Контракт на гордость

– Лиз, а что у тебя с Меньшовым, если честно? – я подливаю нам обоим еще вина не для того, чтобы споить собеседницу. А чтобы поговорить начистоту, следуя известной поговорке «что у трезвого на уме…».

 – Мы познакомились на какой-то выставке. Он прятался в подсобке от одной одичавшей фанатки, а я искала тихое место, чтобы позвонить отцу, – Лиза тепло смеется, а я почему-то начинаю ревновать к воспоминаниям, связывающим ее с другим мужчиной. Ошалело трясу головой и отчаянно не хочу принимать тот факт, что попал в зависимость от подруги детства, пока она продолжает рассказ. – Алик любезно поделился своим убежищем, и я даже оставила ему личную визитку, хотя обычно так не поступаю. С тех пор начались наши свидания, вообще чудо, что я со своим графиком выкраивала на них время. Правда, Меньшов приезжал не часто и был не слишком назойлив, иначе я бы сбежала.

Истомина переводит дух, а я безуспешно душу внутреннего монстра, желающего видеть Меньшова в крови со свернутой шеей. Слишком сильно надавливаю на нож, и он, разрезав отбивную, как масло, с противным лязгом царапает по тарелке. Лиза вздрагивает, недоуменно изучая мои стиснутые в кулаки руки, а я выпускаю воздух из легких и спрашиваю.

– Ты его любишь?

Истомина подозрительно долго молчит, не говоря ни «да», ни «нет», я же дурею от затянувшейся паузы, ощущая себя эдакой марионеткой, подвешенной за нитки и управляемой чужой рукой. Наконец, Лизавета отрывает взгляд от тарелки и все-таки озвучивает свое негромкое «нет».

– Тогда почему? – выпаливаю я слишком поспешно и с облегчением выдыхаю: с таким диагнозом однозначно можно бороться.

– Почему с ним и даже согласилась выйти замуж? – Истомина-то и в свои двадцать была далеко не глупой девчонкой, а сейчас и вовсе понимает меня с полуслова. Она отрезает тонкий ломтик от отбивной, обмакивает его в гранатовый соус и отправляет в красивый рот, округлившийся в букву «о», чем на несколько мгновений дезориентирует меня. Усмехнувшись каким-то своим догадкам, она лишь качает головой и не дрогнувшим голосом объясняет: – потому что с ним спокойно, Саш. И надежно. Я знаю, что через год у нас будет свадьба и путешествие на Мальдивы, через пару лет – дом в Подмосковье и ребенок.

– А у нас? – Лизины фразы хлестким джебом (удар в боксе, который наносится из выпрямленной стойки разгибанием локтя вытянутой вперед левой руки – прим. автора) врезаются в челюсть. Отчего-то становится больно, что в ее распланированном будущем может не быть места для меня.

– А что у нас, Саш? – Истомина вскидывает подбородок и отчеканивает, до побелевших костяшек сжимая вилку: – Я уехала из Краснодара с выжженной пустыней в груди, а ты семь лет не пытался меня вернуть. Что изменилось-то?

Она не обвиняет меня и не кричит, только ее голос все равно срывается на хрип, а я не могу больше спокойно сидеть на стуле и смотреть, как кривятся ее губы. В пару секунд я огибаю стол и нависаю над Истоминой, положив подбородок ей на плечо и намеренно задевая ее щеку своей.

– Чтобы осознать некоторые вещи, иногда нужно преступно много времени.

Лиза сидит недвижимо, только дышит тяжело-тяжело, я же, не отдавая себе отчета, разворачиваю ее к себе вместе со стулом и нетерпеливо впиваюсь в приоткрытые губы. Они хранят вкус гранатового соуса и пьянящего алкоголя, от которого башню все-таки сносит. Тем более, когда желанная девушка подается навстречу и углубляет поцелуй, вцепляясь пальцами в мои волосы. Безумие уносит куда-то за грань нас обоих, моими ладонями сметает с ни в чем не повинного стола посуду и пригвождает Истомину за запястья к прохладной гладкой поверхности.

– Саш, я не готова, – пробивается тихое сквозь туман, и я до скрежета стискиваю зубы: никогда в жизни еще мне не было так сложно остановиться. Я утыкаюсь носом Лизе в ключицу и пытаюсь проморгаться, потому что зрение никак не хочет фокусироваться, пока Лизавета бережно гладит меня по спине. – Мне нужно ехать.

