Контракт на гордость

– Вам бы нервишки подлечить, товарищ капитан, – бормочу себе под нос, огибая стол и по очереди открывая незапертые отделения тумбочки: вдруг в каком-нибудь из них найдется мобильник.

Но пока мне встречается только куча хлама: поломанный степлер, залитый кофе ежедневник, невнятные каракули-чайки на маленьком квадратном листе и даже визитка в небезызвестный стриптиз-клуб неподалеку от Сашкиного офиса. С едким смешком я разглядываю черно-розовый клочок картона и взволнованно подпрыгиваю, когда распахивается входная дверь.

– Лиза?! – в блеклых, будто выцветших, голубых глазах Меньшова плещется изумление пополам с осуждением, пока я со скоростью застигнутого врасплох воришки распихиваю обнаруженные предметы по ящичкам.

– Привет, Алик, – кокетливо хлопая ресницами, я машу ему рукой, возвращаясь на прежнее место, и устраиваюсь на стуле, закинув нога на ногу. Пожалуй, еще пара часов, и я здесь окончательно освоюсь и под звук упавшей челюсти Петрова попрошу принести мне двойной американо и сэндвич с курицей. Проголодалась, жуть.

– Истомина, ты чем думаешь? Это не Москва, у меня нет связей, чтобы просто так тебя отсюда вытащить, – его голос срывается на две октавы выше в то время, как я качаюсь на скрипящем предмете мебели и откровенно не врубаюсь, почему мой несостоявшийся жених так зол. В конце концов, я больше не его проблема, и странно, если он считает иначе.

– А может, мне здесь нравится? Номер люкс, персонал приветливый. Никто не звонит, не тревожит – мечта социофоба (человек, которого одолевает страх иррациональной природы перед выполнением действий, подразумевающих всевозможные виды взаимодействия с социумом – прим. автора), – на моих последних словах Меньшов закашливается и начинает неумолимо краснеть, ну а я ничего не могу поделать с проснувшимся сарказмом. Мой организм всегда нестандартно реагирует на критические ситуации. И, положа руку на сердце, я предпочитаю черно шутить, чем заливать все вокруг бессмысленными слезами.

– Ты слишком спокойна для той…

– Кого подозревают в убийстве? Так я ни в чем не виновата, и им придется меня отпустить, – скрещиваю руки на груди и внимательно изучаю собеседника. Образ рыцаря на белом коне трескается и опадает разрозненной мозаикой, а картина происходящего перестает складываться. Если Калугин там рвет и мечет, почему Алика пустили ко мне?

– Лиз, ты совсем мне не рада? – я вижу, что мое тихое равнодушие больно бьет по внушительному продюсерскому самолюбию, но не хочу врать. Поэтому выразительно молчу, рассматривая капли дождя, стекающие по стеклу, и совсем не предполагаю услышать злобное: – Волкова своего ждешь? Только что-то принц на белом коне не торопится тебя спасать. Или наигрался, и на хрен ему не сдались твои неприятности?

Я старательно удерживаю надменно-безразличную маску, пока внутри все рвется, обливаясь кровью. Коктейль из страхов и сомнений ударяет в голову, вынуждая в сотый раз гадать, где Александр и тревожится ли он вообще обо мне. А может, ему и, правда, проще сделать вид, что не было ни чувств, ни романа, ни Лизки Истоминой?

Меньшов уходит, стирая зубовную эмаль и крепко стискивая кулаки, я же остаюсь наедине с горчащим ядовитым послевкусием, грозящим пошатнуть мой мир. Стискиваю виски пальцами – ощущение театральности постановки не покидает.

Глава 29

Александр, накануне описываемых событий

Мне приятен твой интерес,

но я помолвлен с работой.

(с) к/ф «Шерлок».

– Лиль, добавь в кофе пятьдесят грамм коньяка, – разминаю пальцами затекшие от долгого сидения плечи и отбиваю Лизе сообщение, чтобы ближайшие часа три меня не ждала. На пару секунд задумываюсь и решаю увеличить дозу радости, потому что воспринимать фрицев и их лающую речь на трезвую я отказываюсь: – а лучше сто.

