Контракт на гордость

– Лиз, – сексуальная хрипотца его низкого голоса завораживает, окуная в волны тепла и ласки, и буквально вынуждает ответить «да» на любой даже не заданный еще вопрос. – А ты меня простишь за то, что пришлось так долго ждать?

Я бы простила его и за убийство Кеннеди, и за скачок курса доллара и бог знает, за что еще. Но об этом я скромно умалчиваю, утыкаясь носом ему в грудь и очерчивая пальцем треугольник из родинок на правом боку. Наша близость такая уютная и такая настоящая, что мне и самой не верится. И, конечно, она не может длиться вечно, потому что у Волкова как обычно горят сроки, лажают сотрудники и срывают сдачу работ подрядчики.

– Езжай, позже созвонимся, – спокойно киваю, когда он срывается на очередного звонящего, и падаю на подушки, блаженно улыбаясь. Я абсолютно точно не из тех дам, которые выносят мозг своим избранникам, к тому же у меня полно своих дел. Например, было бы неплохо проверить, как там справляются ребята в «Кабриолете».

Поэтому спустя примерно час я захожу в салон, наглядно демонстрируя, как надо гулять с пятницы на субботу. Домой я не заезжала, поэтому утренний наряд далек от привычного делового костюма Елизаветы Истоминой, а что гласит неоновая табличка у меня на лбу, я и предполагать боюсь.

– Лизавета Андреевна, а ты часом не ошиблась? – окидывает меня оценивающим взглядом инспектора Филатов, которому, судя по желтизне его лица, гораздо хуже, чем мне, и добавляет: – рок-концерт на сегодня не запланирован.

– А ты, если будешь много говорить, получишь штраф. За появление на рабочем месте в нетрезвом виде, – ставлю на место обнаглевшего администратора и утаскиваю из-под носа у Юльки венскую вафлю. – Что? Начальство проголодалось.

В ответ на свой наглый демарш получаю нестройный дружелюбный смех, от которого и без того хорошее настроение ползет еще выше. С работниками мне, действительно, повезло, с такими можно и в огонь, и в воду, и в медные трубы – прикроют. И я даже успеваю расслабиться и помечтать, куда мы пойдем ужинать сегодня с Сашкой, когда неприглядная реальность врывается в мой день внезапным звонком.

– Лиз, привет. Я соскучился. Ты меня ждешь? – Меньшов звучит взволнованно и искренне, отчего совесть неуклюже ворочается, так некстати напоминая, что в Москве у меня есть жених.

– Угу, – бормочу еле внятно, пытаясь пропихнуть застрявшую в горле вафлю глотком холодного вишневого сока.

– Сколько дней осталось до моего приезда? Считаешь? – надежда в голосе Алика такая осязаемая, что мне трусливо хочется прекратить разговор и отключить телефон.

– Два дня? Три? – неуверенно блею под приглушенный смех Филатова и показываю Ваньке кулак: грешно потешаться над чужими страданиями, а то карма вещь страшная, а иногда – и мгновенная.

– Не угадала, – весело сообщает собеседник и припечатывает жизнерадостным: – я уже здесь.

И пока я пытаюсь уложить все в голове по полочкам, позади раздается звон колокольчика, а неясное предчувствие перерастает в железобетонную уверенность. Меньшов не просто в Краснодаре, он уже в «Кабриолете», и слинять по-английски вряд ли удастся. Смотрю на Филатова, старательно прячущего злорадную ухмылку, и на восторженно округлившиеся Юлькины глаза и понимаю: если на мой стороне и есть кто, то только одинокий грустный фикус на подоконнике.

Алик как обычно одет с иголочки – на безупречном кашемировом свитере молочного цвета ни пылинки, бежевые слаксы по последней моде открывают щиколотку, ну а образцово-показательную укладку не смог потревожить даже наш весенний краснодарский ветер. Я старательно отвожу взгляд, потому что при виде огромного букета традиционных алых роз становится особенно стыдно. Слова застревают колючим комом в горле и никак не идут с языка.

