макияж, ко мне вальяжно подплывает Шанская и протягивает необъятных размеров костюм, больше напоминающий четырехместную туристическую палатку с тамбуром, нежели элегантное голубое платье с запахом. Отчего я чувствую себя Анастасией из одноименного мультфильма и глупо таращусь на мерцающую блестками ткань.

– Я это не надену, – досадливо хмыкаю и откладываю в сторону кисти для теней, прощаясь со свободным посещением и отчетливо понимая, что я скорее запутаюсь в этом наряде, чем нормально исполню свою партию.

– Мое возьмешь, – командным тоном заявляет появившаяся будто из воздуха фея-крестная Зорина и усаживается на подоконник, демонстративно потирая лодыжку и горестно вздыхая. – Я на сцену не выйду.

– Лиля-я-я!

– Что, Лиля?! – резко обрывает голосящую Злату блондинка и чуть ли не по слогам произносит: – я ногу подвернула, Васильева меня заменит. Вопросы?

Судя по лицу Шанской, сравнявшемуся цветом с ее волосами, вопросов у культорга вагон и маленькая тележка. Но все они остаются невысказанными, потому что в девушку врезается массивная вешалка с половиной гардероба нашей немаленькой труппы, и огненно-рыжая макушка исчезает под ворохом рюшей и сатина. И мне, признаться, глубоко наплевать, выберется из этого завала Злата или нет.

– Карма, – равнодушно пожимает плечами Зорина и, как ни в чем не бывало, грациозно спрыгивает на пол и с легкостью исполняет двойной пируэт. – С удовольствием посмотрю на тебя из зрительного зала, Кнопка.

И вот я стою у края кулис с лихорадочно бьющимся сердцем, торопливо вытирая вспотевшие от волнения ладони о подол платья, и до подкашивающихся коленей боюсь не оправдать возложенных на меня девчонками надежд. До крови прикусываю нижнюю губу и на миг прикрываю подрагивающие веки, представляя заученный наизусть рисунок танца.

А потом по залу разливается усиленная аппаратурой ритмичная мелодия, и все сомнения разбиваются в пух и прах. Исчезают в небытие придирки Шанской, пропадают в бермудском треугольнике злые шепотки завистниц из последней линии, кажутся несущественными висящие с академа долги. Есть только ослепительные софиты, благодарные зрители и сливающаяся в единое целое с быстрым агрессивным битом я.

В моей Вселенной номер проносится, как один миг, и мне даже жалко от того, что все так скоро заканчивается. Я готова плясать до упада, стирать ноги в кровь и стаптывать до дыр кроссовки, лишь бы чувствовать этот прилив адреналина и качаться на волнах чистейшей эйфории. И мне плевать, что огнем горят легкие и кружится голова, потому что несмолкающие аплодисменты бодрят лучше любого энергетика.

– Вау, – я не сразу замечаю пробравшегося за сцену Филатова, но, выхватив его взглядом из толпы, спотыкаюсь и стремительно краснею. Кожей ощущая его восхищение, одобрение и нечто, очень похожее на… любовь?

И я не успеваю толком разобраться в своих ощущениях и распробовать их на вкус, отвлекаясь на традиционный букет лилий в руках у одетого с иголочки Мельникова. Еще немного, и на эти цветы у меня разовьется жесточайшая аллергия!

Глава 29

Иван

Если человек теряет голову, то не все ли равно,

много ли в ней чего было или вообще ничего нет?

(с) «О любви», Михаил Веллер.

Я не раз видел, как Кнопка выступает в «Чернилах», собирая восхищение искушенной публики далеко не последнего по популярности в городе клуба. Я украдкой наблюдал, как она пританцовывает, стоя у плиты или вытирая пыль с комода. Но сегодня в универе творится нечто совершенно другое – то, что хочется назвать магией.

Возможно, дело в огромной полутемной сцене и талантливом мальчике-осветителе, мастерски акцентирующем внимание зрителя на той или иной артистке. Быть может, виновато струящееся лазурное платье, повторяющее плавные изгибы Аленкиного соблазнительного тела. Но я не могу оторваться от изящной хрупкой фигурки, дышу через раз и ревную Васильеву не то что ко всему живому – даже к не слишком удобному темно-красному креслу.