И пока немцы опустошают запасы одной из кафешек на первом этаже за наш счет, секретарь-какаду варит мне американо, свободной рукой взъерошивая топорщащиеся в разные стороны волосы-перья.

– Александр Владимирович, вам бы в отпуск, – укоризненно качая головой, сетует девчонка и выставляет передо мной красивую фарфоровую чашку, сахарницу и, о чудо, сэндвич с курицей, помидором и яйцом. Что ни говори, помощница мне досталась толковая.

– Да, если б не пообещал Максу с этими гавриками разобраться, уже б давно свалил. Хоть на пару-тройку дней, – я с аппетитом вгрызаюсь в подрумяненный тост и делюсь возможными перспективами: – у приятеля база под Краснодаром есть. А там озеро, рыбалочка, шашлычок под коньячок. В общем, мечта…

Я заканчиваю с поздним обедом, плавно перетекающим в ужин, и ловлю себя на мысли, что еще пара таких совещаний, и я начну убивать. Долго, мучительно, со спецэффектами и ошметками внутренностей на потолке.

Но природная ответственность не позволяет поддаться замашкам Ганнибала Лектора, и я на морально-волевых вытаскиваю очередной раунд переговоров. Внимательно вслушиваюсь в журчащую Лилькину речь, делаю пометки и запоздало замечаю пришедшее от Лизы сообщение.

«Я что-то устала сегодня, поеду домой спать. До завтра, целую».

Краем глаза кошу на черно-белые часы, висящие на стене напротив, и с удивлением понимаю, что стрелка подбирается к полуночи. Зашибись посидели, охренеть поговорили.

За полчаса добиваем оставшиеся разногласия, и я мчу по полупустому темному городу, надеясь на удачу и на то, что номерные знаки достаточно заляпаны, чтобы их не зафиксировала камера. Выжатый, словно лимон, валюсь на кровать прямо в одежде и вырубаюсь, так и не дойдя до душа.

Солнце пробивается сквозь не задернутые шторы, и я лениво потягиваюсь в кровати. Закидываю помятую одежду в стиралку и ныряю под контрастный душ, ощущая, как тело наливается бодростью. Запиваю яичницу молоком и поглядываю на циферблат: будить Истомину совсем еще рано, может, хоть она выспится за нас двоих. Наконец-то, в моей жизни появилась девушка, чей покой и комфорт я ценю намного больше своего собственного.

Я приезжаю на работу, минуя пробки, и клятвенно обещаю себе свалить из офиса пораньше, сводить Лизку в тот самый ресторанчик на набережной и купить ей букет и сахарную вату в качестве извинений за свое отсутствие. Но, в гребанном царстве стекла и бетона все снова идет не по плану, а в приемной царит хаос и суматоха.

– Это беспредел! – вопит длинноногая грудастая брюнетка с пухлыми губами-варениками, тыкая пальцем в Лилю, невозмутимо заполняющую какие-то бумаги. Хрупкая только на вид, секретарь не морщится и даже не ведет ухом. Мне б такую выдержку, а. На Лилькином месте я бы давно уже выставил это голосящее недоразумение, причем, с балкона.

– Саня, привет! – из моего кабинета в стильном костюме от «Армани» выплывает Макс, и я понимаю, почему моя какаду до сих пор ничего не предприняла. Все-таки высокое руководство пожаловало.

– Чего не сказал, что прилетаешь? Я бы встретил, – подмигиваю Лиле и, обогнув брюнетку, жму руку Новикову, осторожным шепотом интересуясь: – твоя новая пассия?

– На пару дней, послезавтра сбагрю ее, – также тихо отвечает мне Макс, и мы заливаемся понимающим хохотом, заглушая капризное «она-отказывается-делать-мне-кофе».

И я порываюсь расставить все точки над «ё», раз и навсегда объяснив припадочной, что моя секретарша ей ничего не должна. Но Новиков меня опережает, врубая антикризисного управляющего и отправляя спутницу в ресторанный дворик, где подают «замечательный латте макиато» и «совершенно божественное тирамису».

