Контракт на гордость

– Что? – ловлю полуукоризненный-полувосхищенный Юлькин взгляд и невинно пожимаю плечами: – сам же просил от нее избавиться.

Ванька бродит кислый до самого вечера и что-то бухтит про филиал ада, разверзшийся в «Кабриолете», Ирка грозится заказать ему розовую рубашку и модные мужские стринги, если он не прекратит ворчать. Ну а я поправляю макияж, убирая следы потекшей от смеха туши, и клятвенно обещаю купить пострадавшему творожный торт с фруктами в качестве компенсации за моральный ущерб. Расправляю полы пиджака и, вытерев тыльной стороной ладони остатки блеска с губ, не спеша ретируюсь на улицу. Глотаю одуряющий аромат цветущей абрикосы и любуюсь ее распустившимися цветами, пока Волков притормаживает перед входом в салон. 

– Что нового? – хитро щурясь, интересуется Сашка, стоит мне только развалиться в мягком кожаном кресле и скинуть в дальний угол орудие пыток – ярко-красные лакированные лодочки.

– Порчу сняли, приворот провели и умудрились достать Филатова до печенок, – легкомысленно отшучиваюсь я, наслаждаясь порывом ветра, ласково треплющим мои волосы, и не подозреваю, что Волков обязательно вернется к начатому разговору.

А через каких-то двадцать минут мы поднимаемся на четырнадцатый этаж "Интуриста" и садимся за тот же столик, где я совсем недавно ругалась с несостоявшимся женихом. Только сегодня все представляется в ином, более радужном свете: стекла панорамных окон кажутся чище, сиденья стульев – мягче, ну, а текила – в несколько раз крепче. Или на меня так пьяняще действует присутствие Сашки и его пристальный с поволокой взгляд? 

– Лизавета, – его пальцы бережно накрывают мои руки, только гипнотизирующий низкий голос звучит очень уж серьезно, заставляя выпрямиться по струнке и начать признаваться во всех смертных грехах и даже в тех, которые ты не совершала. Но я одергиваю себя и сосредоточиваюсь на тепле, разливающемся от его прикосновений и концентрирующемся внизу живота. – Зачем ты ходила к Калугину, а?

 – Что? – я пытаюсь изобразить на лице искреннее недоумение, но с треском проваливаюсь, вынужденная опускать глаза и методично изучать микроскопическое пятнышко на кипенно-белой скатерти. И если я легко обыграю в покер любого из членов семьи или коллег, то блефовать перед Александром у меня совершенно не получается.

– Лиз, неужели ты думаешь, что я не могу решить свои проблемы? – Волков замолкает и хмурится, отчего я нервно кусаю губы и ерзаю на становящемся вдруг неудобным стуле. Запоздало понимая, что стоило все-таки посоветоваться с Сашей прежде, чем претворять в жизнь посетивший мою голову авантюрный план.

И, пока я подбираю десяток верных слов, призванных объяснить моему мужчине, что я очень его ценю и хотела помочь ему в меру свои скромных сил, его внимание приковывает большой плазменный экран за моей спиной.

– В отношении бывшего главы администрации города Краснодара Калугина Юрия Германовича возбуждено уголовное дело по статье двести девяносто Уголовного кодекса РФ (получение должностным лицом взятки – прим. автора). Временно исполняющим обязанности… – под прокатившиеся по залу возбужденные шепотки вещает ведущая федерального канала, а я сижу, словно оглушенная пыльным мешком.

– Саш, я тут не причем, – пищу сдавленно, встречаясь с иронично-недоверчивым взором проницательных медово-карих глаз, и начинаю лихорадочно тыкать в дисплей айфона. Глубоко вдыхаю и, переведя телефон на громкую связь, адресую отцу вопрос: – привет, па. Конечно, соскучилась. А ты к снятию Калугина не имеешь никакого отношения?

– Да я вообще не в курсе, что у вас там в Краснодаре творится, дочь. Мы с Тамарой на даче – неделю, как отрезаны от внешнего мира, – басит мой второй любимый мужчина и, отвлекшись на собачий лай и звонкий детский голос, завершает беседу.

