Контракт на гордость

Глава 26

Лиза

Мстить может каждый. Мужество

нужно, чтобы прощать.

(с) к/ф «Очень страшное кино 4».

Прячу нос за разворотом подаренного мне Филатовым явно в насмешку пособия «Как управлять проблемными сотрудниками» и широко, душераздирающе зеваю. Юлька варит третью подряд чашку кофе исключительно из человеколюбия, а у меня по-прежнему слипаются глаза. Если бы еще недавно кто-то сказал, что мы с Волковым проболтаем до самого утра, просто держась за руки, я бы посоветовала ему обратиться за помощью к психиатру.

Но факт остается фактом. Домой я вползла, когда уже рассвело, плюхнулась в постель, не раздеваясь, и попыталась за пару часов восполнить недостающую норму сна. Не получилось.

– Лизавета Андреевна, – как черт из коробочки, выпрыгивает из-за своего рабочего места Ванька и вытягивается рядом по стойке смирно, источая прямо-таки тонны бодрости и жизнелюбия, отчего мне отчаянно хочется огреть его по курчавой башке. Лопатой. Десять раз.

– Отстань, старушка, я в печали, – я любовно прижимаю к груди книгу, справедливо решив, что столкновения с чугунным черепом нерадивого администратора она не переживет, и снова глубоко зеваю. Из вредности пытаясь пнуть Ивана мыском балетки – ну, а что он счастливый такой?

– Лиз, тут такое дело, нужно отъехать на пару часов после обеда, срочно!

– На тот свет? – мрачно уточняю я, с благодарностью выцарапывая из рук Юли дымящийся напиток, и осторожно делаю глоток. Вкусно.

– Типун тебе на язык, – притворно обижается Филатов и исполняет то, чего я ну никак не ожидаю – обнимает своими огромными лапищами, которые не так-то просто с себя сбросить.

– Делай, что угодно, только отстань, – я с трудом возвращаю себе способность дышать и обреченно машу на добившегося своего громилу.

– У меня просто новый эпизод соседских войн, – мечтательно улыбается мой горе-админ, навевая на мысли, что и его неплохо бы отправить на освидетельствование к врачу. С людьми работает все-таки.

– А еще его сталкер к нам сегодня записалась, корни подкрасить хочет, –  сдает коллегу с потрохами Ирка и показывает хмурящемуся Ваньке язык. 

 В общем, очередной день в дурдоме проходит по привычному сценарию, и мне даже лень распекать подопечных, тем более, работают девчонки с огоньком – никто из посетительниц не жалуется.

К часу одновременно с доставкой из небольшого итальянского ресторанчика, расположившегося через пару кварталов от нас, в «Кабриолет» прибывает курьер с извинениями от Меньшова, букетом снежно-белых роз и забытой моей рассеянной персоной на приеме сумочкой. Под завистливые вздохи клона Бузовой, сидящей в кресле напротив с бледно-фиолетовой смесью на волосах, я ставлю росчерк на электронном табло и делаю дыхательную гимнастику, думая, что с порочной практикой задабривания меня цветами пора завязывать. Но мой сотовый пока еще мертв, и это спасает незадачливого жениха от цветистой нотации.

Прикончив свой и Ванькин капучино, я восстаю из царства сонных зомби и вновь нахожу вкус к жизни, с воодушевлением вгрызаясь в кусок сочной пиццы из тончайшего теста. Пачкаю пальцы в оливковом масле, слизываю с губ расплавленный сыр с базиликом и разве что не причмокиваю, когда меня за рукав бесцеремонно тянут и совершенно не хотят идти по озвученному второпях известному адресу.

– Фил, ты, что, бессмертный или сохранился? – бросаю через плечо, не желая отвлекаться от чистейшего гастрономического удовольствия, и с запозданием понимаю, что администратора минут двадцать как след простыл.

– Елизавета Андреевна, можно вас на пару слов? – я совсем не узнаю тихий мелодичный голос и предполагаю, что зрение меня подводит. Потому что мнущуюся рядом с трюмо скромницу очень сложно соотнести с обычно вульгарной Калугиной.

 Без грамма косметики на бледном лице она выглядит даже моложе своих лет, а скромный пепельно-розовый джемпер с широким воротником под горло и свободные черные штаны разительно отличаются от тесных дизайнерских платьев, в которых я привыкла ее лицезреть. Она нервно трет тонкое запястье с самыми обычными часами на нем и смотрит на меня так многозначительно, что я теряюсь и совсем не горю желанием никуда ее посылать. Хоть пару дней назад в красках и рисовала для нее картины самой страшной мести.