Наверное, из-за этого едкого чувства, затапливающего сознание, я и спешу протиснуться за кулисы, чтобы как можно скорее прикоснуться к своему божеству и убедиться, что она не мираж в пустыне и не галлюцинация моего воспаленного мозга.

– Вау, – я роняю на выдохе, наслаждаясь блестящими торжеством голубыми глазами. Хочу дотронуться до раскрасневшихся девичьих щек и впиться собственническим поцелуем в тронутые бордовой помадой губы. И чего я точно не намерен терпеть – так это замершего в десяти шагах от меня ботаника, едва не раздевающего Кнопку взглядом. 

Пальцы сами сжимаются в кулаки, адреналин ударной дозой впрыскивается в кровь и мне до зубовного скрежета хочется запихать облезлый веник Мише Мельникову в глотку. Предварительно сломав упертому отличнику пару ребер и, вероятно, свернув челюсть на бок. Чтобы даже самый талантливый травматолог не смог ее вправить.

И я делаю два широких шага навстречу неприятностям, наплевав на то, как нелепо в атмосфере всеобщей радости будет смотреться мордобой. И даже успеваю отодвинуть со своего пути замешкавшуюся блондинку, перед тем, как Аленка молнией срывается со своего места и виснет у меня на шее, смешно болтая ногами. Отчего я вмиг теряю весь боевой настрой, превращаясь в помешанного на Ваське идиота, причем избирательно слепого. Не видящего ничего, кроме одной девчонки, вокруг!

  – Ну, как? – с мягкой улыбкой спрашивает Кнопка, напрочь стирая мое желание как следует подраться и заменяя его гордостью за свою непоседливую, неугомонную соседку, рожденную для того, чтобы сиять на сцене.

– Здорово! – выдаю честный односложный ответ, потому что длинные описания меня покинули, и, сомкнув руки на тонкой талии, кружу Васильеву, пока она не начинает пищать.

Осторожно опускаю ее на пол, вытаскиваю из мудреной прически заколки и с явным удовольствием растрепываю русые с медным отливом пряди. Бездумно перебираю густые локоны и хочу на всю жизнь запомнить этот момент, потому что в нем прекрасно все: и причудливо играющие на Аленкином лице тени, и ее дрожащие пальцы у меня на груди, и мое норовящее выпрыгнуть сердце.

Мимо нас пробегают полуодетые барабанщицы, где-то рядом совсем не художественно выражается куратор художественно-графического факультета, и рыжая девчонка в кружевном белом платье настойчиво пытается что-то сообщить Кнопке. Но все это совершенно не важно. Сейчас имеет значение только хриплое приглушенное «спасибо», срывающееся с губ Васильевой.

– Кнопка, а покажешь мне пару движений?

Мой странный вопрос застает девушку врасплох, заставляя ее пару раз моргнуть, изумленно почесать кончик аккуратного носа и после короткой паузы уточнить.

– Ты хочешь научиться танцевать?

– Ну, должен же я что-то исполнить на могиле у Миши Мельникова! – судя по звонкому Аленкиному смеху, мои мотивы ей тоже не чужды, а лилии не произвели должного впечатления. И этот факт радует меня примерно так же, как снег на Новый год или незапланированная премия, перечисленная щедрым Волковым мне на карту. То есть весьма и весьма сильно. 

И мы почти договариваемся с Васькой о том, что она даст мне несколько уроков румбы, когда галдящая пестрая толпа разделяет нас, подхватывает и заносит в гримерку, отнюдь не предназначенную для такого количества человек. Где-то за дверью продолжает идти концерт, а здесь, в заполненной ширмами, обручами, потушенными факелами и множеством разных костюмов, начиная от традиционного русского народного, заканчивая модной сейчас бачатой, царит другая атмосфера.

