Мой (не)сносный сосед

– Филатов, я тебя убью! – ожесточенно шепчет Кнопка, потирая ушибленное место, я же залипаю на ее чувственных, изящно очерченных губах. И мне нет совершенно никакого дела до того, что из окружающего мира пропали все звуки, потому что сейчас значение имеет только очаровательная ямочка на левой щеке и выпирающие острые ключицы.

До вилки мы с Аленкой дотрагиваемся одновременно, и от соприкосновения наших пальцев меня прошибает мощнейшим электрическим разрядом, а язык прилипает к нёбу. Вот уж не думал, что устроенный для матери спектакль так быстро перерастет во что-то реальное.

– Так что насчет загса? – не унимается моя деятельная маман, когда мы с Васькой по очереди выныриваем из-под стола, и мне приходится легонько сжать ладонь Кнопки, надеясь, что девушка не сорвется и не раскроет нашу с ней маленькую грязную тайну.

– Мы не торопимся, мам, Алене университет еще надо закончить, а вот после выпуска… – я затыкаюсь на полуслове, потому что мне в бедро втыкаются четыре зубчика той самой вилки, и еле сдерживаюсь, чтобы не взвыть. Мелкая зараза, блин.

– Такими темпами внуков я не дождусь, – не замечает моих физических страданий родительница и, показательно вздохнув, наливает в бокал специально припасенного для торжественного случая красного вина. – Хоть напьюсь с горя.

– А тебе нельзя. Дети должны быть здоровыми, – адресую пассаж Аленке, выдергивая у нее бутылку, в которую она вцепилась обеими руками, и с довольной ухмылкой отодвигаю алкоголь на край стола.

– Какие дети?

– Которых ты мне родишь, – Васька пару раз изумленно моргает, а потом снова вонзает металл в мое многострадальное бедро, но я не в обиде. Вид ее алеющих, словно маки, щек стоит того, чтобы капельку потерпеть.

Остаток ужина я провожу под аккомпанемент выразительного сопения матери и красноречивых Аленкиных взглядов, обещающих мне кары небесные и кровавую расплату. Только настроение упорно стремится все выше и выше, а хмурящуюся Кнопку так и хочется взвалить на плечо и утащить в спальню, что я и делаю после того, как она сгружает тарелки в посудомойку.

– Филатов, ты обалдел? – тихим шепотом ругается девчонка, и смотрится это до невозможного смешно и совсем не грозно.

– Что сразу Филатов?

– Какие, на фиг, органы записи актов гражданского состояния? Мы так не договаривались! – рассерженно шипит Аленка, намереваясь высказать все, что она думает о моей безответственной и беспринципной персоне.

Но я не даю ей такой возможности, обхватывая тонкую лодыжку двумя пальцами и дергая Кнопку на себя, отчего она падает на подушки и замолкает. Я же нахально пользуюсь ее секундным замешательством и нависаю сверху, удерживая часть веса на локтях. Приклеиваюсь к невероятной синеве ее красивых глаз и не могу оторваться, все глубже увязая в непонятных чувствах, которым сам не могу дать названия.

– А, может, договоримся? – хрипло роняю, пугая Ваську своими шутками, которые больше не шутки, и подчиняюсь естественной, как кислород или вода, потребности.

Сначала я осторожно пробую пухлые приоткрытые губы на вкус и смелею, не получая ровным счетом никакого сопротивления. Углубляю превращающийся в ненасытный поцелуй, попутно фиксируя Аленкины запястья над головой, прижимаюсь к ее дрожащему телу своим и, кажется, слышу, как с лихим свистом съезжает моя крыша.

Терпкое желание растекается по венам, перемешиваясь с невыразимой нежностью, и подталкивает ближе к обрыву. Уговаривает сжимать пальцами голые предплечья и прикусывать синюю жилку, бьющуюся рядом с ключицей. И я подчиняюсь примитивным инстинктам, требующим сделать эту девушку своей, подцепляю край хлопчатобумажной майки на тоненьких бретелях и тяну ткань наверх, не сразу соображая, что мы больше не одни в наполненной напряжением комнате.