– Я перед вами очень виновата, – блондинка говорит не громко, но уверенно, ввергая меня во все больший ступор, и запихивает в ладонь листок с каким-то адресом, пока я продолжаю изрядно тупить: – я бы хотела извиниться, приезжайте ко мне после работы. Посидим, поговорим, я салат свой фирменный приготовлю.

Качнувшись с пятки на носок, Анжелика разворачивается и уходит, оставив мне когнитивный диссонанс и ощущение, что я умудрилась угодить в альтернативную реальность. Я удивленно тру глаза и сначала хочу выбросить злополучную бумажку, от которой зудит кожа, но в последний момент передумываю и запихиваю кусок картона в карман узких светло-голубых джинсов.

Текучка в «Кабриолете» быстро заканчивается, а Юлька с Иринкой прекрасно справляются и без моего чуткого руководства. У Сашки затягивается очередной раунд переговоров с немцами, а вместе с ним отодвигаются и наши планы поужинать в небольшом ресторанчике на набережной. Зато жилой комплекс, где обитает Калугина, находится буквально в десяти минутах ходьбы от нашего салона. Так что я повинуюсь порыву и решаю закрыть этот гештальт, тем более, что мне действительно интересно, откуда такие резкие перемены в избалованной дочурке влиятельного отца.

– Любопытство не порок, – бормочу я себе под нос, надавливая на кнопку дверного звонка и ковыряя балеткой тонкий темно-зеленый ковер под ногами.

– Вы все-таки приехали, – Анжелика распахивает передо мной дверь и робко улыбается, пропуская внутрь и протягивая большие пушистые тапочки, которые глушат мои шаги по паркету.

– Давай на ты, – прошу по пути на сверкающую чистотой кухню, потому что у нас не такая уж огромная разница в возрасте и подобный пиетет слегка напрягает. 

Девчонка, суетясь, накрывает на стол, раскладывает по тарелкам теплый салат с баклажанами, гранатовыми зернами и кешью, и я начинаю допускать мысль, что Калугина не настолько пустышка и стерва, как я привыкла считать.

 – Я не буду оправдываться, потому что вела себя отвратительно, – начинает она, разливая охлажденное шампанское по высоким фужерам, и усаживается напротив меня. Поправляет растрепавшийся хвост и, сделав глубокий глоток, продолжает: – папа очень балует меня с детства. Лучшие игрушки, лучший лицей, лучшие учителя. Все самое дорогое и недоступное для единственной дочки…

– И не существует слова «нет»? – проучившись пять лет с представителями «золотой молодежи» в столице, я не понаслышке знаю, что спускаться с небес на землю им ой как непросто. Особенно, когда Вселенная перестает вращаться вокруг капризного чада и отвешивает увесистый подзатыльник.

– Именно, – Калугина согласно кивает и подливает нам еще игристого, от которого немного кружится голова. – Так и с парнями. Раньше стоило мне только шевельнуть пальцем, и каждый сверстник был готов и луну, и звезду с неба и все, что бы я ни потребовала. А Волков другой совсем, вот у меня крыша и поехала. Взрослый, недоступный, к тому же, влюбленный в другую. Еще раз прости, Лиз, только сейчас поняла, какой была идиоткой.

Хозяйка уютного пентхауса на двадцать втором этаже очаровательно краснеет и нервно пожевывает нижнюю губу, я же хочу сказать, что больше не держу на нее зла, а еще хочу попросить воды, потому что во рту сухо и язык еле ворочается. Отталкиваюсь от кресла и пытаюсь подняться, но вместо это неуклюже сползаю на пол.

Окружающее пространство плывет, и последнее, что я запоминаю перед тем, как отключиться – неестественно-голубые глаза на встревоженном лице наклонившейся ко мне Анжелики.

Глава 27

Лиза

– Как за один день ты умудрилась

столько накосячить?

– Я рано встала…

(с) Автор неизвестен.

«Бам!»

Воображаемые колокола бьют в воспаленном мозгу, заставляя разлепить налитые свинцовой тяжестью веки. В глаза словно насыпали песка, язык прилип к небу, а конечности сковало противной липкой слабостью.

«Истомина, нельзя в твоем возрасте столько пить!»

Сашкин голос издевательскими интонациями вибрирует в голове, пока я медленно приподнимаюсь в кровати и пытаюсь осмотреться. Стены, мебель, шторы – все вокруг розовое, как будто я попала в чертов домик Барби или в спальню к Пэрис Хилтон. Кто еще в здравом уме будет терпеть подобное безобразие?