– Нет, я, конечно, в сердцах пообещала Калугину, что ему придется искать работу, – выразительно изогнувшаяся Сашкина бровь говорит мне все, что он обо мне думает, так что я сначала бледнею, потом краснею и, сделав большой глоток кристально чистой воды, выдыхаю: – но не так же скоро, блин!

Глава 37

Александр

Каждый сам кузнец своего счастья.

(с) Аппий Клавдий.

– Прям так и сказала? – Макс удивленно вскидывает тонкие брови и салютует мне бокалом виски с тремя кубиками льда на дне. И плевать ему, что часы только пробили двенадцать и еще больше половины рабочего дня впереди.

С отставки Калугина прошла неделя, инспектора, как по мановению волшебной палочки, угомонились и стали шелковыми. А от прокуратуры вместо баснословного штрафа мы получили безобидное предупреждение.

– Угу, – киваю с набитым ртом, поглощая заказанную в честь окончания цирка шаурму с двойной порцией сыра и грибов, на которую Лиля смотрит не без содрогания и разве что не крестится.

– Брат, твоя девчонка – огонь, – вдохновенно выдыхает Новиков и, отхлебнув светлой янтарной жидкости, уточняет: – ее батя не при делах?

– Нет, Макс, – вспоминаю, как округлились от изумления Лизкины ярко-зеленые глаза, когда мы услышали новость в «Интуристе», и снова срываюсь в приступ громогласного хохота. – Чудовищное, невероятное, но совпадение. Калугин давно уже многим костью поперек горла стоит, так что его бы все равно слили. Рано или поздно.

Стройка постепенно возвращается в привычное русло, а косячащие прорабы и изрядно лажающие подрядчики вызывают лишь улыбку умиления. Особенно теперь, когда арест со счетов снят и никто больше не пытается парализовать работу фирмы, требуя кипы никому не нужных бумаг.

С завтрашнего дня мы выпроваживаем нашего секретаря-какаду в непродолжительный отпуск, потому что все это время девчонка недосыпала, иногда забывала поесть, только чтобы сдать в срок отчет или очередную объяснительную.

– Я не устала, – пытается спорить Лиля, изучая подписанный мной накануне приказ, но я жестом прошу ее замолчать.

– А я не хочу, чтобы меня привлекли за жестокое обращение с сотрудниками, – щелкаю упрямую девчонку по носу и обрываю дальнейшие возражения уверенным: – я в состоянии отнести счета в бухгалтерию и забрать рубашки из химчистки. А кофе мне сделает Макс.

Лиля фырчит и бормочет, чтобы мы не сломали кофе-машину, но подчиняется. Любовно протирает салфеткой монитор своего новенького компьютера, складывает стопочкой десяток ежедневников и просит меня присмотреть за Новиковым, потому что «он слишком много пьет». Я с серьезным выражением лица заверяю Лилю, что «Максима» выживет в ее отсутствие, и скромно утаиваю, сколько литров водки влезало в Макса в лихие студенческие годы.

В кои-то веки все идет по заранее намеченному плану, и ничто не мешает мне подбить немногочисленные хвосты и забрать из салона Лизу, чтобы к шести успеть к Григоричу на юбилей. Правда, ее облегающее платье кремового цвета с шифоновым хвостом-шлейфом всю дорогу привлекает мое внимание и так и провоцирует стянуть с Истоминой мерцающую блестящую ткань и опоздать к началу застолья.

– Сашка, привет! Как сам? – широкоплечий шкаф в тесной белой футболке ловит меня у самого входа и стискивает в стальных объятьях. Пока я пытаюсь узнать в возмужавшем качке тощего Егорку, вечно страдавшего от нехватки веса.

В просторном светлом зале очень много знакомых лиц, часть из которых я прекрасно помню либо по спаррингам, либо по соревнованиям. В дальнем углу собрались другие тренеры и кто-то из судей, а рядом с официантами суетится прилетевшая из Москвы дочка Вронского. И на душе становится радостно от осознания того, сколько людей любит и уважает Григорича, когда мне на плечо ложится чужая ладонь.