– Дети, вас во сколько завтра будить? Ой!

Наполненный бодрым энтузиазмом голос выливается на нас с Васькой ушатом колодезной воды, и мы отскакиваем друг от друга как пойманные с поличным школьники, евшие вместо борща – чипсы. Мама всезнающе улыбается и, выразительно изогнув бровь и погрозив мне указательным пальцем, скрывается за дверью. Я же никак не могу отделаться от липкого разочарования, заполняющего ноздри, легкие и рот.

Для того, чтобы понять, что романтический момент безнадежно упущен, не нужно быть Нострадамусом. Достаточно лишь краем глаза глянуть на озабоченную Кнопку, возводящую барьер из подушек и одеял между двумя половинками кровати. И витиевато так, непечатно ругнуться.

– Ален, ты серьезно? – я присаживаюсь на свою сторону постели и, устало вздохнув, изучаю этот апогей абсурда. – По-моему, советский кинематограф плохо на тебя влияет.

– Надо разграничить это безобразие раз и навсегда, – серьезно повторяет она за ветеринаром Любешкиным и продолжает увеличивать пушистую тканевую гору.

– А ты себя от меня защищаешь, или меня от себя? – вопрос мелкой явно не нравится, потому что мне в нос тут же прилетает подушка, а за ней шипящее «не беси».

Так мы и укладываемся в неловкой колючей тишине по разные стороны баррикад, чтобы наутро снова проснуться, тесно прижавшись друг к другу. И несколько минут я даже успешно делаю вид, что не знаю, почему моя ладонь покоится у Алены на животе. После чего Кнопка без единого слова выскальзывает из кровати и, наскоро приняв душ, отправляется закрывать какие-то там хвосты, образовавшиеся из-за ее академа.

– Вань, девочку-то не обижай, – задумчиво произносит мама, когда мы с ней остаемся одни на сверкающей белизной кухне, и расставляет передо мной тарелки с геркулесовой кашей и золотистым омлетом. И я ума не могу приложить, где и когда успел провиниться, если последнее время вел себя как образцово-показательный семьянин, блин.

– И не собирался, – кошусь на родительницу исподлобья и обильно поливаю клубничным вареньем хрустящий французский багет. Кажется, моя жизнь становится все страньше и страньше.

Разрядку для тела и отдых для ума я, по обыкновению, ищу у Григорича. Пашу до седьмого пота, остервенело колочу грушу и первый раз с возобновления тренировок умудряюсь провести спарринг с Волковым в ничью. Ликующая радость заполняет грудную клетку, адреналин все еще гуляет в крови, и я не могу отказать себе в удовольствии подколоть друга.

– Стареешь, мужик?

– Не дождешься. Мы просто с Лизкой всю ночь не спали, вырубает на ходу, – краешком рта ухмыляется Саня и широко протяжно зевает, тем самым подтверждая свои слова. И вот теперь я по-черному ему завидую, в красках представляя, чем мы могли заниматься с Кнопкой до самого утра вместо того, чтобы путаться в многочисленных простынях и покрывалах.

– Оставь интимные подробности при себе, пожалуйста, – недовольно бурчу не потому что могу открыть что-то принципиально новое, а потому что чувствую себя дураком, который не знает, с какой стороны подступиться к понравившейся девушке.

С Волком мы прощаемся на выходе из спортзала, и я проглатываю вертящиеся на языке вопросы, вроде «как правильно делать комплименты», «какой подарок можно считать идеальным» и «чем удивить потенциальную пассию». Засмеет ведь.

Подтянув выше воротник серой с желтыми полосами толстовки, я отказываюсь от приглашения на чай и домашние блинчики и решаю пройтись пешком в надежде на то, что и голова заодно проветрится. Неспешно фланирую мимо витрин бутиков, миную тележку с мороженым, для которого слегка прохладно, и глазею на новую коллекцию посуды через стекло. Бросаю монетку в шляпу уличным музыкантам, вполне сносно перепевающим «Арию», и останавливаюсь перед киоском с цветами, не в силах сделать выбор из всего этого пестрого великолепия. Так что пальцы сами нащупывают брошенный в задний карман джинсов гаджет и набирают номер человека, который точно сможет мне помочь.