С грацией не отошедшего от зимней спячки гризли опускаю ступни на кораллового цвета ковер и морщусь. Тело ломит как после недельной болезни, ноги же совершенно не хотят нести свою хозяйку в ванную, которая, судя по безобразным бурым подтекам на бывшей некогда белой рубашке и джинсах мне совершенно необходима. Сознание так же отказывается идти на сотрудничество, не желая выдавать информацию на тему: что я делаю в чужой квартире и кто учинил весь этот погром.

«Что я вчера натворила, а?»

Прокручиваю несколько раз не праздный вопрос и, не находя на него ответа, зависаю перед раковиной. Рассмотреть свое отражение в разбитом вдребезги зеркале не удается, отчего вздох облегчения вырывается из легких. Может, оно и к лучшему? Бьюсь об заклад, что выгляжу сейчас как стриптизерша-танцовщица после двух ночных смен. Или как вампир, которого посадили на бескровную диету. Одним словом – отвратительно.

Чувствую себя не лучше. Тошнота волнами подкатывает к горлу, зрение расфокусировано, а пальцы трясутся, как у алкоголика дяди Коли из соседнего подъезда. Пожалуй, хуже мне было только тогда, когда мы нажрались с Аринкой до фиолетовых соплей, отмечая отъезд ее непутевого братца из первопрестольной.

Медленно открываю вентиль новомодного крана и засовываю голову под ледяные струи, не боясь испортить остатки вчерашнего макияжа. Вряд ли после зажигательной пати на хате там есть что спасать, а вот клубящийся в районе затылка туман разогнать было бы неплохо.

Сознание возвращается урывками, но я упрямо цепляюсь за хвост проносящейся мысли и все-таки вспоминаю о визите Анжелики в «Кабриолет». Дальше становится чуть проще. По кусочкам восстанавливаю дорогу к жилому комплексу и даже частями воспроизвожу состоявшийся разговор. Правда, никак не объясняющий, чем закончилась наша беседа и где сейчас носит Калугину.

«Да не могло ж меня так от одного шампанского размазать?!»

Привыкший к куда более высокоградусному алкоголю организм согласно урчит, сигнализируя о недостатке еды в многострадальном желудке, и я осторожно по стеночке ползу в кухню. Во-первых, потому что мой вестибулярный аппарат еще не готов к бравым подвигам, а, во-вторых, потому что риск напороться на осколки стекла велик. И вряд ли поездка в больницу, чтобы наложить швы – предел мечтаний в это полное странностей утро.

Впрочем, разгребать бедлам в Калугинской обители зла, который мы с Анжеликой, наверное, сами и устроили, мне тоже не улыбается. Кухня встречает разбитыми бутылками, расколотыми на несколько частей тарелками, фонтаном засохших темно-бордовых брызг на молочно-белом ковре и сиротливо ютящимися останками салата на дорогом кожаном кресле из Италии. 

«Твою мать!»

И пока до меня очень медленно доходит весь масштаб случившегося Апокалипсиса, взгляд утыкается в знакомую сумочку, брошенную на кухонном столе. С перепуга я воздаю хвалу египетским и всем языческим богам и, демонстрируя чудеса баланса и равновесия, преодолеваю полосу препятствий на полу. В клатче находится и маленькая записная книжка, и самое необходимое из косметики, и талон о записи к врачу на следующей неделе, только так нужный сейчас телефон как сквозь землю провалился.

С грустным вздохом я вскарабкиваюсь на высокий барный стул и обнимаю себя за плечи, когда входная дверь с грохотом врезается в стену. Надежда на возвращение хозяйки квартиры тает одновременно с появлением на пороге кухни темноволосого мужчины примерно сорока лет.

– Истомина Елизавета Андреевна? – затянутые в форму парни, маячащие у него за спиной, только усугубляют дурное предчувствие, и я судорожно сглатываю. Похоже, неприятности только начинаются.

– Да, – мой голос скрипит, как будто я болею ангиной, и я откашливаюсь, мечтая провалиться сквозь землю. Потому что агатово-черные глаза сотрудника правоохранительных органов слишком внимательно изучают мою скромную персону, отчего становится совсем уж не по себе.

– Кем вам приходится Калугина Анжелика Юрьевна? – пока что никто меня ни в чем не обвиняет, но интуиция орет благим матом, сигнализируя о том, что мои дела плохи.

– Просто знакомая, – я неуклюже поджимаю пальцы ног, выдерживая чужой тяжелый взгляд, и передергиваю плечами. – Я надеюсь, законом не запрещено водить дружбу с семьей главы администрации?

– Нет, конечно, – как-то нехорошо усмехается уголком пухлых губ темноволосый и предельно вежливо интересуется: – и где сейчас ваша просто знакомая?