В звенящем молчании Истомина вызывает такси, поспешно собирается, тщетно стараясь привести в подобие порядка растрепавшиеся волосы. Эффекта все равно никакого, потому что ее с головой выдает лихорадочный румянец и искусанные припухшие губы. И даже фирменный бежевый блеск совсем не спасает ситуацию.

– Не торопи меня, Саш, – шепчет она еле слышно и, мазнув носом по моей щеке, скрывается за дверьми лифта. Я же полночи не могу уснуть, перематывая в мозгу обрывки нашего разговора.

И хоть Лиза и просила ее не торопить, я хочу ускорить принятие решения в свою пользу. И видеть улыбку на ее лице утром тоже хочу. Поэтому первым делом заезжаю в «Старбакс» за двойным капучино с карамельным сиропом и только потом поднимаюсь в офис, игнорируя семафорящую Митину. С видом победителя ставлю картонный стаканчик перед Истоминой и коротко целую ее в губы. И плевать я хотел и на охающую секретаршу, и на врезавшуюся в стол практикантку-Калугину, и на далекого Лизкиного жениха.

– Истомина, ты ведь никогда не была трусихой, правда? – я театральным жестом опускаю связку ключей от своей квартиры в ее сумку и подмигиваю, по зажегшемуся в изумрудно-зеленых глазах блеску понимая: вызов принят.

Глава 19

Лиза

– Что вы делаете в 9 часов вечера?

– В 9 часов вечера я... свободен.

– Тогда встретимся в кровати!

(с) к/ф «Импровизация».

Я никак не могу отделаться от ощущения, что с переезда в Краснодар моя жизнь летит, как лавина с горы. Стремительно наращивая скорость, а я ничего не могу ей противопоставить и лишь несусь в потоке таких же лишенных воли снежинок. Я не управляю событиями, иду на поводу у сиюминутных желаний и не думаю о том, что будет завтра. А еще чувствую себя настолько… свободной, что становится страшно.

– Ну ты даешь, Лиз! – у меня на кухне сидит внучка Зинаиды Петровны, болтает ногами и с громким причмокиванием прихлебывает какао. И разница в шесть лет между нами совершенно не останавливает ее от того, чтобы меня поучать: – сбежать от Волкова, чтобы ночевать одной в этой клетушке? Ты точно рехнулась! Ты фотку его последнюю в инсте видела? Он же крышесносный, обалденный и вообще отвал башки, во!

Аленка вскидывает большой палец вверх, а я не удерживаюсь и все-таки закатываю глаза. Потому что у этого разбудившего меня спозаранку стихийного бедствия комплексы и чувство такта отсутствуют как явление, и мне полчаса приходится выслушивать восторги в Сашкин адрес. Не то, чтобы я была сильно против, но признавать, что уехать от Волкова было глупостью, не хочется.

 – Вась, а ты сессию-то зимнюю сдала? – девчонка на миг застывает и морщится то ли от такого фривольного сокращения ее фамилии, то ли от того, что я попала в яблочко.

– Неа, завалила, – она утаскивает которую по счету зефирину, пока я диву даюсь, куда эти все калории деваются, и равнодушно машет рукой: – академ взяла. Только бабуле не говори, я сама. Как на работу новую устроюсь.

– Тебя из студенческой библиотеки выперли, что ли? – Аленка высоко задирает подбородок, но я все равно обращаю внимание на слегка подрагивающие губы и обреченно развожу руками: – Вась, недели еще не прошло…

– Я сама ушла, – цедит Васильева сквозь плотно сжатые губы и почти моментально сдается под моим фирменным я-вижу-тебя-насквозь взглядом: – ну если насмешки одногрупников я легко могу терпеть, то ректор вряд ли простит, что я его единственного сынка стукнула по башке учебником по макроэкономике.

– Бьюсь об заклад, я бы поступила так же, – стираю с лица всезнающее выражение и подхожу к подруге сзади, мягко обнимая ее за плечи. Каждому нужна поддержка, даже если ты – ходячая катастрофа в джинсовом комбинезоне и успеваешь трижды накосячить еще до того, как встать. Особенно, если ты - ходячая катастрофа в джинсовом комбинезоне.

По пути в офис я завожу Аленку в торговый центр и обещаю в следующий раз обязательно составить ей компанию в охоте за новым платьем на распродаже. И даже соглашаюсь пойти в клуб, если мы не будем сильно напиваться и кадрить вон того хорошенького мальчика в сиреневом поло и подозрительно коротких штанах.