– Лиль, извини. Будет тебе премия за терпение и молоко за вредность, – улыбаюсь сияющей радостью девчонке и грожу Максу кулаком: хорошие переводчики и талантливые секретари, да еще в одном лице, в Краснодаре на вес золота.

Лиза до сих пор не звонит и не пишет, я же не успеваю выкроить и пары минут, чтобы с ней связаться, потому что деятельный и неожиданно голодный до работы Новиков заваливает меня вопросами, зарывается в отчеты, требуя развернутых комментариев, и поздравляет с успешным началом сотрудничества с педантичными немецкими бизнесменами. Удовлетворив первую волну любопытства друга, я линяю на обед, намереваясь наговориться с Истоминой, по которой я успел невыносимо соскучиться, но здесь меня ждет большой такой, пренеприятный облом.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Аппетит отшибает всерьез и надолго, и я не знаю, куда гнать в первую очередь – к Лизке домой или в «Кабриолет». Вроде бы поводов для паники нет, и Истомина могла просто забыть зарядить мобилу, но неприятное предчувствие корябает изнутри, подталкивая к выходу. Как оказывается, не зря – на ступенях я сталкиваюсь с бывшим одноклассником, с которым мы не виделись с прошлой встречи выпускников и которого здесь, по определению, не должно быть.

– Саня, я как раз к тебе, – старший следователь по особо важным делам ловит меня за плечи и, пропуская приветствие, тащит подальше от лишних глаз и ушей.

– Привет, Игнат, – под давлением однокашника я усаживаюсь на скамейку и нетерпеливо ерзаю, пытаясь снова дозвониться до Елизаветы. – Случилось чего?

– Лиза Истомина – твоя подруга? – цепкие серые глаза изучающе впиваются в мое лицо, я же на пару секунд перестаю дышать и не могу избавиться от ужасающих кровавых картинок в воображении, пока Игнат не начинает говорить. – В отделе у нас сейчас, с ней там история мутная.

Рвано выдохнув, я лезу в карман кожанки за сигаретами, от которых должен был отказаться еще неделю назад, и судорожно затягиваюсь, слушая лаконичный, по-военному четкий рассказ. Желание ломать и крушить подскакивает до заоблачных высот, только вряд ли может как-то помочь в сложившейся ситуации.

– У нас начальство сейчас в командировке в Москве, вот Петров и творит х**ню безнаказанно, – поясняет одноклассник и с застенчивым видом стреляет у меня сигаретку: одно слово – мент.

– Присмотри за ней, пожалуйста. Мне нужно часа три-четыре максимум, – я всовываю в ладони оторопевшего Игната почти полную пачку «Бонда» и, перепрыгнув через оградку, набираю Новикову и выторговываю у него отпуск на неделю. Потому что сначала я хочу разгрести весь этот бардак, а потом майнуть на ту самую базу с озером и отрубить на хрен все гаджеты.

Все-таки здорово, что Краснодар не такой уж большой город, и к своим неполным тридцати двум я успел обзавестись нужными связями в прокуратуре, Роспотребнадзоре, пожарке, торговом центре, парочке клубов и… список можно продолжать еще очень и очень долго. Главное, человек, способный отследить местоположение другого по телефону, в списке моих контактов имеется, и мне максимально фиолетово, что сегодня у него выстраданный, честно заработанный выходной.

– Волков, я официально заявляю, ты не Сатана – ты хуже, – во весь рот зевает сонный Ванька, локтем опираясь о косяк, и не пробует пригладить отросшую непослушную шевелюру. Была б его воля, он бы продолжал нежиться в постели, но настойчивый десятиминутный стук в железную дверь вряд ли способствует здоровому сну.

– Тащи свою тощую задницу к компу, живо, – Филатов окидывает меня скептическим раздраженным взглядом и не спешит никуда подрываться, пока я не озвучиваю заветное: – Лиза в ментовке. И обвиняют ее ни много ни мало в убийстве Калугиной.