– Привет, Лиз, – Меньшов приближается, стремительно сокращая разделяющее нас расстояние, я же трусливо подставляю ему висок для поцелуя и выхватываю цветы из его холеных рук, которым не удается поймать меня и удержать на месте.

– Здравствуй, Алик, – по крайней мере, у меня есть достойная причина, чтобы ретироваться в туалет, налить воду в вазу и смыть со щек краску неловкости.

Я долго изучаю свое взъерошенное отражение, кручу букет и так, и эдак, и мысленно перечисляю все плюсы Меньшова, включая его спокойный характер, надежность, честность, откровенность и черт знает, что еще. И, в конечном итоге, убеждаю себя вернуться в зал и дать жениху шанс. Я медленно ступаю по безупречно вымытому кафелю, вижу восхищение и теплоту в Иркиных глазах, слышу заливистый Юлькин смех и честно стараюсь посмотреть на Алика как на успешного человека, добившегося определенных высот продюсера и в перспективе идеального мужа.

Но паззл не встает в паз, дебет не сходится с кредитом, и ничего нигде не екает. Не сбоит дыхание, не подгибаются колени, и не просыпается совсем не свойственное желание позвонить Тамаре и попросить у нее рецепт фирменного пирога с вишней. Это для Волкова хочется и рецепт пирога, и тончайшее слоеное тесто для хачапури, и сочные манты с бабулиным секретом. А для Меньшова – нет. И нет ни единой возможности, что со временем станет лучше. Поэтому я впиваюсь зубами в губу и царапаю ногтем запястье, набирая полные легкие воздуха.

– Алик, нам нужно взять перерыв, – вот в такую красивую формулировку я облекаю свое намерение разорвать помолвку в ближайшем будущем.

Меньшов спотыкается на полуслове, моргает удивленно и разглядывает меня, как восставшего в центре Красной площади динозавра. Пожалуй, в его Вселенной простые девочки Лизы не бросают богатых и знаменитых Аликов. Он даже трет до покраснения веки, прежде чем заговорить.

– Лиз, я понимаю, у тебя что-то могло случиться за эти пару недель…

– Месяцев, – на автомате исправляю его я и затихаю, боясь сболтнуть что-то лишнее. Потому что дело вовсе не в днях, годах или расстоянии, а в том, что меня магнитом тянет к Сашке, несмотря на ту боль, что он когда-то мне причинил.

– Месяцев, – эхом вторит мне Меньшов и осторожно накрывает мои ладони своими. – Лиз, я летел к тебе и был совсем не готов к такому… повороту событий. Сделай мне одолжение, пожалуйста. Сегодня будет вечеринка среди киношных, пару журналистов, чисто свои. Я очень надеялся, что ты выступишь в роли моей спутницы…

Руки я одергиваю, как от кипящего чайника, и убираю за спину. Все внутри протестует, но я утвердительно киваю, потому что Алик поступил очень цивилизованно, никогда ни в чем меня не подвел, и я чувствую себя обязанной перед ним. А набирать и копить долги я не люблю. Поэтому с замирающим сердцем беру с трюмо телефон и печатаю Волкову.

«Меньшов в Краснодаре. Просит пойти с ним на мероприятие. Это ничего не значит, Саш».

Глава 24

Александр

Вот, например, если мужчине нравится

женщина, он должен ее завоевать, а если

женщине нравится мужчина, она... она

же должна ему сдаться. То есть проиграть.

Проигрывает, выигрывая. Мы играем в шашки.

Они играют в поддавки... Кривая женская

логика... Всегда у них так.

(с) к/ф «О чем говорят мужчины».

Слишком увязаю в запахе Лизиных духов, которым пропитался мой серый джемпер. А еще в картине ее разметавшихся по подушке волос и крутом изгибе тонкой талии. Так что совсем забываю, что на сегодня назначен очередной раунд программы «Доведи Волкова или попробуй найти нормальную секретаршу». Потому что пока на вакансию откликаются либо студентки, желающие совмещать учебу в университете с работой, что никак мне не подходит. Либо озабоченные домохозяйки, не способные не то что отсканировать и отправить по электронке документ – найти кнопочку выключения пульта охранной сигнализации.