– Всем привет! – с не убиваемым жизнелюбием захожу в приемную и только шире улыбаюсь от чужого неудовольствия, расползающегося по коже. Ничто сегодня не сможет испортить мне настроение, особенно когда на губах все еще горят Сашкины поцелуи и мысли постоянно сворачивают не в ту сторону.

Оценив перспективы напортачить в самой простой задаче, я позволяю себе расслабиться и отложить все на завтра. Только делаю пару звонков – Филатову в салон и Аринке в Москву, и медленно вожу ручкой по листу, когда Волков своим появлением вышибает почву у меня из-под ног.

– Истомина, ты ведь никогда не была трусихой, правда? – как в замедленной съемке, связка ключей опускается на дно моей бездонной белой сумки с красными аляповатыми цветами на боку, и я не могу понять, чье сердце грохочет громче – мое или Сашкино.

– А ты всегда был самоубийцей, да, Волков? – посылаю скромно шепчущую что-то совесть и смотрю прямо в медово-карие глаза, нарочито медленно облизывая не накрашенные губы. Я могу обманывать кого угодно: отца, Алика, возможно, даже себя, но Саша точно знает, что я приеду к нему вечером и больше его не остановлю.

Рабочий настрой по-прежнему отсутствует, продуктивность еще с раннего утра помахала ручкой, а в «Кабриолете» прекрасно справляются и без моего участия. Клиентов пока не так много, но, благодаря сарафанному радио, их количество постепенно растет. Иван вот уже неделю скрывается от неугомонной Харли, вчера застолбившей наблюдательный пост в кафе напротив салона.  Аринка традиционно разбирается со своим неблагополучным братом, опять свалившимся как снег на ее хорошенькую кудрявую голову. Вика собирается на неделю в теплые края вместе с Егором, сдувающим с нее пылинки. Ну а я спускаюсь в ресторанный дворик, чтобы хоть как-то скоротать тянущееся, словно жвачка, время.

Тепло приветствую горячо любимого рыжего официанта и соглашаюсь на шоколадный десерт, на который кошусь еще с прошлой недели. Спасибо папе за хороший обмен веществ и то, что сантиметры не слишком охотно откладываются на моей талии. Но, как следует, насладиться одиночеством и ароматным капучино с пенной шапкой я не успеваю, потому что ко мне за столик подсаживается Калугина.

– Можно? – на минуту мне даже становится интересно, уберет ли она свой обтянутый бордовыми брюками зад со стула, если я скажу «нельзя». Но я лишь философски пожимаю плечами и продолжаю пить кофе, не опускаясь до игр уровня песочницы.

Анжелика явно привыкла быть в центре внимание, и мое спокойное равнодушие ей явно в новинку. Поэтому она старательно поправляет накрученные пышные локоны, над которыми наверняка не один час потел ее личный стилист, и подолгу теребит платиновую подвеску, спускающуюся в граничащее с рамками приличия декольте.

 – Мужчины всегда выбирают молодых, – она так торопится поделиться со мной этим знанием, что опирается на локти и перегибается через стол, едва не нарушая мое личное пространство: – и Волков не исключение.

И даже если ее слова слегка задевают, я никогда ей этого не покажу. Потому что Калугина из категории тех, кто за версту чует чужие слабости и умело ими пользуется. Эффектная ведь девчонка, скулы точеные, черты лица правильные, но до невозможного пустая. Все они такие сейчас, что ли?

– Поэтому ты три дня гналась за мной? Чтобы сказать, как я тебе безразлична?  – хочется посоветовать этой фарфоровой барби посмотреть шедевры советского кинематографа (героиня использует цитату из фильма «Обыкновенное чудо», 1978 года – прим. автора), а еще – заткнуться и не лезть в жизни взрослых дядечек и тетенек.

Но я держусь, отчетливо осознавая, что меня просто-напросто хотят вывести на эмоции. Я размеренно доедаю десерт и медленно допиваю капучино, не слушая десяток аргументов в пользу молодых да ранних. Я даже согласно киваю и, оставив тысячную купюру на столе, удаляюсь в сторону лифта, подбадривая себя предвкушением вечера.

В приемной меня тоже ждет сюрприз: Митина впервые выглядит довольно и улыбается в моем присутствии. Что ж, может, и на ее улице перевернулся КамАЗ с печенюшками или незапланированным выходным от доброго босса? В полной тишине я забираю из кабинета сумку, на ходу застегиваю ее молнию, хоть вроде и помню, что закрывала перед уходом, и выкатываюсь на улицу. Выше подтягивая воротник серого легкого пальто и пряча от мелкой колючей мороси нос в мягкой ткани.