– Волков, со спутницей своей познакомишь? – медленно поворачиваюсь, узнав голос бывшего лучшего друга, и с неприкрытым пренебрежением смотрю ему прямо в глаза. – О, так это же наша Лизка!

– Ваша? – скептично хмыкает Лиза и, мягко удерживая меня за талию, приподнимается на цыпочки и небрежно роняет: – тебе напомнить, Филатов, в какому году крепостное право отменили?

Я знаю, насколько непробиваемой и колючей может быть Истомина, поэтому не удивляюсь, что Глеб тушуется под ее насмешливым взглядом, разбирающим его немного обросшую жиром тушку на косточки. Он мучительно пытается придумать что-нибудь остроумное, но терпит неудачу и, почесав небритый подбородок с четырехдневной щетиной, удаляется. Под предлогом, что ему срочно нужно достать из машины подарок для Григорича.

– Фантастические твари и где они обитают, – емко характеризует моего бывшего одноклассника Лиза и в один миг преображается из порядочной занозы в маленькое светящееся солнце.

А все потому, что близняшки-Вронские врезаются в нее с двух сторон и крепко вцепляются в шифоновый подол ее нарядного платья. Сероглазые монстрики с кудрявыми локонами-завитушками соломенного цвета выливают на нас буквально тонну своего детского обаяния и не хотят ни на секунду отлипать от Истоминой. И, честно признаться, я прекрасно их понимаю, ведь из множества окружавших меня женщин я тоже выбрал ее.

– Дедушку потеряли? – Лиза присаживается на корточки и с нежностью заправляет растрепавшиеся волосы одной из сестер за ухо. Подмигивает другой и вытирает с гладкой розовой щечки остатки сливочного крема.

– Он играет с нами в прятки. Поможешь его найти? – мелкие доверчиво глядят в красивые Лизины глаза, ставшие еще больше из-за дымчато-серого макияжа, и я залипаю вместе с ними, споткнувшись о мысль, что дети рядом с Истоминой смотрятся более чем гармонично.

– Конечно, – серьезно кивает Лизавета и, протянув близняшкам руки ладонями вверх, поднимается, одними губами произнеся: – не теряй.

Ну а я любуюсь изящным хрупким силуэтом Истоминой, уверенно прокладывающей себе и мелким дорогу в толпе гостей, и не замечаю, как ко мне подплывает Лебедева. Перебрасывает через плечо огненно-рыжие волосы, закусывает пухлую нижнюю губу и демонстративно поправляет болтающийся на запястье браслет, который я дарил ей на день рождения.

– Сколько лет, сколько зим, Саша, – мурлыкает она и картинно изгибается, пока я пытаюсь найти в этой холеной, стильно одетой женщине ту, что когда-то любил.

– Здравствуй, Марин, – я не испытываю к ней ровным счетом ничего, кроме едва различимого осадка разочарования. Да и тот исчезает, стоит мне только разглядеть Лизину макушку в толпе.

– Мне жаль, что у нас не получилось, Саш, – опустив ресницы, шепчет Лебедева и фальшиво, как я уверен, давит из себя слезы.

– К чему этот разговор, Марина? Я не священник и грехи отпускать не умею, – приди она лет пять назад, возможно, беседа протекала бы в ином русле, но сейчас единственное, чего я хочу – так это прижать к себе Истомину и выпить бокал виски. Но никак не вытряхивать из шкафа покрывшиеся пылью скелеты.

– А Глеб до сих пор меня к тебе ревнует. И обижается, что я фамилию его не взяла.

Неизвестно зачем продолжает вываливать на меня ненужную информацию Лебедева и, не добившись никакого отклика, кокетливо роняет бретельку песочного атласного платья, скользящую вниз по алебастрово-белому предплечью.