– Лизка, привет! Да все в порядке у меня, че ты начинаешь? Нет, мы с мамой не поубивали друг друга, Захар не загремел в ментовку и с Саней твоим все замечательно. Как раз мчит к тебе на крыльях любви, – терпеливо пережидаю небольшой водопад сарказма и, выдержав паузу, обрекаю себя на вечные шутки. – Ты ж Ваську хорошо знаешь? Скажи, какие цветы она любит?

Спустя пять минут красноречивого молчания и леденящее душу обещание закопать мою долговязую тушку на кладбище, если я обижу Алену, я становлюсь счастливым обладателем букета нежно-розовых японских пионов. Завернутых в простую бумажную упаковку, перевязанных тонкой ярко-вишневой лентой и вызывающих явное восхищение, у девушки, мнущейся в очереди за мной.

Спасибо, Истомина, я искренне верил, что ты не бросишь в беде своего непутевого администратора. Пусть, и бывшего, да.

Глава 24

Алена

Конечно, я за паранормальные явления.

Конечно, я за лешего... За русалку... За кикимору…

Я не могу быть против папы, мамы и сестры!

(с) ТВ-шоу «Убойной ночи».

– Земля вызывает Кнопку, Земля вызывает Кнопку!

Вот уже пять минут Лилька крутится перед моим носом, активно размахивая ярко-алой тряпкой, которую представляет из себя наш новый костюм, а я не замечаю ничего вокруг. Витаю в облаках, до сих пор чувствуя на губах вкус Ванькиного поцелуя, и никак не могу избавиться от любезно подброшенных воображением вариантов событий, которые, вероятно, воплотились бы в жизнь, если бы в спальню не зашла Агата Павловна.

И если одна часть меня расстроена тем, что нас с соседом вчера прервали на самом интересном, то другая часть искренне благодарна Филатовой-старшей. За то, что мы не перешагнули границу, за которой все стало бы по-другому. Я бы начала ревновать Ивана даже к фонарному столбу и непрестанно сравнивала бы себя (хоть я и так это делаю) с вереницей моделек, инста-див и прочих гламурных чик, которые его окружают. А он бы, скорее всего, поставил очередную зарубку на ножке кровати и двинулся бы дальше в свободное плавание – соблазнять обделенных его вниманием девиц. И я бы страдала дома, пересматривая по десятому кругу «Секс в большом городе», заедала бы полученный стресс ведром бананового мороженого и кляла бы всех представителей мужского пола на чем свет стоит. Так, стоп, Васильева! Соберись!

– Алена-а-а! – щелкает меня по носу Зорина, отвлекая от безрадостных мыслей и, схватив за руки, тащит вверх. – У нас еще два прогона, а ты как сонная муха.

Встряхнувшись, я поправляю затянутые в высокий хвост волосы и леплю на губы профессиональную улыбку, которую отрабатывала годами. Так и не скажешь, что полминуты назад я занималась глубоким самоанализом и выедала себе мозги чайной ложкой.

Несмотря на душевный разлад, движения сегодня получаются выше всяких похвал, и я впервые с опробования довольна собой. И, как показывает реакция девчонок-танцовщиц, не зря: одобрительно машет головой Лола, радостно хлопает в ладоши Лина и даже вечно недовольная всем миром и моей персоной, в особенности, Лана молчит. И я глубоко выдыхаю, стряхивая с плеч напряжение, приподнимаюсь на цыпочки и собираюсь поблагодарить Лильку за помощь и шефство, когда по относительно небольшому помещению прокатывается знакомый голос.

– Так вот как ты в библиотеке сидишь, да, Ален? В поте лица грызешь гранит науки, что называется, – заглянувшая на огонек Лариса в серой водолазке под горло и наглухо застегнутом пиджаке в клубе смотрится дико. Примерно, как туземец из Африки смотрелся бы на красной дорожке в Каннах. И я не удерживаю короткого смешка, представляя сестру получающей Оскар в юбке из соломы и открытом ярко-салатовом лифе. Вот это была бы умора!