Пара парней в одинаковых вишневых рубашках с короткими рукавами и клетчатых штанах синхронно откупоривают бутылки шампанского и громко смеются, обливая брызнувшей пеной стоящих рядом с ними подруг. Невысокая худая девчонка в ярко-голубом парике и платье Мальвины первой успевает сориентироваться в этой вакханалии и подставляет большой пластиковый стакан, собирая в него янтарную жидкость с пузырьками. И, пока я глохну и слепну от этого бразильского карнавала, Кнопка зря времени не теряет. С грацией маленькой пантеры она ловко лавирует между жонглирующим чужими телефонами блондином-камикадзе и решившей исполнить стойку на голове брюнеткой в кислотном розовом комбинезоне.

– Пришел, увидел, забыл победить? – застав меня с широко открытым ртом, Аленка выныривает из вороха цыганских юбок, висящих на вешалке, и крепко прижимается к моему боку, глубоко выдыхая.

И я не знаю, что проще преодолеть: полосу препятствий в кадетке или вот этот свихнувшийся балаган, во главе которого оказывается ангельской внешности девушка с окровавленным топором в хрупких руках.

– О, Васильева! – в нас с Кнопкой на полном ходу врезается брюнетка со смешными мелкими кудряшками и, кивнув каким-то своим мыслям, начинает тараторить: – погнали после концерта со всеми в клуб, там выпивка бесплатная, световое шоу и ди-джей из Москвы!

– Извини, Надь, но у меня на вечер другие планы…

Резковато отрубает Алена, а я ощущаю себя экспонатом на выставке или манекеном в главной витрине раскрученного магазина. Потому что нескромная Надежда окидывает меня долгим оценивающим взглядом и, снова качнув короткими кучерявыми волосами, без тени стеснения сообщает, что она бы тоже не отказалась от таких планов. В ответ посерьезневшая Васька предлагает сокурснице закатать губу и не приставать к чужому жениху.

 – Ален…? – хочу уточнить, не подводят ли мои органы слуха, учитывая, что раньше соседка никогда так меня не называла, но в этот момент гвалт замолкает, как будто кто-то могущественный щелкнул пальцами и вырубил в радиусе километра весь звук.

На поверку организатором тишины выступает одетая в строгий брючный костюме девушка роста чуть выше среднего. И я бы, вероятно, не заметил ее среди студиозов, если бы не звонкий, хорошо поставленный голос, которому хочется подчиниться. По крайней мере, «тунеядец-Смирнов» быстро хватается за половую тряпку и со скоростью света начинает ликвидировать последствия разлива шампанского. «Хулиганка-Галкина» осторожно убирает топорик за спину и пытается бочком ретироваться с места происшествия. И только высокомерный брюнет не дергается и стоит, прислонившись к стене и скрестив на груди руки.

Раздав подопечным поручения и положенные звездюлины, Кольцова, Васькин куратор, поднимается вместе с нами на третий этаж и, дойдя до конца коридора, гостеприимно распахивает дверь крохотного забитого всякой всячиной кабинета. Так что мне приходится опуститься на стул и усадить ерзающую Кнопку к себе на колени, чтобы Ангелина Сергеевна могла пробраться к своему столу.

– Третью неделю просыпаюсь по утрам, и первое о чем думаю – уволюсь! К чертовой матери, уволюсь! – с чувством произносит молодая преподавательница, падая в серое продавленное кресло и оттягивая воротник кипенно-белой рубашки.

– Не уволишься. Съешь печеньку, – демонстрируя скептическую ухмылку, возражает Аленка и подталкивает к Кольцовой пиалу со сладостями. – Они ж без тебя запорют все. И будут бегать с криками: «Ангелина Сергеевна, мы тут все уронили! Совсем все! И битву талантов, и большие танцы, и даже студенческую весну!»

– Да Серов совсем оборзел. Цветы таскает, телефон обрывает, контрольной за последний месяц ни одной не сдал… И я подозреваю, что зачет он тоже специально завалит, чтобы пойти на пересдачу…

Устроив подбородок на сцепленных в замок пальцах, жалуется куратор, а я теряю нить повествования, отвлекаясь на мигнувший оповещением экран. Незаметным движением разблокирую гаджет и недолго пялюсь на сливающиеся в невнятное пятно буквы.

«Завтра в девять вечера встреча выпускников, не забыл?»