– Волков, отвали от моей жены, – разгневанный супруг возвращается в лучших традициях анекдотов, я же не имею ни малейшего желания участвовать в этом театре абсурда. Но Глеб считает своим долгом вылить на меня годами копившуюся ярость и желчь: – одну девушку не удержал, и другую не удержишь. Накувыркается с тобой Истомина и улетит обратно в Москву. Потому что, по сравнению с Меньшовым, ты просто среднестатистический неудачник.

Я отшагиваю, ощущая внезапную нехватку кислорода, и силюсь объяснить самому себе, почему нелепые злые слова достигли цели. За пару мгновений прокрутили в мясорубке внутренности и проели в груди дыру.

Долгое время я существовал прошлым и перемалывал останки неудавшихся отношений. Неустанно анализировал, что я сделал не так, раз моя девушка ушла к лучшему другу, и гнал от себя даже самые незначительные намеки на что-то серьезное. И только с Лизой я вновь начал отогреваться и медленно, но верно избавляться от сонма заморочек и бушующих внутри демонов. Которые одним махом вернул бывший некогда самым близким человек.

Впервые я не нахожусь, что возразить и куда послать Глеба вместе с его умозаключениями. Копаюсь в себе и не вижу, что к нам подходит Лиза.

– Филатов, –  поворачиваюсь на звук ее звонкого голоса, выдергивающего меня из бермудского треугольника сомнений, и никак не ожидаю, что она с ослепительной улыбкой сломает Глебу нос.

Бывший приятель отнюдь не грациозно шлепается на пятую точку и неуклюже скользит по натертому паркету, потому что удар Истоминой ставил сам Григорич, меня же накрывает ярким, навязчивым ощущением дежавю.

Глава 38

Александр, девять лет назад

– Я постепенно влюбляюсь в тебя,

– прошептал он, глядя ей в глаза.

– Это из-за мая, который только что

был здесь. В мае все влюбляются, но к

ноябрю чаще всего обо всём забывают.

(с) «Бикини», Януш Вишневский.

– Марин, греть ничего не надо. Я ужинать не буду, – бросаю на тумбу потертую коричневую косуху и иду в ванную смывать с себя тяжелый день, двенадцатый по счету. За полтора года после армии я еще не успел крепко встать на ноги, так что приходится мотаться между двумя работами, по утрам примеряя на себя костюм менеджера-продажника, а по вечерам переоблачаясь в грузчика.

– Почему? – раздраженно гремит посудой Лебедева, а я, при всей своей любви к ней, мечтаю, чтобы она замолчала хотя бы на пятнадцать минут. Перестала выедать мозг ложечкой и позволила расслабиться и насладиться тишиной.

– К Григоричу надо заехать, перехвачу что-нибудь по пути, – я торопливо смываю с тела налипшие пот и грязь и делаю воду холоднее, надеясь остыть, потому что предчувствую очередной виток ставшего частым в последнее время спора.

– Нет бы со мной посидеть, фильм посмотреть, вина выпить, тебя опять в этот клуб тянет! – принимается за старую песню Маринка, крича из кухни, а я подставляю голову под струи воды, пропуская мимо ушей десяток набивших оскомину аргументов. Неужели так сложно понять, что зал – это мой второй дом, редкие теперь тренировки – глоток воздуха, а парни – как братья?

– У Лизы сегодня день рождения, – произношу с нажимом, выходя в коридор в спортивном трико и обтираясь темно-синим махровым полотенцем, пока Лебедева обидчиво кривит губы, прислонившись к дверному косяку.

Не знаю, что произошло у девчонок, но царящее между ними напряжение не заметит, разве что, только слепой. Маринка делает вид, что Лизы не существует, а Лиза старательно избегает общих мероприятий и даже пропустила традиционное празднование нового года. Отделавшись нелепой отговоркой, что с Зинаидой Петровной и ее внучкой Васькой ей будет веселее. Правда, все мои расспросы заканчиваются ничем, разбиваясь о выстроенную скалу молчания.

– Тогда я к Ленке поеду, – Лебедева предпринимает попытку манипулировать мной, прожигая осуждающим взглядом. Но я не ведусь на ее провокацию, второпях разглаживая белую футболку и шнуруя желтые с черным кроссовки.