И то ли это я такой везучий, то ли рынок труда в Краснодаре весьма специфический, но собравшихся в приемной девушек можно смело отправлять к Тайре (Тайра Бэнкс – супермодель, известная американская телеведущая – прим. автора) на кастинг шоу «Топ-модель по-американски». Или на деревню к бабушке, чтобы хоть там их немного откормили, и я не переживал, что порыв ветра унесет несостоявшуюся кандидатку куда-нибудь в Канзас (аналогия с героиней Элли из «Волшебника изумрудного города» - прим. автора).

Я с трудом сдерживаю обреченный вздох и, вцепившись в стаканчик с кофе – мое единственное спасение на ближайшие пятнадцать минут, распределяю очередность прохождения собеседования. Честно признаться, в их компетенции я очень сильно сомневаюсь, но разрывающийся трелью телефон успел мне изрядно надоесть. Так что приходится торопливо цеплять вежливую маску на перекошенное недоумением лицо и приглашать в кабинет первую соискательницу.

– Английским и немецким я владею в совершенстве, французским со словарем, – с гордостью заявляет обесцвеченная блондинка с жуткими темными корнями, выпячивая внушительный третий размер, а я с тоской благодарю ее, прощаюсь и выкрикиваю «следующая».

Дальше брюнетки сливаются с рыжими, блондинки с шатенками,  в итоге являя собирательный образ жаждущей халявных денег охотницы за «папиком», коим я точно не являюсь. Поэтому без единого сожаления я выставляю одну за другой и думаю, что утратил способность удивляться. Ровно до того момента, пока меня не осчастливливает своим присутствием прилизанный блондин в розовом худи и светло-розовых же брюках, обтягивающих тонкие кривые ноги.

– Ты мне подходишь, – выкрикиваю с энтузиазмом папуаса-каннибала, приметившего несчастного моряка, терпящего кораблекрушение, и, сохраняя серьезную мину, нагло вру: – перезвоню тебе завтра, скажу, когда приступать.

Когда за парнем неопределенной ориентации захлопывается дверь, я понимаю, что это самое правильное решение, которое я только мог принять. И набираю номер недавно выручившей меня на переговорах девчонки-переводчика. К моей безмерной радости, какаду-Лиля готова за умеренную плату не только стать секретаршей, но и построить дотошных фрицев по струнке. И все, в общем-то, в моем дне проходит как надо, кроме сбивающего весь позитивный настрой сообщения от Лизы.

«Меньшов в Краснодаре. Просит пойти с ним на мероприятие. Это ничего не значит, Саш».

Глаза наливаются кровью, инстинкты  неандертальца вопят, что нужно закинуть свою женщину на плечо и замуровать в берлоге, чтобы носа оттуда не смела высунуть, но побеждает человек разумный. Уважающий свободу Истоминой и дающий ей право выбора.

– Фил, сколько там нашему клубу сегодня? – очень кстати я вспоминаю про дату открытия боксерского зала и буквально за пятнадцать минут обзваниваю пацанов.

И вот, уже через два часа мы сидим у Григорича на даче, травим байки, поздравляем тренера и желаем ему кавказского долголетия. Нанизываем замаринованное мясо на шампуры, ставим мангал и разжигаем костер. Кто-то суетится в беседке, нарезая помидоры и шампиньоны, а Захар погнал в ближайший гипермаркет за пивом, водкой и соком. И мне даже на какое-то время удается убедить себя, что Лизку я нисколечко не ревную, пока с языка против воли не срывается.

– Ванек, дай ключи от «Ямахи» на полчаса, а?

Филатов пару минут мерит меня нечитаемым взглядом и, чертыхнувшись, лезет в карман куртки, выуживая из кучи хлама нужную мне связку. Глубоко выдыхает и, прикрыв веки, предупреждает.

– Поцарапаешь – убью, – в искренность звучащей угрозы я верю, потому что, на месте Ивана, я и сам бы с легкостью закопал неудачника, умудрившегося испортить матово-черное произведение искусства.