Спустя час я стою у входа на закрытую территорию недавно построенного жилого комплекса и глупо пялюсь на решетчатые металлические ворота. Засовываю озябшие пальцы в карманы и от всей души кляну себя за рассеянность – только меня могло угораздить меньше, чем за день посеять где-то чужие ключи. Сашин телефон не отвечает, и я почти уже решаю ехать домой, без лишних надежд набирая заветные цифры на домофоне. На удивление устройство мигает дружелюбным зеленым огнем, и калитка гостеприимно распахивается, пропуская меня внутрь.

Сегодня все почему-то иначе, чем в мой первый приезд сюда. Волнение расползается по всему телу, ладони стремительно немеют, и я без конца дергаю серебряный браслет на запястье, то и дело растягивая его пластины. Шаги по коридору отчего-то звучат особенно гулко, а уверенность тает по мере приближения к заветной квартире.

Я замираю, запутываясь пальцами в волосах, и делаю глубокий вдох, когда дверь открывается до моего звонка. И со свистом выдуваю воздух из легких, потому что на пороге стоит вовсе не Сашка.

– Елизавета Андреевна? – мне кажется, что от нарочито-вежливого Анжелиного голоса меня сейчас стошнит съеденным шоколадным десертом прямо на пол.

Калугина стоит в расстегнутой рубашке на голое тело, приторно улыбается, как будто встречает самого дорогого гостя, а я пытаюсь заново научиться дышать. Потому что ощущения сродни тем, когда получаешь под дых. Больно. Невыносимо больно.

– Я сейчас позову Александра Владимировича, – я прекрасно слышу доносящиеся из ванной звуки льющейся воды, а богатое воображение все дорисовывает за меня, подсовывая страстные картинки, полосующие по старым ранам изнутри. Становится мерзко.

Я отчаянно машу головой, понимая, что нужно как можно скорее отсюда выбираться. До никому не нужных объяснений, сцен из бразильской мыльной оперы и пока от моих гордости и чувства собственного достоинства что-то еще осталось.

– Не нужно, – бросаю уже через спину, поворачиваясь на негнущихся ногах и разве что не бегом направляясь к лифту.

Не помню, как спускаюсь вниз. И, как запрыгиваю в первое подвернувшееся такси, тоже не помню. В носу свербит, в глаза будто насыпали песка, но я успеваю набрать Ваньке до того, как начать топить салон несчастного автомобиля слезами.

– Если Волков будет звонить, меня нет. Уехала, улетела, умерла. У тебя все полномочия по салону: касса, ремонт, поставки. Ты меня понял, Филатов? – пару минут отделяет меня от полномасштабной истерики и я, всхлипнув, закусываю до крови нижнюю губу. Отрезвляет. Задаю последний, но очень важный для меня вопрос: – Справишься?

Глава 20

Александр

Давно не живу планами. Они не всегда сбываются,

ведь в них участвуют люди, что срывает любые

гарантии. Ничто никогда не идет по плану.

Лучше уж импровизация.

(с) «Мне тебя обещали», Эльчин Сафарли.

Переговоры затягиваются, у меня уже натурально дымятся мозги, а доедающие вторую порцию устриц фрицы из Франкфурта, который на Майне, совсем не торопятся соглашаться с нашими условиями. Но я сижу в ресторане уже третий час и вместе с ними ем морских гадов из чистого упрямства и данного учредителям обещания дожать контракт.

И если утро радовало меня Лизиной улыбкой и солнечной погодой, то вторая половина дня явно не задалась. Все началось с переводчицы, которая отказалась от встречи за пятнадцать минут до ее начала, и мне пришлось перетряхнуть пол телефонной книжки, чтобы найти замену. И пока я созванивался с выпускницей филологического факультета Лилей, аккумулятор айфона разрядился в хлам, и теперь я даже не могу предупредить Истомину, что застрял.

И меня уже не волнует наверняка приближающийся к космическим цифрам счет, только бы довести дело до логического конца и свалить. Вот уж, правду говорят: хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

– Лиль, – сидящая рядом девчонка похожа на взъерошенного экзотического попугая и меня, если честно, пугают малиновые, желтые и зеленые перья в ее коротких каштановых волосах, но немцам, судя по всему нравится. Потому что один даже есть перестал, так засмотрелся на красавицу из России. Отбросив лишние ассоциации, я наклоняюсь к переводчице и нетерпеливо шепчу: – плачу двойную цену, если мы выберемся отсюда за полчаса с положительным результатом.