Иван преображается мгновенно: вальяжная неспешность исчезает из его движений, и уже через пару минут по экрану его мощного ноута бегут строки из цифр, в которых я ни хрена не понимаю. За спиной с куском остывшей вчерашней пиццы маячит такой же не выспавшийся Захар, и я тихо радуюсь, что мне не пришлось вытаскивать Филатова из-под какой-нибудь бабы.

– Волк, не мельтеши, а.  У меня итак после вчерашнего вертолеты, – сквозь зубы шипит Ванька и страдальчески морщится, вбивая очередную команду длинными тонкими пальцами.

Ну а я решаю, что неплохо бы занять себя и топаю на кухню варить кофе по старому дедовскому рецепту. Только что смолотые зерна, обнаружившаяся в самом дальнем ящике джезва (то же, что и турка – посуда в виде ковша для приготовления кофе по-турецки – прим. автора), и вуаля – три порции ароматного, одуряюще пахнущего напитка, способного взбодрить даже зомби, готовы. 

– Сань, а Калугина-то твоя за бугром отдыхает, – громко хрустит шейными позвонками Иван и со свистом присасывается к кофе, не пряча улыбки довольного собой Чеширского кота.

– Мне нужны все подробности, – мы оба знаем, что Фил – компьютерщик от Бога, и вряд ли кто-то другой смог бы добыть нужную мне информацию в такие сжатые сроки.

– Анжелика греет свою *опу в Тайланде, на любимом туристами острове Пхукет. Умотала она туда ночным рейсом, и, угадай, с кем последним разговаривала?

– Спасибо, бро! Буду должен! – выцарапываю у Ваньки из рук распечатки и почти что душу его в благодарных объятьях. Уверен, что этого хватит, чтобы Петров сначала посерел, потом позеленел и отпустил Лизу, рассыпавшись в тысяче искренних извинений.

Глава 30

Александр

Всем нужен кто-то, кому не все

равно, вернемся ли мы домой.

(с) к/ф «Последний кандидат».

– Петрова позови, – бросаю младшему лейтенанту со смешным пушком над верхней губой и небрежно опираюсь на обшарпанный стол. За которым худая девчонка с огромными серыми глазищами на пол-лица пытается заполнить заявление. Черкает что-то, хмурится и грустно покусывает колпачок синей шариковой ручки, пока парень, сломя голову, несется исполнять мою просьбу-приказ.

В чем меня убедили годы ведения бизнеса, так это в том, что чем наглее ты кажешься окружающим, тем охотнее они перед тобою стелются. Лебезят, пытаются угодить и заглядывают в рот, уверовав в твое привилегированное положение. А морда кирпичом самым волшебным образом открывает практически любые двери, иногда даже губернаторские.

Появившийся в конце коридора высокий тощий капитан не вызывает у меня ничего, кроме приступа отвращения и желания свернуть набок треугольную челюсть. Но я держусь, двумя пальцами протягивая ему распечатки и скрещивая руки на груди.

– Чего ты хочешь? – набычившись, спрашивает мусор и сверлит меня уничтожающим взглядом.

– Истомину отпусти, дело закрой. Если, конечно, не хочешь резонанса, – четко и громко озвучиваю свои требования, чтобы нужный сигнал поступил-таки в крошечный мозг. – И запрос в аэропорт сделай, чтобы подтвердили вылет Калугиной за границу.

– На улице жди, – признав поражение, выплевывает Петров и, словно крейсер «Аврора», размашистым шагом пересекает коридор.

Под уважительное «оу-у-у» в исполнении летехи я скатываюсь по ступеням вниз и облокачиваюсь на блестящий черный бок скучающей по хозяину бэхи. Не удивлюсь, если мариновать меня будут часа два-три, потому что никто не любит, когда его тыкают носом в собственное же де**мо. Но служитель Фемиды решает не играть с судьбой, и уже через пятнадцать минут на выходе из отделения появляется растерянная растрепанная Лизавета.

