Контракт на гордость

Так же молча я достаю из шкафчика перекись и прохожусь по краям раны ватой, пока воздух со свистом вырывается из его ноздрей. Он не ругается и не шипит, но я кожей чувствую его напряжение, когда вытираю запекшуюся кровь со сбитых костяшек. И самое страшное, даже если он сейчас признается, что убил человека, я все равно останусь на его стороне.

Покончив с работой медсестры, я шлепаю на кухню. Попутно сбрасываю кроссовки и освобождаюсь от олимпийки, разглаживая скомкавшуюся ткань черной футболки на тонких бретелях. Забираю волосы в небрежный пучок и достаю из холодильника неприкосновенный запас – запотевшую бутылку водки, купленную на случай визита отца. Быстро нарезаю соленый огурец, сыр и копченую колбасу и со всем этим возвращаюсь к Волкову.

– Ты знала, Лиз? – одним махом Александр опрокидывает стопку с огненной и не закусывает, впиваясь в меня убитыми чернильно-черными глазами. Пробует на зуб реакцию, ищет подвох и, не найдя, уточняет: – Марина с Глебом второй месяц вместе…

Глотаю свою порцию спиртного и закашливаюсь: меня как будто со всей силы приложили о пол. В измену Лебедевой верится с трудом, памятуя, как она не отлипала от Волкова и делала все, чтобы отдалить нас друг от друга, но его слегка трясущаяся ладонь, ложащаяся на стекло, убеждает в обратном.

– Я не общаюсь с ними, Саш, – сиплю, как прожженный курильщик, и перемещаюсь от кресла к дивану. Втискиваюсь между Сашиных бедер и прижимаюсь губами к пропахшим табаком волосам – лучшее, что я могу сейчас предложить.

– Я сломал ему челюсть, три ребра и кисть, – коротко рубит Волков, пряча за жестокостью боль, и грубо стискивает пальцами поясницу, от чего, скорее всего, останутся синяки. Только вот ни его слова, ни прикосновения неприятия не вызывают. Если бы я была там, я бы сама подлила керосина и щелкнула зажигалкой.

Сообразив, что не добьется осуждения, Саша утыкается носом мне в живот. С той ночи о Марине с Глебом мы больше не разговариваем.

Глава 16

Лиза

– Ковальски, варианты.

– Стратегическое отступление.

– Поясните...

– Мы убегаем, но мужественно.

(с) м/ф «Пингвины из Мадагаскара».

– Проснись и пой! – оглашаю «Кабриолет» восторженным воплем, и плевать, что вокальных данных во мне не больше, чем в том медведе, которому наступили на ухо.

С момента столкновения с Лебедевой прошла неделя, и я, наконец, отпускаю вожжи и позволяю себе прибыть в салон ближе к полудню. Скинуть пальто на вешалку, сунуть ухмыляющейся Юльке леденец, чтобы никак не комментировала происходящее, и взглядом голодного василиска уставиться на затылок Ваньки, уткнувшегося лицом в ладони.

 – Заткнись и спи, – глухо ухает эта помесь вурдалака и поднятого из могилы зомби, не представляя, что только что послал своего работодателя. Недалеко, правда, и не обидно, но это совсем не значит, что мстить я ему не буду. Тем более, что настроение сегодня особенно пакостное, а душа просто-таки требует хлеба и зрелищ.

Я с легкостью подскакиваю с крутящегося кресла и с грацией ниндзя подкрадываюсь к жертве начальственного произвола. Забираю у Иры из рук графин и лью тоненькой струей воду на Ванькину голую беззащитную шею. И нет, раскаяния за оброненные кубики льда я не испытываю.

– Твою за ногу, Юлька! Я тебя придушу! – с воем раненого бизона Филатов подрывается с места, грозя смахнуть с трюмо все, что плохо лежит, и почти моментально плюхается обратно. Смотрит на меня исподлобья, пыжится, вроде и хочет послать, но не решается, выдавливая сквозь зубы: – прости, Лизавета Андреевна.

– Ты еще добавь: «Я так больше не буду».

Под мелодичное девчоночье хихиканье я с максимальным комфортом располагаюсь на низенькой софе и не спешу сообщить трущему виски брюнету, что экзекуция только началась. Кто ж виноват, что город у нас маленький, и в компанию, в которой вчера напивался Иван, затесалась сестра моей бывшей одноклассницы.