– Я… не знаю, – признание из моих уст звучит жалко и неубедительно, а куча битого стекла на полу явно не добавляет мне очков в глазах мужчины и женщины, застывших в проеме. Громким шепотом обсуждающих назревающий скандал и косящихся на меня так, словно я подхватила, по меньшей мере, чуму.

Внутренности скручивает тугим узлом, а холодок бежит вдоль позвоночника, когда сквозь вату до моего сознания доносятся популярные в детективных сериалах слова, вроде «понятых», «осмотра места происшествия» и «задержания по подозрению в убийстве». Я отчаянно мотаю головой, не желая свыкаться с неприглядной действительностью и не сразу замечаю протянутую мне корочку. 

– Елизавета Андреевна, я могу надеяться на сотрудничество? – получив мой утвердительный кивок, майор Трофимов Николай Сергеевич несколько расслабляется и уже не сканирует меня своими черными глазами-бусинами. Он поправляет воротник форменного кителя и, сверившись с какой-то бумажкой, доверительно шепчет: – к нам поступил сигнал, и мы не можем не проверить сообщение о совершенном преступлении. Вы, действительно, не знаете, где сейчас может находиться Анжелика Юрьевна?  

– К сожалению, нет, – беспомощно развожу руками и стараюсь казаться максимально открытой и искренней, умалчивая о том, что ничего не помню о вчерашнем вечере.

Могла я в порыве ревности прирезать Калугину, спрятать где-нибудь труп и после этого спокойно отключиться у нее на кровати? Зная мой взрывоопасный нрав, вполне. Чисто теоретически. А вот практически, учитывая, что меня наверняка бы заметили соседи или консьерж, а происходящее бы записали многочисленные камеры на выходе из подъезда – вряд ли.

– Елизавета Андреевна, боюсь, что буду вынужден попросить вас поехать в отделение до выяснения некоторых обстоятельств, – я все еще мечтаю проснуться и убедиться, что все это дурной сон, но маячащий перед носом майор, к моему огромному разочарованию, никуда не хочет исчезать. Напротив, он наверняка хочет раскрыть дело, поймать преступника и повесить себе еще одну звездочку на погоны. – Вы, конечно, можете отказаться…

– Но это будет расценено, как попытка помешать следствию?

Вместо ответа я получаю указание переодеться и послушно иду в спальню за сотрудницей, которую вызвал Трофимов. Девушке вряд ли больше двадцати пяти – двадцати шести лет, а еще, судя по сжатым в тонкую линию губам, ей совсем не нравится порученное задание.

– Тяжелый день? – хмыкаю я, брезгливо расстегивая блузку и стараясь не вляпаться в потеки, которые на поверку могут оказаться засохшей кровью. Ныряю в свободную серую толстовку, любезно протянутую мне, и неожиданно нахожу участие в красивых светло-зеленых глазах, умело очерченных угольно-черной подводкой.

– Ты имеешь право не свидетельствовать против себя, поняла? Что бы ни случилось, ничего не говори следователю и ни в чем не признавайся, – бормочет девчонка одними губами и порывается еще что-то добавить, но не успевает. Потому что из-за двери доносится нетерпеливое громогласное «Смолкина, какого хрена вы там копаетесь?!».

Глава 28

Лиза

Страх овладевает нами в тот

момент, когда мы поддаемся ему.

(с) к/ф «Секретные материалы».

Недалеко от подъезда припаркован новенький «Уаз Патриот», поблескивающий краской только с завода. Наглядно иллюстрирующий, что новость о пополнении полицейского автопарка вовсе не фейк, как подумали мы с Ванькой. Так что в отделение я еду почти как королева – с повышенным комфортом для той, кого, возможно, подозревают в убийстве.

Но пока никаких обвинений не прозвучало, и доблестные сотрудники всем своим поведением демонстрируют, что они больше не те менты из девяностых и президентская реформа прошла вполне успешно. Никто не пытается хамить или защелкивать на запястьях наручники, и мне должно быть спокойно рядом с блюстителями порядка.

Но мне не спокойно. Под ложечкой неприятно сосет, и хочется выпрыгнуть из автомобиля на ближайшем светофоре. И я бы, скорее всего, так и сделала, если бы с левой стороны от меня не сидела хмурая Смолкина, а справа на полсиденья не развалился дымящий «айкос» Трофимов.

Дорогу я не запоминаю, тупо пялясь в одну точку перед собой, и пару раз порываюсь залезть в сумку, но ее изъяли вместе с нехитрым содержимым и упаковали в прозрачный пакет. Та же участь постигла и всю мою одежду, и постельное белье, а вот телефон в квартире Калугиной так и не нашли, усложнив до максимума задачу связаться с Сашкой и сообщить ему, что здесь вообще происходит. 