Сканирует пустынный дворик, выхватывает нужные детали и нерешительно идет ко мне. В свободной серой толстовке с чужого плеча она выглядит еще более хрупко, чем есть на самом деле, и мне приходится давить неуместную жалость, потому что Истомина ее ой как не любит.

– Сашка, – она роняет на землю перетянутый бечевой сверток и утыкается носом мне в грудь. Дышит глубоко и мелко дрожит, хоть на улице и совсем тепло. Я осторожно глажу ее по спине, целую в макушку и путаюсь в ее отросших до плеч волосах, только сейчас понимая, что с души свалился огромный груз.

  – Испугалась? – я помогаю Лизе забраться на пассажирское сиденье и не боюсь быть слишком заботливым: защелкиваю ремень безопасности, мажу губами по ее виску и захлопываю дверь. Шторм в груди постепенно утихает, но расчетливая тварь внутри меня по-прежнему требует наказать виновных.

– Ерунда, – храбрится Истомина, когда я падаю рядом и прогреваю мотор, но лишенное красок лицо вряд ли может меня обмануть.

– Калугина сейчас жарится под солнцем в Тайланде, если тебе интересно, – сообщаю девушке, выезжая из переулка и вливаясь в оживленное, несмотря на поздний вечер, движение.

– Сука! – на весь салон ругается Лизка, и я улыбаюсь, облегченно выдыхая. Колючей и боевой она нравится мне куда больше, чем ее испуганная бледная копия.

Как следует пройдясь по Анжелике и ее родословной, Лизавета ныряет в мой бардачок и с радостным воплем вытаскивает наружу бутылку припасенного для нее яблочного сидра. Легко скручивает пробку и пьет так жадно, как будто это последний алкоголь на Земле.

– Ну, что ты смеешься, а? Может, у меня стресс! – Истомина обеими руками прижимает к груди банку, очень напоминая ребенка, у которого пытаются отобрать любимую игрушку. Ну а я не могу сдержать искреннего громкого смеха, окрашивающего атмосферу в теплые радужные тона.

 – Ты невероятная, – не отвлекаясь от дороги, веду ладонью по ее щеке, и все-таки возвращаюсь к серьезным вещам, о которых Лиза, я уверен, имеет право знать. – Как думаешь, с кем очень активно созванивалась Калугина всю прошлую неделю?

– С Аликом, – в Лизином тоне нет места и капле сомнений, как будто я рассказал ей о чем-то само собой разумеющемся, вроде таблицы умножения. Она ловит мои пальцы, переплетая их со своими, и снова доказывает, что я связался с умной взрослой женщиной: – я догадалась, Саш.

Истомина замолкает, откидываясь на спинку сиденья, подтягивает выше свободный воротник толстовки, и отстукивает по обшивке ритм льющейся из динамиков мелодии. Хриплым голосом она подпевает саундтреку из какого-то русского кинофильма, вторя незамысловатым строкам: «Знаешь, моя душа рваная – вся тебе! Пусть будешь лучше ты всегда пьяная, но ближе ко мне» (песня Rozhden «Знаешь» – прим. автора). Ну а я без сопротивления попадаю под ее очарование, невольно вспоминая посиделки с гитарой на детской площадке до самого утра.

– Сейчас чего-нибудь сообразим на скорую руку, – пропускаю Лизу вперед, щелкая выключателем, и жмурюсь от яркого света. Желудок убедительно просит домашнего борща или солянки, но, скорее всего, придется довольствоваться ветчиной, сыром и вчерашними отбивными.

 – Сначала в душ. Смыть с себя к черту весь этот день! – Истомина ловко избавляется от верхней одежды и брезгливо отбрасывает чужие вещи в сторону, я же вынужденно сглатываю и отвожу глаза. Потому что мысли начинают течь в неправильное русло, приобретая опасную эротическую окраску, а голодавшую в отделении Лизку надо сначала накормить, прежде чем тащить в постель.  