– Вань, а, Вань, – ласково зову горе-администратора, машинально поглаживая корпус телефона – Волков обещал позвонить. И, состроив умильную мордашку, невинно интересуюсь: – как погуляли?

Гамма чувств, отражающихся на небритом помятом лице, поистине шедевральна. Уж не знаю, в кого меня записали – в дьявола, ведьму или экстрасенса, но плещущийся в светло-карих глазах страх льстит моему раздутому самолюбию.

  – Лиз, будь человеком, – вполне натурально стонет Иван, на что я отрицательно качаю головой.

– Будь я моложе лет так на пять-семь, наивнее и впечатлительнее, я бы, может, и купилась на твою грустную моську, но, увы и ах, Лиза Истомина цинична и расчетлива, – моя черная натура еще не сполна насладилась чужими страданиями, так что я быстро нахожу и ставлю на всю громкость мелодию, под которую Филатов накануне выписывал весьма и весьма причудливые па.

– Лиза-а-а! – раздается жалобно-укоризненный крик, но я держусь до последнего, издеваясь над и без того страдающим от похмелья работником.

– И даже не проси. Шест в салон не куплю.

Ирка заливается звонким хохотом, Юлька отпускает скабрезные шутки, а Филатов с видом оскорбленной недотроги шествует в туалет. И, стоит только двери за ним закрыться, в «Кабриолет» врывается эдакий неудачный косплей на Харли Квин. Забранные в два хвоста сожженные светлые волосы уныло болтаются и просто кричат о том, что им необходим бережный уход и длительное восстановление.

– Добрый день, проходите, – Ирина тщательно прячет зажегшийся в васильковых глазах священный ужас от такого безобразия и частит, помогая снять клиентке пальто: – кончики немного подрезать, сделать кератиновую масочку…

– Засуньте вашу масочку себе в…, – я натурально давлюсь воздухом и думаю, что даже не лишу персонал премии, если кто-то из девчонок пошлет это блондинистое недоразумение на хутор бабочек ловить. Тем временем, подружка Джокера орлиным взглядом осматривает салон, как будто надеется найти у нас контрабанду. – Мне нужен ваш администратор. Брюнет, высокий такой…

В памяти всплывают детали пересказанного в красках Ванькиного загула, и я складываю-таки два и два. Догадываясь, что именно на этой воспитанной и очаровательной мадемуазель наш бабник и ловелас вчера пообещал жениться. Правда, после жаркой ночи любви. Ну а как еще бедный парнишка должен был доказывать серьезность своих намерений? Правильно, никак.

И хоть Филатов приличная зараза и та еще заноза в заднице, но глумиться над ним позволено только нам. И всяким охотницам до штампа в паспорте обижать своего лучшего сотрудника я не позволю.

– К сожалению, это не представляется возможным, – я демонстрирую максимальное участие к ее проблеме и даже цепляю на лицо самую скорбную мину из своего арсенала.

– Почему? Он выходной? Ничего, я могу подождать здесь до завтра, – непробиваемость и настойчивость блондинки почти восхищает: ее бы таланты, да в мирное русло. Ну а Ивана становится жалко еще больше, посоветовать ему что ли быть разборчивее в связях.

– Нет, он уволился, и о новом месте работы ничего не сказал, – я аккуратно вытаскиваю из Иркиных рук пальто и, набросив его на плечи обманутой барышне, подталкиваю ее к выходу. И заверяю, с почти искренним сочувствием: – но мы вам обязательно сообщим, если нам что-то станет известно.

В помещении воцаряется благостная тишина и штиль, я вытаскиваю из холодильника апельсиновый сок и со стаканом возвращаюсь на место прежней дислокации. Закидываю ноги в шнурованных черных ботинках на высоком каблуке на подлокотник софы и кричу достаточно громко, чтобы Филатов точно меня услышал.

– Вылазь уже из своего бомбоубежища, мой верный миньон, мы тебя отстояли, – из туалета высовывается лохматая Ванькина голова, что ж, на его месте, я бы тоже не слишком-то доверяла окружающему миру. Особенно после такой побудки, какую он сегодня получил. И, пока брюнет с осторожностью сапера выходит на свет божий, до Юльки доходит истина.

– А как мы ей перезвоним, если мы номер ее не записали?

Ответить ей я не успеваю, потому что на экране айфона высвечивается «Меньшов», и я долгое время кручу в пальцах мобильное устройство. С одной стороны, хочется малодушно отправить его в беззвучный режим, с другой – я же не могу прятаться от собственного жениха только потому, что не разобралась в себе.