– Спасибо, – бросаю уже через спину, потому что желание пройтись пальцами по литым изящным изгибам шкалит, а адреналин порядочной дозой впрыскивается в кровь.

Мерное рычание двигателя отдается в грудной клетке полузабытыми вибрациями, и я осторожно выруливаю со двора, чтобы спустя пять минут выехать на автостраду и влиться в семафорящий бурлящий поток. Свежий ветер забирается за ворот белой футболки, пришедшей на смену серой офисной одеже, ерошит волосы и залихватски свистит в ушах. И я не замечаю, как стрелка спидометра подбирается к двумстам – именно поэтому в моем гараже нет байка. Потому что я слишком люблю скорость и подсаживаюсь на нее, как наркоман.

Мягко притормаживаю, вспахивая шинами гравийную дорожку, и останавливаюсь у «скромного» по столичным меркам места – пафосного ресторана с вышколенными официантами, достойной президента охраной и средним чеком с приличным количеством нулей. Если Меньшов хоть немного знал бы Лизу и был осведомлен о ее аллергии на все кричащее-пестрое-броское, никогда бы ее сюда не потащил.

Облокачиваюсь на чуть теплый металлический бок и вытаскиваю пачку красного «Бонда» (марка сигарет – прим. автора), возвращаясь вроде как к искорененной года три назад пагубной привычке. Щелчком выбиваю сигарету и прямо под знаком «курение запрещено» затягиваюсь едким горьковатым дымом. Пытаясь причесать едреные матерные формулировки, вертящиеся в мозгу, и прощаясь с заманчивой идеей вломиться внутрь с ноги и пересчитать парочке индивидов ребра. Например, одному известному продюсеру, к которому я испытываю стойкую заочную неприязнь.

Попросить, что ли, Лилю записать меня на курсы по управлению гневом с понедельника? А, фигня. Бесполезная трата времени и денег.

Кое-как справляюсь с замашками из девяностых и собираюсь позвонить Истоминой, но не успеваю. Потому что именно в этот момент она сама выскакивает на покрытые красной ковровой дорожкой ступени и с чувством шарахает тяжелой дверью. Стекло не дребезжит, но получается все равно эффектно. Ее развевающиеся локоны, пылающие алым щеки и волочащийся по полу шлейф изумрудного вечернего платья точно достойны того, чтобы стать кадром какой-нибудь голливудской мелодрамы.

И пока она стремительно скатывается вниз, я чувствую, как губы непроизвольно растягивает довольная идиотская улыбка, а клубок из ревности и злости исчезает.

– Как хорошо, что ты приехал, – Лизка влетает в мои распахнутые объятья, трется носом о щеку, как дорвавшаяся до хозяйской сметаны кошка, и разве что не мурчит. Отчего вечер начинает играть новыми красками и больше не хочется ничего крушить на своем пути.

– Тоска смертная? – задаю вопрос, на который заранее знаю ответ, и сильнее сжимаю ладони у Лизы на пояснице. Признав, что в ее присутствии инстинкт собственника приобретает аномально большие размеры.

– Угу, – бормочет Истомина, приглаживая мою как всегда торчащую в разные стороны шевелюру, и, заметив рядом с носком ее туфли окурок, укоризненно качает головой: – Саша!

– Горбатого могила исправит, – смеюсь я и не отказываю себе в удовольствии показать выбравшемуся на улицу Меньшову воображаемый фак.

Глава 25

Лиза, за несколько часов до описываемых событий

Люди говорят одно, а делают другое —

это один из самых забавных спектаклей,

которые предлагает нам жизнь.

(с) «Малый уголок», Уильям Сомерсет Моэм.

– Тебе, мать, конечно, виднее, – Васька снова сидит у меня на кухне, болтает своими длинными стройными ногами и уминает который по счету блинчик с вареной сгущенкой, пока мне кусок в горло не лезет. – Но Волков точно все правильно поймет?