В тишине выгружаемся перед серым двухэтажным зданием и так же молча проходим мимо дежурных. Смолкина исчезает в одном из многочисленных кабинетов сразу за поворотом, мы же с майором идем до самого конца длинного узкого коридора. Николай Сергеевич открывает щербатую деревянную дверь, пропуская меня вперед, и источает участие и дружелюбие, но я не обманываюсь и внутренне готовлюсь к любому повороту событий.

– Капитан Петров занимается вашим делом, – ставит меня перед фактом Трофимов и удаляется, пока я опускаюсь на твердый стул с неудобной спинкой и шумно выдыхаю, напарываясь на злобный прищур холодных льдисто-голубых глаз. Что ж, видимо, игра в плохого-хорошего копа уже началась.

– Что вы делали в квартире Калугиной Анжелики Юрьевны, – со скоростью пулеметного выстрела вопрос летит мне в лицо, а чужие тонкие узловатые пальцы выбивают раздражающее стаккато по столу. Играя на моих истончившихся нервах и отвлекая от лежащего вверх ногами листка.

– А в качестве кого вы меня допрашиваете? – как утопающий за соломинку, хватаюсь за осенившую мою светлую голову мысль и складываю на груди руки, стараясь максимально дистанцироваться от неприятного мужчины лет тридцати. Крылья его носа раздуваются, брови сведены к переносице, и это мне совсем не нравится.

– В качестве свидетеля, – вынужденно отвечает он и припечатывает, проверяя реакцию: – пока что.

И я дергаюсь, потому что страх липким холодом проносится по венам и заставляет конечности неметь. Изо всех сил душу приступ паники, рисующий перспективу угодить в камеру на неизвестный срок, и облизываю пересохшие губы.

– Во сколько вы пришли вчера к Калугиной домой?

– Вы не зачитали мои права, – я умудряюсь собрать воедино пляшущие буквы и даже понять смысл написанного на спасительной бумажке. Ежусь, прячу сжатые кулаки в карманы свободной толстовки, но не собираюсь сдавать занятых позиций.

– До х**а умная, да? – крик разносится по маленькому помещению и, кажется, отскакивает от стен. Петров приподнимается и, нависая надо мной, с грохотом опускает ладони на стол.

 – Я обязательно подам на вас жалобу, как только отсюда выйду, – я не отстраняюсь от него и стараюсь звучать уверенно и не подавать вида, что этот высокий худой мужчина с острыми скулами и выступающим кадыком пугает меня. До трясущихся поджилок, до кома в горле и пелены перед глазами. И я знаю, что он раздавит меня, если увидит хоть что-то отдаленно похожее на страх, поэтому я надменно кривлю губы и высоко вскидываю подбородок. Чему-чему, а блефу столица меня научила.

 – Да жалуйся куда хочешь, – смеется Петров, уверовавший в собственную безнаказанность, но от меня все-таки отодвигается. – У нас от Калугина полный карт-бланш, и ничего нам за это не будет. Он тут всем башни открутит, если его дочка не объявится в ближайшее время.

– Я не буду давать никаких показаний без адвоката, – несмотря на ухнувший в пятки желудок и жуткую дрожь, мой голос звучит твердо, и я не останавливаюсь на достигнутом, окончательно выводя товарища капитана из себя наглым: – я имею право на звонок.

– Сука! – летит мне куда-то в макушку, потому что собеседника я игнорирую, увлеченно рассматривая лежащий на краю стола протокол. Петров делает несколько нервных вдохов и выдохов и выскакивает из кабинета, напоследок выплевывая: – ничего тебе не положено. Сиди здесь.

Местный слегка обшарпанный потолок не выдерживает такого демарша в исполнении товарища капитана, и здоровенный кусок штукатурки плюхается на пол прямо перед моим носом. Заставляя отодвинуться подальше от этого непотребства и вспомнить добрым словом всю родню Петрова по материнской линии. И, учитывая мой весьма богатый словарный запас и любовь к литературе, этот процесс затягивается на пять минут.

Выдав примерно месячную норму отборного русского мата, я длинно выдыхаю, внезапно понимая, что мне полегчало. Онемение, сковавшее тело, отступило, первая паника схлынула, и постепенно возвращается способность рассуждать здраво. Спасибо хорошим генам и железной папиной выдержке. Потому что только сильный духом человек мог столько времени терпеть закидоны моей матери, да еще и оставить ей двухэтажный дом после развода, не попросив компенсации.