– Лиза, – в одном только приветствии отчетливо ощущается недовольство, и я обращаюсь в слух. Ведя ладонью по ткани гипюрового платья, которое я надела ради встречи с Волковым. – Мы же в прошлый раз договаривались, что никаких снимков не будет! Что это за новые фотки в вашем профиле?

– Господи, Алик, расслабься. Это просто открытие. А Саша просто друг детства, который приехал меня поддержать, – закусываю нижнюю губу и нагло вру, в глубине души отчаянно надеясь, что с Волковым нас соединяет нечто большее, чем ниточки, тянущиеся из прошлого.

– Мне это надоело, Лиза! – заявляет Меньшов жестко, а я настораживаюсь в ожидании какого-нибудь ультиматума и десятка условий. Но Алик тяжело вдыхает, шумно выдыхает и сбивается на почти ласково-нежное: – через неделю я приеду и очень хочу верить, что с тобой рядом не будет никаких школьных товарищей.

После нашего разговора я чувствую себя как выжатый лимон. Лучше б я пару вагонов разгрузила или отмыла авгиевы конюшни, ей-богу. Я понимаю, что Меньшов по большому счету прав, что я не соблюдаю условия нашего соглашения и что мысленно я уже успела изменить Алику несколько раз. Но, пнув заворочавшуюся, было, совесть, я смахиваю с экрана сообщение от жениха и пишу Саше, что буду у него в офисе в пять.

– А я, кстати, твоего Меньшова понимаю, Лиз, – встревает, куда не просят, Иван, проявляя хваленую мужскую солидарность. – Волков мужик видный, при бабках, я бы тебя тоже ревновал.

Глава 17

Лиза

Иногда после разговора с человеком хочется

дружелюбно пожать лапу собаке,

улыбнуться обезьяне, поклониться слону.

(с) Максим Горький.

– А я бы на твоем, Ванечка, месте больше о себе переживала, чем об Алике. Вдруг я в следующий раз не такая добрая окажусь и сдам твое местонахождение очередной крале? – своей репликой я напрочь отбиваю бедному парню аппетит, заставляя его оставить нетронутым эклер с черничным кремом и осуждающе на меня уставиться.

– Ты не посмеешь. Я ценный сотрудник, в конце концов.

– Незаменимых нет, Филатов, – философски замечаю я и, поднявшись с софы и привстав на цыпочки, щелкаю Ивана по носу. – Но, так уж и быть, эпитафию тебе на памятник мы с Юлькой придумаем годную.

– Уж в чем-чем, а в наличии черного юмора у нашего мастера маникюра я успел убедиться, – полузадушено фыркает брюнет и обращается к коллеге: – Юль, вот чем я заслужил красный перец в утренний кофе и поздравление с днем душевнобольных в Германии, а?

Убедившись, что дальше ребята справятся без меня, я покидаю «Кабриолет» под заунывные жалобы о женском коварстве и всемирном заговоре против одного несчастного администратора и улыбаюсь. Потому что под ногами тают остатки февральского снега, солнце ласково щекочет лицо, а в здании из стекла и бетона меня ждет Сашка.

От того, что внутри невыразимо тепло, весь мир представляется дружелюбным. И полная дама в баклажановом пальто с таксой на поводке, и пара обнимающихся подростков, и даже обычно угрюмый клерк на ресепшене. А мальчик в черной рубашке и длинном бежевом фартуке так умело расхваливает свое мороженое, что я не удерживаюсь и беру вафельный рожок с двумя шариками клубничного. Правда, поймав волну эйфории, я совсем забываю, что меня далеко не везде рады видеть.   

– Александр Владимирович занят, – сквозь зубы цедит Митина, длинными ногтями клацая по экрану последней модели айфона. Все пространство в приемной буквально пропитано ее неприязнью, и я до сих пор не могу взять в толк, чем и когда успела ей насолить.

– Ничего, мы люди не гордые, – а также нескромные, толстокожие и в меру вредные, но этого я не говорю пыхтящей секретарше вслух. Я молча опускаюсь на край стола прямо перед ее носом, закидываю нога на ногу и твердо обозначаю свои намерения: – мы и здесь подождем.