Я обреченно закатываю глаза и продолжаю мерить небольшую комнатку рваными шагами, чудом не путаясь в полах длинного темно-зеленого платья с высоким разрезом на левом боку.

– Надеюсь, – устав от пустой беготни, я вскарабкиваюсь на подоконник и подтягиваю колени к груди в то время, как Аленка недовольно цокает языком.

– Но почему?

– Потому что я привыкла держать слово, – ехать на мероприятие с Аликом с самого начала не казалось мне слишком хорошей идеей, но я по-прежнему чувствую себя обязанной перед ним. Дурацкий характер.

Васька морщится, крутит пальцем у виска и смешно дует на горячий какао, я же пытаюсь нанести макияж на скорую руку. Под окном сигналит какой-то автомобиль, на столе разрывается телефон, а у меня стрелки пляшут вкривь и вкось. Поэтому, плюнув на это гиблое дело, я быстрым движением удаляю с века подводку. Придется тебе, Меньшов, терпеть меня не накрашенной.

Потискав на прощание не поправляющуюся от сладкого и мучного ведьму-Аленку, я торопливо спускаюсь вниз, чтобы столкнуться с белым великолепием, кое-как втиснувшимся в наш двор и вызвавшим ажиотаж у местных гопников и бабулек. Алик не стал изменять себе и арендовал белый лимузин с зеркальной крышей. И пусть я бы предпочла что-то менее броское, но кто бы меня спрашивал.

 – Привет, – передо мной галантно распахивают дверь и помогают опуститься на кремовое кожаное сидение, заботливо отряхивают край платья, собравший пыль с асфальта, а я не ощущаю ничего, кроме холодной вежливой благодарности. Видимо, всему виной Волков и его всеобъемлющее влияние на меня и мою жизнь.

– Здравствуй, – улыбаюсь краешком губ и принимаю букет на этот раз оранжево-желтых роз.

– Насчет перерыва, – начинает, было, Меньшов, а я перекладываю цветы и отвлекаюсь на свежий алеющий порез на указательном пальце. Шиплю, слизываю кровь с кожи и пропускаю половину чужих слов мимо ушей.

– Я была абсолютно серьезна, Алик, – подтверждаю свои намерения, отодвигаясь, и утыкаюсь взглядом в окно, рассматривая проносящиеся мимо огни.

– Хорошо, к этому разговору мы вернемся позже, – мягко соглашается собеседник, не пытаясь сократить разделяющую нас дистанцию. – Только прессе об этом ничего не говори, пожалуйста.

Я помню, как много для него значит репутация и как тщательно он продумывает всякие пиар-кампании, и не собираюсь совершать никаких диверсий. Ровно до того момента, пока не осознаю весь масштаб «скромности» вечеринки, на которую меня притащили.

– Банкет на триста персон? Да тут одних фотографов человек десять! Меньшов, ты в своем уме? – мой приглушенный протест тонет в приветственных возгласах, а Алик торопливо передает меня на попечение ассистентке.

– Сейчас все поправим, босс, – лопочет тщедушная блондинка-анорексичка со стальной хваткой бульдога и заталкивает меня в какую-то каптерку, где свою жертву уже ждут стилист с визажистом.

В рекордно короткие сроки Лизу Истомину превращают в ходячее пособие по профессиональному макияжу: на веках мерцают перламутровые тени, скулы выделены хайлайтером, а желание убивать стремится к бесконечности. Так что обратно я выскакиваю с намерением высказать жениху все, что о нем думаю, и даже больше, да так и застываю с некрасиво открытым ртом.

– Когда вы планируете сыграть свадьбу? – усиленный микрофоном звонкий голос журналистки разлетается по всему залу и противно звенит у меня в ушах, когда Меньшов озвучивает совсем не то, что мы обсуждали.

– Мы с Лизой поженимся через месяц.

Нелепица эхом отскакивает от стен с причудливой узорной лепниной и заставляет плотно зажмурить веки, лишь бы не видеть лучащихся лицемерной радостью физиономий. Я душу на корню порыв устроить Алику допрос с пристрастием, потому что пробраться к нему сквозь оживленно галдящую толпу попросту нереально, и начинаю протискиваться к выходу.