– Такси возьмешь, – кладу на трюмо пару пятисотрублевых купюр на всякий случай и вываливаюсь из подъезда к припаркованной рядом с детской площадкой вишневой девятке. Б/у-шной, периодически радующей меня поломками, зато купленной на свои кровно заработанные.

Дорога отвлекает меня от перспектив скандала, который обязательно разразится после – не завтра, так послезавтра, не послезавтра так через несколько дней. И я выжимаю газ в пол и подставляю лицо порыву ветра, врывающемуся сквозь открытое наполовину окно. Представляю, как Лизка обрадуется подарку, и краем сознания понимаю, что при мысли о встрече с ней испытываю те чувства, которые не должен. Азартное предвкушение с необъяснимым волнением теснятся в груди и переплетаются с затаенным желанием поскорее ее обнять. Пройтись пальцами вдоль выпирающих позвонков и втянуть носом знакомый цитрусово-мятный аромат.

В полуподвальное помещение, которое Вронский мечтает сменить на просторный зал, я спускаюсь в легком раздрае и практически сразу натыкаюсь на трех мужчин кавказской внешности, которых настойчиво выпроваживает мой тренер.

– Ребята, у меня все группы под завязку, времени свободного нет, а клуб, сами видите, небольшой, – Григорич по-отечески похлопывает по плечу стоящего к нему ближе всех дагестанца и только внешне выглядит спокойным. Внутри, я готов поспорить, он как натянутая струна.

На пару мгновений повисает неловкая неуютная пауза, а у меня начинают здорово чесаться кулаки, стоит только увидеть, каким взглядом самый молодой из тройки облизывает корпящую над бумагами Лизавету. Одетую в далеко не самый закрытый сапфирово-синий сарафан на тонких бретелях.

– Ну, на нет и суда нет, – за секунду до начала потасовки примирительно заключает общавшийся с Григоричем кавказец и показывает приятелям на обшарпанную дверь указательным пальцем с увесистым золотым перстнем на нем.

Неприятные визитеры удаляются с завидным достоинством, Вронский испускает едва слышный вздох облегчения, ну а я выдергиваю Лизку из-за стола и приподнимаю над землей.

– С днюхой, малая!

Она смешно болтает ногами, обутыми в бело-синие кеды, просит поставить ее на пол, а меня как будто выкидывает в другой пространственно-временной континуум, где нет ни гоняющего пацанов Вронского, ни сидящего рядом с рингом Глеба, ни суеты. Есть только ее ярко-зеленые глаза, в омуте которых я тону и не могу выплыть.

– Устал, – больше констатирует, нежели спрашивает Истомина, высвобождаясь из моих объятий, и нехотя разрывает зрительный контакт.

Она осторожно надавливает мне на плечи, заставляя опуститься на шаткий колченогий стул, который давно пора поменять, и скрывается за дверью каптерки. Чтобы вернуться с чаем, бутербродами и печеньем через десять минут. Мягко улыбается, разливая пахнущую чабрецом и мелиссой жидкость в старенькие фарфоровые кружки, и усаживается напротив, подталкивая ко мне докторскую колбасу.

– Да нормально все, прорвемся! – я тянусь к Лизавете через стол и убираю прядь волос, упавшую ей на нос, и снова теряюсь в колдовском свете ее изумрудных огней. – Лучше ты рассказывай, что нового?

– Без изменений, – она нерешительно стряхивает мою ладонь со своей щеки и мешкается, на несколько секунд переплетая наши пальцы, отчего тепло пробегается по венам и закручивается в тугой комок в груди. – Преподы сильно не достают, на клуб времени хватает, а еще Григорич обещал удар поставить…

– Кстати об этом, – я достаю из-за плеч рюкзак и, перевернув все его содержимое, начиная от гаечного ключа, заканчивая запасной парой кроссовок, извлекаю на свет новенькие черно-красные перчатки, кажущиеся игрушечными у меня в руках. – Держи.