Кофе мне не предлагают, чай тоже зажилили, да и, была б ее воля, Митина бы с большим удовольствием использовала меня в качестве мишени и бросала бы дротики в лоб. Но нижняя ступень иерархии вкупе со страхом перед Волковым не позволяют ей открыто конфликтовать, поэтому я решаю облегчить девушке задачу.

– Оль, скажи-ка мне, пожалуйста, а за что ты меня так не любишь? – спрашиваю спокойно, потому что отношусь к той категории людей, кто привык решать проблемы и говорить о них прямолинейно, нежели прятаться в скорлупу и надеяться, что все рассосется само собой.

– Да потому что таким, как ты, все достается на блюдечке с голубой каемочкой! – и столько иррациональной злости в красивых глазах Митиной, что мне даже становится ее жаль. И пока я мысленно рассуждаю, как ей живется с таким негативом, Ольга все больше распаляется. – Митина, принеси Елизавете Андреевне воду с лимоном, как она любит. Митина, перекрои мой график, чтобы я успел на открытие «Кабриолета». Митина, запиши меня на прием к архитектору, бумажки для Лизы надо согласовать. Какого черта весь мир крутится вокруг тебя?

Что ж, по крайней мере, теперь мое любопытство удовлетворено, правда, продолжать начатую мной же беседу не хочется. Потому что в случае с Олей медицина бессильна, а любые аргументы с вероятностью в девяносто девять процентов разобьются о стену черной зависти.

– Елизавета Андреевна уже приехала? – из селектора раздается Сашин голос, обрывающий тираду секретарши и подталкивающий меня к осознанию, что все это время Волков заботился обо мне, откладывал свои дела, решая мои проблемы. И этот факт затмевает абсолютно все: и неприятную перепалку, и отголоски былых обид, сидящих в груди.

– Да.

– Отлично, пусть проходит, – звук стираемой зубной эмали свидетельствует о том, что Волков, сам того не желая, опять прошелся по чужим болевым точкам. Митина нервно пожевывает нижнюю губу, но молча слушает льющиеся из динамика указания. – Немцам сделай кофе и вызови такси.

– Вот и чудно, – опережаю раскрывшую рот Ольгу и соскальзываю со стола. – Дорогу сама найду.

Я прекрасно знаю, что от приемной до Сашиного кабинета ровно двадцать восемь шагов, короткий стук в дверь и десятки ударов моего заполошно бьющегося сердца. А внутри трое мужчин с нечитаемым выражением лица и сияющий, словно начищенный медяк, Волков.

– Привет, Лиз, мы уже закончили, – довольно сообщает Александр и, пожав руку партнерам, провожает их до коридора.

Я даю себе слово не торопиться, не ставить на кон отношения с Аликом, ценить то, что имею, но проигрываю эту битву вчистую. Потому что не выжженная до конца привязанность разгорается с новой силой, а я нервничаю, как перед первым свиданием, четко продумываю будущие монологи и не следую воображаемому сценарию.

От голодного темнеющего Сашиного взгляда я робею и одергиваю до колен темно-бордовое гипюровое платье, ругаю себя за то, что не одела что-нибудь менее обтягивающее и провокационное. Я стаскиваю с волос резинку, растрепываю их пятерней, чтобы выглядеть, как Агилера на своей лучшей фотосессии, и тыльной стороной ладони вытираю с губ бесцветный блеск. Потому что в мозгу вертится фраза, однажды брошенная Волковым: «Что бы вы там ни думали, мужчины не любят есть помаду».

– Какая же ты красивая, а, – Александр останавливается сантиметрах в двадцати от меня так, что я могу чувствовать его мятное дыхание и древесный парфюм, моментально заполняющий легкие.

Пространство между нами трещит от внушительной дозы электричества, и я сама делаю шаг вперед, так и не научившись противостоять его притяжению. Гулко сглатываю, отчего начинает шуметь в ушах, когда Саша прикасается большим пальцем к уголку губ и неторопливо по ним ведет. Стирая то ли следы чужих поцелуев, то ли остатки косметики. Мое тело немеет и покалывает, когда Волков кладет ладонь на поясницу и придвигает меня так, что зазора между нами не остается. Дыхание становится рваным, перед глазами плывет, и я уже почти готова совершить еще одну глупость, когда с громким щелчком отворяется дверь.

– Александр Владимирович, я принесла отчет, – судя по внешнему виду Калугиной, она тоже планировала произвести впечатление на шефа. Ибо в сравнении с висящим на ней клочком белой ткани, с трудом прикрывающей бедра, мое платье можно назвать монашеским.