– А я тут подработку нашла. Я разве не говорила? – беспечно перекатываюсь с пяток на носки и обратно и строю умильную мордашку, глупо надеясь, что все рассосется само собой и Лара по щелчку пальцев исчезнет из «Чернил», как будто ее здесь и не было никогда.

– Из меня-то дуру не делай, конечно, не говорила, – сестра манерно кривит тонкие губы и брезгливо изучает мою влажную форму, украшенную серебристыми шарами и звездами сцену и надолго задерживается на временно установленном в центре зала шесте. И я не берусь ей объяснять, что это для приглашенных артистов и закрытой вечеринки, на которой нас с подругами не будет. – Потому что, если бы сказала, папа бы давно выволок тебя из этого притона за шкирку.

– Полегче, училка, – выдает Лола, оценив Ларкины некрасивые очки в роговой оправе, и экспрессивно подкатывает рукава свободной кофты с кричащей надписью: «Сделай или сдохни». И я начинаю чувствовать себя героиней фильма, где американские школьницы воюют друг с другом за сферы влияния и дерутся до первой крови на заднем дворе или спортивной площадке.

– А ты что хотела, Ларис? Приступом родственной любви накрыло? Могла просто позвонить, – я осторожно обнимаю Лолу за плечи и шепчу «забей» ей на ухо, рассчитывая погасить конфликт до того, как он разгорится на полную мощь.

– Ты ужин нам обещала. И мы с мамой сидим, как две идиотки, в Никиной пустой квартире битый час.

– Почему как? – ляпаю сдуру, а потом хлопаю себя ладонью по лбу, осознав, что с Филатовым забыла про все. И про традиционные семейные посиделки, и про то, что контрольную Белоусову нужно было сдать еще на прошлой неделе, и про то, что скинуть мерки Шанской надо было вчера. Хорошо, хоть еще помню, как меня зовут. – Твою ж за ногу!

Я начинаю носиться между столами дикой белкой, собираю разбросанные по разным углам вещи и кое-как втискиваю свое липкое от пота тело в бордовое платье тонкой вязки. Не переобуваюсь, на ходу запихивая ботинки на высокой танкетке в спортивную сумку, и взъерошенным ураганом выметаюсь на улицу. И пугаю светловолосого парнишку лет пятнадцати-шестнадцати то ли сногсшибательным появлением, сбивая дверью урну с мусором, то ли горящими, как у ведьмы-Маргариты, глазами. В общем, несостоявшийся курильщик оторопело ойкает и роняет только что зажженную сигарету на землю. Хоть какая-то от меня польза.

– Правильно, я не Минздрав, конечно, но как тебе вообще их продали?

Мой вопрос виснет в воздухе, потому что подросток отчаянно крестится и валит от меня так, что сверкает подошва его модных конверсов. На что я лишь пожимаю плечами и нетерпеливо жду никуда не спешащую сестру, важно вышагивающую по тротуарной плитке.

– Ларка, ты издеваешься? – обреченно всплескиваю руками, готовясь к тому, что мама меня в порошок сотрет. Она терпеть не может непунктуальность, забывчивость и неряшливость. То есть все те качества, воплощением которых я и являюсь.

– Я не собираюсь из-за тебя бежать, а потом весь вечер сидеть с мокрыми подмышками, – по слогам проговаривает сестра и так же неторопливо опускается на кожаное сиденье приехавшего за нами такси.

А у меня в голове мелькает шальная мысль, что неплохо бы познакомить Ларису с Мишей Мельниковым. Вот уж кто бы точно оценил ее отутюженный пиджак без единого залома, собранные в симметричный пучок волосы и начищенные до бесящего блеска ботинки на небольшом квадратном каблуке.

По пути домой я еле успеваю оттереть влажной салфеткой испачкавшиеся кеды и наспех поправить потекший макияж, а еще понимаю, что просто зверски проголодалась и могу убить за сочный стейк средней прожарки. Так что, поднимаясь на наш гостеприимный этаж и минут на пять застряв между восьмым и девятым, я адски мечтаю о вкусном ужине и спокойном вечере. И даже не подозреваю, что первое скоро получу, а вот со вторым случится заминочка.