 – Мои искренние поздравления, Лизавета, вы такая счастливица, – с энтузиазмом частит сухонькая старушка в бархатном бордовом платье с увесистым бриллиантовым колье на тонкой шее, и мне с трудом удается вырвать руку из ее цепких загребущих лапок.

До заветной двери остается каких-то метров двадцать, но, честное слово, легче преодолеть полосу с препятствиями и убедить собственного отца, что я нормально питаюсь и вовремя ложусь спать. Незнакомые люди то и дело норовят заключить меня в тесные объятья, в которых становится неуютно, и напоследок урвать еще кусок внимания и запилить в инсту селфи с будущей женой известного продюсера.

В общем, в коридор я вываливаюсь изрядно потрепанная, красная, как рак и злющая, как тот черт, которого кузнец Вакула заставил в Петербург за черевичками гонять (речь идет о героях повести Н. Гоголя «Ночь перед Рождеством» – прим. автора). Спотыкаюсь о скомкавшуюся ковровую дорожку, путаюсь в адовом платье, сковывающем движения, и отпускаю такую витиеватую матерную тираду, что швейцар в парадной ливрее сначала пунцовеет, а потом сравнивается цветом с алебастровым бюстом на постаменте.

– Лиза! – за спиной раздаются торопливые шаги и полный осуждения возглас, призванный вернуть меня в русло порядка и послушания. Только вот срабатывает он с точностью до наоборот, раскручивая сжатую до предела спираль.

– Двадцать восемь лет, как Лиза, и дальше что? – в мире не так много вещей, которые я не люблю, но среди них совершенно точно шантаж, обман и давление. И во все это Меньшов умудрился вляпаться.

– Ты не можешь так просто уйти! Нас ждут гости. Пресса, – Алик очень старается сохранять самообладание, но его дрожащие пальцы, сковавшие мое запястье, выдают его волнение с головой.

– Если наши договоренности для тебя ничего не значат, тогда я, тем более, никому ничего не должна, – объяснять взрослому серьезному человеку прописные истины не хочется. Хочется поскорее избавиться от чужого липкого внимания, выйти на улицу и вдохнуть полной грудью, поэтому я стряхиваю превращающееся в неприятное прикосновение и произношу достаточно громко, чтобы Меньшов мог слышать: – скажи им… не знаю, что у меня мигрень.

И пока Алик ловит ртом слова, распавшиеся на разрозненные слоги, я выскакиваю на ступени, с силой грохая за собой дверью. Легкий ветерок снова путается в волосах, запах чего-то свежего и цветущего забивается в нос, но не это заставляет сердце сначала замереть, а потом забиться быстрее. Знакомая фигура в футболке, выделяющейся белым пятном на фоне густой темноты, и расстегнутой кожаной косухе стоит, прислонившись к блестящему металлическому боку байка. И я на все сто двадцать процентов уверена, что Волков сейчас расслабленно ухмыляется краешком губ.

Я, кажется, взвизгиваю и, не чувствуя земли под ногами, мчусь ему навстречу. Локомотивом врываюсь в распахнутые объятья и висну у Сашки на шее, будто дорвавшаяся до бананов обезьяна или ребенок – до елочных игрушек.

– Слава богу, ты приехал, – прижимаюсь к нему, упиваясь затапливающим меня изнутри покоем, и с удовольствием ныряю в насквозь пропахшую его запахом куртку. И даже без лишнего писка позволяю натянуть на себя балаклаву и шлем: – забери меня отсюда, пожалуйста.

И Волков не заставляет просить его дважды. Убедившись, что молния у меня на куртке застегнута наглухо, ладони надежно приклеились к баку, а туфли на высоком неудобном каблуке остались стоять на обочине и не будут мешать, он поворачивает ключ в замке зажигания и плавно выруливает на асфальтовое покрытие. И мне совсем нет дела, что позади нескладно ругается Алик, а в каморке валяется мой клатч с разряжающимся мобильным.