– Спасибо! – Лизка срывается с места и, обогнув стол, обвивается вокруг моей шеи, пытаясь то ли задушить, то ли поблагодарить. Затем оглашает помещение счастливым визгом, но я совершенно точно готов все это терпеть. Потому что благоговение, с которым Лизавета рассматривает подарок, вертит его в разные стороны и пробует наощупь натуральную кожу, – лучшая похвала моему выбору. Зная подругу, ни золотой кулон, ни серебряный браслет, ни подобную металлическую побрякушку она бы не оценила.

– Григорич! – довольная Лизка кричит на весь зал и несется к наставнику хвастаться, пока я допиваю остывающий, но все еще вкусный чай. И думаю, что самолично запустил этот маленький ураган, от энтузиазма которого всех будет трясти еще пару часов.

– Ни фига, Истомина повзрослела, а, – отвлекшись на противоречивые ощущения, я не сразу замечаю, что ко мне подсаживается Филатов. Сооружает себе высокий бутерброд и мажет по соблазнительной фигурке оценивающим взглядом, вынуждающим меня сжимать кулаки.

– Не смей, Глеб, – говорю негромко, но достаточно серьезно и зло, надеясь, что не придется вправлять мозги и челюсть товарищу.

– А ты ее себе, что ли, присмотрел?

– Ты же знаешь, я с Маринкой, – кручу пальцем у виска и не считаю нужным объяснять, что в случае с Лизой у меня рефлекторно срабатывает инстинкт защитника, затмевающий десятки «но», «если» и «почему».

– Только сидишь ты сейчас далеко не с Лебедевой, – уголком губ ухмыляется Глеб и, махнув рукой, небрежно роняет: – не я, так кто-то другой.

С того разговора проходит чуть больше месяца. Я, действительно, прикладываю усилия, чтобы наладить быт и чаще бывать дома по вечерам. Жертвую тренировками в угоду Маринкиному спокойствию, смотрю с ней сопливые мелодрамы и пью вино вместо пива с пацанами. Я все так же пропадаю на двух работах, продолжаю кусаться с Лебедевой по мелочам и сам не замечаю, как становлюсь психованным и раздражительным. Так что нет ничего удивительного в том, что маска примерного семьянина трескается и опадает, а я на всех порах мчу в клуб. Потому что мне жизненно необходимо выпустить пар и увидеть Лизку – сил моих больше нет общаться с ней звонками и бездушными механическими смс.

Стоит мне завернуть в узкий проулок, где расположен боксерский зал, как чувство вины накатывает удушливой волной. Истомина стоит, упираясь лопатками в холодную стену, и мечет молнии в невысокого крепкого брюнета в светло-сером свитере, черных джинсах и черных гриндерах. Знал же, что нельзя оставлять ее одну.

 – Проблемы? – я притормаживаю рядом со спорящей парочкой и глушу мотор, когда парень отлипает от моей Лизы и, лопнув пузырь жвачки, выдает.

 – А ты езжай, куда ехал, дядя! Без тебя разберемся, – я спокойно вытаскиваю ключ из замка зажигания и выбираюсь из салона девятки, твердо решив если не перевоспитать, то проучить зарвавшегося малолетку. И тут он совершает самую большую ошибку в его жизни – хватает за запястье пытающуюся протиснуться между ним и кирпичной кладкой Истомину и грубо дергает ее назад.

В происходящем далее мой мозг участия не принимает. Единственное, что успевают осуществить руки до того, как забрало окончательно упадет – это оттеснить Лизавету на безопасное расстояние. Тело само делает резкий выпад, кулак с хрустом впечатывается в чужой нос, а колено на автомате пробивает по ребрам.

– Чувак, да ты псих конч**ый, – хрипит парниша, падая на мокрый от дождя асфальт, и жалобно скулит, но я не обращаю на него внимания. Потому что снова залипаю на приближающейся ко мне Лизе.

 – Зато мой псих, – шепчет она, забираясь озябшими пальцами мне под футболку, и прячет лицо у меня на груди. А я глажу ее влажные волосы и впервые за месяц чувствую себя дома…

Глава 39

Лиза

Для счастья не нужно покупать угги,