– Ма-а-ам, а для этого у нас управляющая компания есть, – мы застаем любимую родительницу посреди общего коридора на четвереньках с половой тряпкой в руках, и я боюсь даже, представить, какой порядок она успела навести в моем скромном уютном жилище. Я же теперь ни одну вещь на своем месте не найду!

– Да ну, пока их дождешься, по всему этажу грязь разнесут!

Вот таким неопровержимым аргументом заканчивается спор, работы по наведению чистоты на общедомовой территории продолжаются, а я устало приваливаюсь к стене, с грустью понимая, что вожделенный прием пищи откладывается. И, конечно, в эту секунду срабатывает общеизвестный закон Мерфи, он же закон падающего бутерброда, он же закон мирового свинства. Из двери квартиры напротив появляется сначала голова Агаты Павловны, а потом и она сама, и я зажмуриваюсь, предчувствуя масштаб надвигающейся катастрофы.

– Аленушка, а ты чего в коридоре стоишь? Пошли домой, – эта замечательная женщина мягко меня зовет и намеренно игнорирует косые взгляды, полные любопытства.

– А вы, собственно, кто? – решает вмешаться в беседу Лариса, считая, что без ее ценного мнения и банальных вопросов нам никак не обойтись, а мне до хруста костяшек хочется стукнуть сестру, чтобы в следующий раз держала язык за зубами.

– Филатова Агата Павловна, – царственно кивает моя потенциальная свекровь и, смахнув невидимые пылинки с голубого дизайнерского пиджака, припечатывает: – мать Аленкиного жениха.

– У тебя есть жених?! – давится воздухом от зависти Ларка и смотрит на меня, как на седьмую египетскую казнь, на что я недовольно передергиваю плечами и упрямо молчу, не желая ничего пояснять.

– Дочка, ты беременна?! – с ужасом восклицает мама и даже на какое-то время забывает, что на полу еще остались грязные разводы. Ну, а я крепче стискиваю зубы и думаю, что спустя пару секунд слечу с катушек и поражу всех собравшихся таким невероятным сленгом, что образ воспитанной (немного) девочки рассыплется в пух и прах.

И я уже набираю в легкие воздух, чтобы его хватило на сложившуюся в уме тираду, когда теплые губы нежно касаются моего виска, будя бабочек, мурашки и что там еще положено по списку. Филатов спасает положение, вручая моей маме букет невероятных пионов, за которые я готова продать душу дьяволу, подмигивает превратившейся в мумию Ларисе и уверенно придвигает меня к себе.

– Филатов Иван, жених Алены, – объявляет он так гордо, как будто получил Пулитцеровскую премию, я же прячу лицо у него на груди и плюю на все, позволяя мужчине разбираться в той каше, которую он заварил.

В конце концов, я – девочка, я не хочу ничего решать. Я хочу платье. Вон то изумрудное с пайетками и провокационным разрезом платье.

Глава 25

Иван

Ничего, сир. В семье не без урода — в моей

даже двое... Умудряются портить

все торжественные события...

(с) м/ф «Король Лев».

Вот так мы и стоим: Кнопка, зарывшаяся носом в мою серую толстовку, чуть влажную от промозглой осенней сырости. И я, окруживший нервно сопящую девушку кольцом рук и снисходительно взирающий на пытающихся подобрать челюсти с пола женщин семейства Васильевых. Филатовы, к слову, соображают намного быстрее и с легкостью приспосабливаются к той ж… жизненной ситуации, в которую умудрились угодить.

– Почему мы до сих пор стоим в коридоре, когда на кухне ужин стынет? – естественно, командование этим странным парадом принимает моя невозмутимая мать, широко распахивающая дверь квартиры и приглашающая нас всех внутрь.

– А можно не надо? – жалобно шепчет Аленка, топя меня в умоляющей синеве красивых глаз, и строит такую умилительную мордашку, что с каждой секундой мне становится все труднее ей отказать. – А давай я по-тихому смоюсь, а ты скажешь, что я конспекты в библиотеке забыла?