– Тот, который должен был лежать у меня на столе еще неделю назад? – ухмыляясь, уточняет Волков и прижимает меня еще ближе, хотя, кажется, что ближе уже некуда. В отличие от меня, присутствие посторонних, как и их мнение волнуют его не больше, чем шерифа беспокоят проблемы пресловутых индейцев. – Можешь выбросить в мусорку, сведения уже не актуальны.

С таким откровенным пренебрежением Анжелика справляется неплохо: прячет расстройство, если таковое имеется, и отправляет листы в стоящий на тумбе у входа шредер. Хлопает густыми пушистыми ресницами, практически достающими до бровей, и с холодной вежливостью интересуется.

– Что-то еще?

– Нет, иди, – Александр машет на нее свободной рукой и, шумно выдыхая, утыкается носом мне в плечо, шепча оттуда: – как же они заколебали! Лиз, мне нужно еще в Департамент заскочить, твой проект согласовать, а потом я свободен. Приезжай ко мне через два часа, сделаю обещанные отбивные.

Что бывает крайне редко, Волков видится уставшим и беззащитным, ну а я слишком слабовольна, чтобы отказаться от его предложения. Поэтому я переплетаю наши пальцы и захожу в приемную с высоко поднятым подбородком, игнорируя и сопящую Митину с низко опущенной головой, и косящую нам вслед Калугину. 

Глава 18

Александр

... эмоция: нечто на грани гнева,

с толикой вожделения и каплей отчаяния.

«Ревность», — просветила меня Мелани.

(с) «Гостья», Стефани Майер.

Бюрократы из архитектуры выпили из меня все соки, поэтому домой я приезжаю измотанным. Нет, конечно, Рубенович все подписал и даже позвал в баньку на следующих выходных, настоящую, русскую, с веничками, как полагается. Но полуторачасовое ожидание на жестком стуле в тесной приемной с неровно покрашенными стенами никак не то, о чем я мечтал под конец рабочего дня.

До Лизиного приезда я едва успеваю достать мясо из морозилки и принять душ, так что иду встречать ее в одном полотенце. Она мечется смущенным взглядом по моему телу и закрывающему стратегически важные места куску ткани и так очаровательно краснеет, что я с трудом давлю подступающий к горлу смех. Вроде взрослые люди, а по-прежнему ведем себя как дети.

– Дай мне пару минут, – я быстро влезаю в серые спортивные штаны, пренебрегая футболкой, потому что мне нравится внимание Истоминой. И румянец на ее щеках тоже нравится.

Она сидит на высоком стуле у импровизированной барной стойки на моей стерильной мужской кухне, где я сам готовлю очень редко. Предпочитая перехватить что-то по пути или не заморачиваться и заказать доставку. Случайных любовниц на пару ночей к плите я, тем более, не подпускаю, будучи весьма консервативным в гастрономических пристрастиях.

Первым делом, я достаю штопор и откупориваю бутылку красного испанского вина. Разливаю рубиновый напиток в фужеры, которые пылились на самом верху с прошлого визита матери, и передаю Лизе бокал. Намеренно задевая ее пальцы своими, потому что вот так мне сегодня хочется.

Я еще сам не знаю, как далеко я готов зайти в наших отношениях теперь, когда от болезненной любви к Лебедевой не осталось и следа и когда не нужно больше гадать, на какие шиши сводить спутницу в ресторан. Но присутствие Истоминой в моей квартире воспринимается, на удивление, естественно. Не успела она снять верхнюю одежду в коридоре, а я уже думал, что надо купить тапочки нужного размера и повесить второй халат в ванную. Совсем не типичные для меня мысли.

Я делаю щедрый глоток вина и бросаю отбивные на гриль. Расправляю плечи и потягиваюсь до хруста в суставах – достала сидячая работа, устроить себе марафон у Григорича, что ли. Надрать Филатову зад для разнообразия и в качестве предупреждения, чтобы на Лизу даже смотреть не смел.

– Волков, а ты подкачался, да? – моему эго льстит, что Истомина замечает изменения в моей внешности, и я поворачиваюсь к ней с довольной улыбкой.

– Не все ж штаны в офисе протирать.

Спустя полчаса мясо готово, а мы с Лизаветой успели немного набраться. Шутки становятся более смелыми, а я уже подошел к той кондиции, когда готов задавать напрягающие меня вопросы.