И нанятая Какаду меня не подводит. Она убеждает фрицев с двойным, если не тройным усердием, как будто от этого зависит отличная оценка в ее образцово-показательной зачетке. В общем, за пятнадцать минут девочка Лиля склоняет чашу весов в мою сторону и застенчиво улыбается, диктуя адрес общаги, куда я собираюсь ее подвезти. Потому что на улице давным-давно стемнело и живет переводчица не в самом благополучном районе.

Телефон наконец-то подзаряжается и, высадив попутчицу, я набираю Лизе, но вместо голоса, по которому успел соскучиться, я слышу царапающие по нервам длинные гудки. Наверное, Истомина давно уже дома, спит, или смотрит фильм, или читает книгу, благополучно врубив авиарежим и устав ждать, пока я уделю ей время.

Заталкиваю глубже осевшее в груди глухое раздражение и сосредоточиваюсь на дороге, сетуя на рабочую необходимость и несговорчивых немцев. А еще очень надеюсь завтра наверстать упущенное, тем более, достойный повод отпраздновать у меня имеется. Проклиная традиционную вечернюю пробку, я въезжаю на подземную парковку и поднимаюсь к себе выжатый, словно лимон. Или словно телятина, которую прокрутили в мясорубке.

Долго копаюсь, ища в карманах пальто ключи, и не сразу понимаю, что в квартире кто-то есть. Тихие шаги раздаются из кухни, оттуда же ползет запах пиццы с ветчиной и сыром, а сердце восторженно екает. Все-таки я чертовски везучий сукин сын.

– Калугина?! – согревающая меня изнутри радость сдувается, как шарик, меньше, чем за секунду, и я не удерживаю недовольно-злого: – какого х**а?

Потому что иначе реагировать на появляющуюся в коридоре порнографию у меня не получается. Измочаленный переговорами мозг напрочь отказывается понимать, что на Анжелике делает моя рубашка и зачем дочь главы объявила бойкот нижнему белью.

  – Александр Владимирович, я вам сюрприз хотела сделать, – она скромно шаркает ногой по ковру и часто-часто хлопает ресницами, ну а я стремительно скатываюсь в кипящий котел бешенства. Не испытывая ни малейшего желания заниматься воспитанием глупой избалованной девчонки.

– Такси вызвать или сама уедешь?

Незваная гостья мешкается, облизывает размалеванные ужасной ярко-розовой помадой губы, а я чувствую, что еще чуть-чуть и окончательно сорвусь. Отборный трехэтажный мат уже вертится на языке, а желание выгнать прилипчивую, как банный лист, блондинку на лестничную клетку в чем есть постепенно становится непреодолимым.

 – Калугина, у тебя есть ровно две минуты на то, чтобы исчезнуть, – абсурд ситуации шкалит, ну а я тру пальцами виски. В конце концов, не силой же мне тащить это бедствие к отцу.

– Александр Владимирович, я подумала…

– Думать – это не твое, – я резко обрываю не успевший начаться слезливый монолог и недвусмысленно указываю на дверь: – что встала? Бегом!

Судя по всему, вид у меня сейчас поистине угрожающе-кровожадный, потому что Анжелика отмирает, опрометью несется в спальню и бьет мой армейский рекорд по скоростному переодеванию. Ее очередное обтягивающее платье на этот раз небесно-голубого цвета выглядит не скромнее висевшей на ней полминуты назад рубашки, но мне глубоко плевать, на чем она будет добираться домой и как сильно обрадуется таксист внешнему виду ночной клиентки.

Громкий щелчок закрывшегося замка бальзамом проливается на мои натянутые до предела нервы, и я шлепаю на кухню – выбрасывать остывающую пиццу. Аппетита нет, ровно как и намерения пробовать то, что заказала Калугина – я уже не удивлюсь, если она подсыпала туда какой-нибудь дряни. Белое (а я терпеть его не могу) вино также без лишних размышлений отправляется в слив раковины, а бутылка со звоном летит в мусорный бак. Невыносимо хочется засыпать здесь все Пемолюксом, вычистить с содой и хлоркой, чтобы наверняка избавиться от чужого присутствия.

Лиза по-прежнему не отвечает на мои звонки, и, смирившись с тем, что поговорить нам не удастся, я иду в ванную – смывать с себя этот бесконечный нелепый день. Закрываю веки и подставляю лицо под теплые струи, позволяя воде прокатиться по всему телу. Разминаю пальцами напряженные плечи, вытряхиваю из головы требуху и только теперь могу свести дебит с кредитом.