– И бросишь меня на растерзание трех любопытных женщин, мечтающих вытрясти подробности о нашем знакомстве, совместном быте и планах на дальнейшую жизнь? – я знаю, что играю не честно, вытаскивая припасенный козырь из рукава, и надеюсь на свое природное обаяние и доброе Аленкино сердце.

И часто сбоящая интуиция на этот раз меня не подводит: Кнопка с тихим покорным вздохом отлепляется от моей груди, роняет «я тебе это еще припомню, Филатов» и пристраивается к концу маленькой очереди, образовавшейся на входе.

– Нет, Алена не беременна, – поражаясь избирательной глухоте собеседников, я повторяю в третий раз, когда мы усаживаемся за накрытый стол, и разливаю в бокалы красное итальянское вино, рассчитывая, что очная ставка под небольшим градусом будет восприниматься легче.

– А вы служили, Иван? – подает голос невзрачная Васькина сестра, ничуть не похожая на мою жизнерадостную и яркую соседку, и я явственно ощущаю, что вопрос с подвохом.

– Два года в военно-морской академии считаются? Их мне хватило, чтобы окончательно убедиться в том, что армия – не мое, и перевестись в Краснодар на гражданскую специальность, – по сведенным к переносице бровям Филатовой-старшей понимаю, что сморозил что-то не то, и получаю подтверждение своим догадкам от Ларисы, монотонно постукивающей бесцветными короткими ногтями по столешнице.

– Жаль, папа расстроится…

– А папа у нас кто? – наклоняюсь к Кнопке, чтобы прояснить деталь, которую по-хорошему прояснять нужно было в тот день, когда мы съезжались, и получаю поистине сногсшибательный ответ.

– А папа у нас военный со стажем, – вдоволь насмеявшись и пронаблюдав гамму противоречивых эмоций на моем ошеломленном лице, Аленка находит под столом мои пальцы и крепко их сжимает. Трет кончик носа свободной ладошкой и на полном серьезе выдает: – а папе ты в любом случае не понравишься, будь ты хоть трижды младший лейтенант и дважды Герой России. Прошлого моего ухажера он выпроваживал воздушкой. Почему, думаешь, Ларка до сих пор не замужем? 

– Ва-а-аська! – с разных краев стола раздается синхронный страдальческий вздох, на который моя вредная соседка не реагирует никоим образом, сгружая сначала мне в тарелку, а потом и себе сочную свиную отбивную. А я думаю, что, если чувством юмора Аленушка пошла в отца, то мы с ним точно поладим.

– На самом деле, она до сих пор в девках ходит, потому что нудная до невозможности, – отвлекаясь от умопомрачительно пахнущего мяса, сообщает мне доверительным шепотом Кнопка, и я не врубаюсь, шутит она или серьезно.

До тех пор, пока Лариса со священным ужасом не отодвигает от себя пиццу, бормоча что-то, вроде «здесь же одни углеводы», и не начинает фанатично жевать унылые листья салата без единой капли оливкового масла и, уж тем более, без майонеза. Просветить ее, что ли, что мужики любят девушек с хорошим аппетитом и округлыми формами? 

  В остальном, ужин проходит достаточно спокойно, если не брать в расчет падающие на нас градом вопросы Васькиной сестры из разряда «сколько детей вы планируете» или «как назовете ребенка, если первым родится мальчик». И если Аленка сердито фырчит, норовя бросить в родственницу остро заточенный нож, то я расслабленно рассуждаю о достоинствах имени «Александр» и честно заявляю, что хочу троих.

– Да ты издеваешься! – чуть слышно шипит Кнопка и пытается воткнуть мне в бедро вилку, но безуспешно, потому что эти маневры мы уже проходили и выучили назубок.

Немного повозившись, я забираю из тонких музыкальных пальцев орудие мести, и, повернув Аленкину ладонь тыльной стороной вниз, целую нежную кожу. Отчего Васька совсем по-детски смущается, заливается неровным румянцем и торопится поскорее высвободить захваченную мной конечность. Смешная.