Так вот как выглядит привет из прошлой жизни, где еще не было Кнопки. Зато была неподражаемая Ирэн, от которой когда-то напрочь сносило крышу…

Глава 30

Алена

Не устаю удивляться, как самый обычный день

в мгновение ока превращается в сущий ад.

(с) «Хрупкая душа», Джоди Пиколт.

Я рассеянно макаю кисточку в пудреницу и веду пушистым кончиком по нахмуренному лбу. Зачерпываю еще светло-бежевой субстанции и наношу на нос, щеки и подбородок. Снова макаю, да так и застываю неподвижной статуей, потому что Лилькино отражение в зеркале выразительно выгибает бровь, кривится и разражается-таки беззвучным хохотом.

– Нет, на тематической вечеринке в стиле «Дневников вампиров» твой раскрас непременно бы оценили, но Сергеич в обморок хлопнется, если ЭТО увидит, – отсмеявшись, Лилька протягивает мне жидкость для снятия макияжа и усаживается на недавно прибитый плотником и теперь держащийся на честном слове подлокотник купленного на распродаже кресла. – У тебя случилось чего?

– Да нет, просто задумалась, – качаю головой и, удалив последствия накрывшей меня прострации, позволяю подруге нарисовать стрелки у меня на веках, нанести мерцающие серебристо-серые тени и оттенить скулы румянами.

Я сама настояла на том, чтобы Филатов поехал на встречу с одноклассниками и не смел ее пропускать из-за моей работы, но готовиться к шоу и знать, что соседа со стопроцентной вероятностью не будет в зале… непривычно. До расконцентрации внимания и мрачной меланхолии непривычно.

Не радуют ни новые черные с алыми разводами корсеты, ни упавший, как снег на голову, внеплановый выходной в субботу, ни обещанная внезапно подобревшим руководством премия. Хочется плюнуть на все и рвануть в «Золотой оазис» прямо в толстовке и с одним накрашенным глазом, распугивая поздних пассажиров общественного транспорта своим экстравагантным видом. Но я держусь, стискивая зубы и читая про себя мантру про обязательства и совсем не лишнюю зарплату. Часть которой можно будет отложить, чтобы купить отцу коллекционный коньяк, а Петьке – вертолетик, который мы еще в начале осени присмотрели в «Детском мире».

– Кнопка, точно все в порядке?

– Угу, – не слишком уверенно киваю головой и торопливо влезаю в расшитый пайетками наряд, отмечая, что до начала представления остается каких-то десять минут.

Впервые любимая сцена не дает мне ни успокоения, ни мощного заряда энергии, выплескивающегося каждый раз, стоит только первым аккордам мелодии зазвучать. Поэтому я статично отбываю номер, стараясь удержать приклеенную улыбку и не запороть так тщательно отрепетированный девчонками танец. А еще, вместо того чтобы дарить посетителям «Чернил» драйв, я то и дело ищу взглядом Ваньку и каждый раз расстраиваюсь, натыкаясь на других людей, сидящих за «его» столиком.

На автомате доделываю финальные движения, исчезаю за ширмой и ныряю в коридор для служебного персонала, не дожидаясь оваций. Едва не опрокидываю полный поднос еды, заслужив пару нелестных эпитетов от новенького официанта в свой адрес, и захожу в гримерку, случайно задев локтем чужой шейкер.

– Неуклюжая корова! – явно нарывается на ссору придерживающая руками все еще плоский живот Лана, а у меня даже нет сил ее отбрить.

Так что я поспешно переодеваюсь и практически бегом вываливаюсь на улицу, повинуясь одному единственному желанию – поскорее добраться домой и вычеркнуть из памяти этот дурацкий день. В котором хреново все: и отсутствие Филатова в клубе, и мое паршивое настроение, и оставшаяся на трюмо зарядка, за которой я не вернусь ни за какие коврижки. Я лучше станцую голой на площади перед администрацией, чем снова столкнусь с ненавидящей мою персону беременяшкой.

– Девушка, за простой платить будете? – вырывает меня из сумбурных мыслей таксист с клетчатой серой фуражкой на лысой голове, и я запихиваю в потрепанный салон белого Рено сначала спортивную сумку, а потом и свое усталое тело.