– Ну ты и придурок, Александр Владимирович, – обращаюсь к себе, размазывая по ладоням мятный гель для душа и до хруста сдавливая тонкую шею Анжелики. Мысленно, естественно. Ведь сразу задать логичный вопрос, откуда у нее взялись ключи от моей квартиры, я не догадался.

Закончив с водными процедурами и обернувшись полотенцем, я иду к холодильнику, позволяя себе сто грамм виски со льдом. Потому что за руль сегодня я больше не сяду, а расслабиться не помешает. Разрозненный раньше, паззл складывается, причинно-следственные связи становятся кристально ясны, а Лизино молчание – понятно. Что ж, завтра живые в моей компании позавидуют мертвым.

Утро красит ярким светом стены древнего Кремля, а заодно и мое настроение в непередаваемый кроваво-красный оттенок. Бодрость на максимуме, несмотря на то что спал я часа четыре вместо обычных шести-семи, а вчерашнее стремление казнить провинившихся никуда не делось. Наоборот, полыхает всеми цветами радуги.

 – Привет, Митина! – в кабинет я врываюсь весьма эффектно, с грохотом жахнув папкой по секретарскому столу, отчего Ольга ойкает и высоко подпрыгивает в кресле, зажимая рот ладонями.

Спрятать раскрытый на странице с последними светскими сплетнями глянцевый журнал она не успевает, да и не нужно уже. Я заметил, зафиксировал и добавил к списку ее грешков, на этот раз перевесивших мою достаточно вместительную чашу терпения. Девушка впивается внимательным взглядом в мою черную толстовку с говорящей надписью на груди «Dead» (в переводе с английского «мертвый» – прим. автора) и все больше сереет. И правильно делает, потому что в прошлый раз отсутствие на мне классического костюма закончилось сокращением штата. Примерно на треть.

– Позвони Филатову и пригласи ко мне на обед, Калугину позови через полчаса и принеси американо с лимоном, – Митина подобострастно кивает и преждевременно выдыхает, когда я безжалостно обрушиваю ей на голову сногсшибательное распоряжение: – и на Хэдхантере (интернет-сервис для поиска работы и подбора персонала – прим. автора) повесь объявление, мне нужен новый секретарь.

Оставляю захлебывающуюся удивлением Ольгу переваривать полученную информацию, захожу в кабинет и, опустившись в кресло, откатываюсь к панорамному окну. Если я не ошибся в расчетах, Митина откроет дверь через три, два…

– Саш, – девушка сбивается на неформальный тон, мнет в дрожащих пальцах какую-то бумажку, но меня это нисколько не трогает. Функция жалеть кого бы то ни было отключилась еще вчера, и вряд ли включится до тех пор, пока я не утрясу все с Лизаветой.

– Оль, давай честно, – я резко поворачиваюсь, втыкая осуждающий взгляд в ее сравнявшееся цветом с белой стеной лицо, и расставляю точки над i, не повышая голоса: – если бы я не взял тебя в «Максиму», ты бы трудилась в «Магните» кассиром или уборщицей? При таких вводных я имею право на определенную лояльность с твоей стороны?

Митина тихо сглатывает и опускает глаза, прекрасно осознавая, что шансов на нормальное трудоустройство с неоконченной вышкой и часто болеющим ребенком у нее ничтожно мало. Правда, меня ее дальнейшая судьба уже не заботит. От работников, которые готовы за айфон или тысячу баксов подставить мою спину, я предпочитаю избавляться.

– Ты видела, как Калугина роется у Лизы в сумке, и не остановила ее. И меня не предупредила, – на свой страх и риск восстанавливаю картину произошедшего и по утвердительному кивку без пяти минут бывшей секретарши понимаю, что попал в десяточку. Злость от этого не становится меньше и, мысленно четвертовав Ольгу, я подвожу итог нашему сотрудничеству: – до конца дня напишешь заявление по собственному, расчет получишь в бухгалтерии.

– Но Саш, я…

– Взрослый человек и должна уметь нести ответственность за принятые решения.

Одним неприятным разговором становится меньше, и я на полчаса зарываюсь в документы. Подписываю платежки, изучаю проект будущей Лизиной кофейни и мысленно думаю, какие правки я бы в него внес. Представляю, как в день открытия буду сидеть за столиком в углу, копаться в меню и выбирать десерт. В том, что мы помиримся с Истоминой, я не сомневаюсь ни на секунду. Просто не могу себе позволить.