Истомина медлит как будто нарочно перед тем, как скрыться за полированной дверью с непрозрачным стеклом, ну а я шествую на кухню, борясь с желанием нагло вломиться в собственную ванную. Считаю от одного до десяти и обратно, воспроизвожу в голове условия пресловутого соглашения с немцами, бегло инспектирую содержимое холодильника и вытаскиваю наружу помидоры с огурцами и оливками. И пусть только Лиза скажет, что не любит греческий салат.

  Спустя минут пятнадцать, она возвращается освеженная, раскрасневшаяся и закутанная в большое махровое полотенце, которое все время норовит сползти, открывая изящное загорелое плечо. Лизавета переминается с ноги на ногу, одергивает задравшийся край ткани и приближается ко мне, обвивая руками за талию и обдавая горячим дыханием спину.

– Меньшов никогда не нравился отцу, – негромкое признание нехило так тешит мое мужское самолюбие, и я записываю еще несколько очков в копилку Андрею Вениаминовичу. С которым мы сошлись с самого начала на почве общей любви к боксу, рыбалке и, конечно же, Лизе. 

И пока я пытаюсь заправить оливковым маслом нарезанные овощи, Лизины тонкие пальцы скользят по животу, обрисовывают мышцы пресса, напрочь отвлекая от простой вроде бы задачи. Она теснее жмется ко мне, вынуждая чувствовать тепло ее тела даже сквозь полотенце, и окунает меня с головой в клубящийся туман желания. Так что я забиваю на несостоявшийся ужин, сметаю в сторону миску с салатом и усаживаю Истомину прямо на кухонный стол.

В микроволновке стынут недавно разогретые отбивные, остались нетронутыми две кружки с кофе, и где-то в глубине квартиры в десятый раз звонит телефон. Только для меня сейчас не существует ничего, кроме сияющих голодным блеском изумрудных глаз, за которые я готов не то что родину продать – убить.

Я прикусываю мочку Лизиного уха и под аккомпанемент чувственного стона спускаюсь по ее шее вниз. Целую выступающую ключицу, сдергиваю влажное полотенце и пишу свою симфонию на коже вдоль позвоночника. Вжимаюсь в податливое тело и впиваюсь в приоткрытый рот, как будто от нашего поцелуя зависит спасение всего человечества. Терзаю мягкие соблазнительные губы и позволяю Истоминой отстраниться ровно на миг, чтобы перевести рваное дыхание.

– Люблю тебя, – раздается так тихо, что я начинаю сомневаться, реальность ли это или игра моего воспаленного истосковавшегося по Лизавете воображения. Я хочу услышать признание еще раз, слышать его десятки раз, но Истомина не повторяет заветные слова, прикрывая веки и утыкаясь носом мне в шею.

Плевать. Мы обсудим это позже. Когда вернем способность нормально дышать и связно выражаться. Потому что сейчас в моем арсенале остаются одни междометия и парочка матов, срывающихся с языка, когда Лизины ногти впиваются в спину и прочерчивают длинные борозды.

Глава 31

Лиза

Если ты найдешь кого-то, с кем будешь

счастлив просто держась за руки, всё

остальное будет уже не важно.

(с) к/ф «Клиника».

– Люблю тебя, – вырывается из груди вместе с приглушенным стоном, но я отчаянно делаю вид, что ничего не произошло. Потому что мне до сих пор страшно остаться полностью беззащитной перед Волковым и его бронебойным обаянием, самолично вручив ему все козыри.

И пусть он надежный, сильный и верный. Поднял на уши всех, кого мог поднять, вытащил меня из ментовки и даже вернул натужно надрывающийся в данную секунду в коридоре мобильник, я все равно боюсь. Того, что что-то между нами может пойти не так, проснутся его вроде бы похороненные чувства к Маринке, и мне снова придется собирать себя по частям. Выдирая осколки противотанковой гранаты из сердца и цепляя на лицо кривую фальшивую ухмылку, призванную убедить окружающих в том, что у Лизы Истоминой все отлично. У нее нет проблем, ее никогда не беспокоит с проверкой налоговая, ей не выписывают штрафы гаишники, и душевные драмы обходят ее стороной.