Контракт на гордость

заматывать волосы в смешную пирамиду

или жить в декадансе с надеждой на хеппи-энд.

Достаточно знать вкус поцелуев любимого человека

встречать синие вечера на балконе, в обнимку...

(с) «Я вернусь», Эльчин Сафарли.

Я передаю близняшек на попечение измочаленной Вронской и стремительно просачиваюсь между двумя девицами, обсуждающими мой с Меньшовым разрыв. Ненароком узнаю, что совершенно не умею готовить, постоянно опаздываю и жгу чужие рубашки, забыв выключить утюг. По крайней мере этой версии своего ухода придерживается продюсер в опубликованным накануне посте в инсте, который я, конечно же, не прочитала.

Проглатываю едкий смешок и, оставив девушек в неведении, направляюсь к компании трех заклятых друзей. При виде потерянного Сашиного лица, сердце екает, а ногти сами до боли впиваются в кожу. Приблизившись, я отчетливо слышу каждое брошенное Глебом слово и чувствую, как ледяная ярость медленно затапливает сначала грудь, а потом разбегается с кровью по всему организму. Стекает с подушечек пальцев, рисует на губах нежную улыбку безжалостного палача и уверенным росчерком пера утверждает мой приговор.

Я застываю ровно на секунду, столкнувшись взглядом с Григоричем, и, получив его одобрительный кивок, бесшумно выдыхаю. От негласной поддержки наставника за спиной расправляются крылья, а тело наполняет небывалая легкость. «Держи голову холодной», – рефреном в ушах звучит вдолбленная в подкорку фраза, прогоняя лишние сейчас эмоции.

– Филатов, – мой голос звучит до безобразия спокойно, да и весь внешний вид настолько миролюбив, что Глеб не ждет подвоха. Он неторопливо поворачивается и даже немного подается вперед, когда я резко вскидываю ладонь вверх.

Естественно, ни отшатнуться, ни выставить блок он не успевает, так что мелодичный хруст бальзамом проливается на мои натянутые нервы вместе с каплями крови, заляпывающими натертый до блеска паркет. На мгновение в переполненном банкетном зале воцаряется такая оглушительная тишина, что я слышу шум собственного дыхания, участившегося от дозы адреналина. А потом пространство взрывается многоголосьем. Помощник Григорича, ничуть не стесняясь косящей на него бабульки, громко хвалит технику моего удара. Истошно голосит, местами переходя на ультразвук, девчонка лет восемнадцати в струящемся до самого пола персиковом платье. В десяти шагах от меня читает молитву женщина лет сорока в закрытом наглухо брючном костюме в серую полоску. И только Марина безучастно взирает на развалившегося на полу Филатова, вытирающего манжетой светло-лиловой рубашки нос.

– Вау! Всегда мечтал надрать старшему зад! – подливает масла в огонь всеобщего негодования Иван, выскакивающий из-за моей спины. Телепортироваться он, что ли, умеет?

Курчавый мальчишка лет семи тыкает в меня пальцем, широко раскрыв рот. Кучка подростков заметно оживляется, достав из карманов гаджеты и снимая видео для Тик Ток (ресурс для создания и распространения коротких мобильных клипов – прим. автора) . Всплескивает руками беспокойная мамаша и велит пятилетней дочке в синем платье в белый горошек зажмуриться. Ну а я выискиваю в толпе Григорича и все-таки боюсь увидеть осуждение в его умудренных опытом глазах.

– А удар-то слабоват, Лизок, – тренер обнаруживается за тележкой с подозрительно накренившимся трехъярусным тортом. Вронский бережно убирает мне за ухо выбившуюся прядь волос и, приобняв за плечи, шутливо отчитывает: – надо больше тренироваться, Истомина! Или ты сегодня мало каши съела?

– Я готов дать ей пару уроков, – набивается мне в учителя Ванька, пока я утыкаюсь носом в пропахший табаком пиджак Григорича. Цепляюсь за гладкую ткань насыщенного винного цвета и думаю, что в объятьях наставника можно пережить и голод, и засуху, и атомную войну. И, может быть, даже достичь полного дзена, если одна вредная личность не будет зудеть над ухом.

– Не дорос еще, – цыкает на присмиревшего Филатова Вронский и машет в сторону поднявшегося и теперь сверлящего меня убийственным взглядом Глеба: – иди лучше брата отмывать. И Волкова захвати, чтоб не скучно было.

Убедившись в том, что продолжения представления не будет, толпа постепенно рассасывается. Девушка в персиковом платье цепляется за локоть высокого парня в самой обычной футболке и светло-голубых джинсах и что-то возмущенно ему высказывает. Женщина в сером костюме три раза осеняет меня крестным знамением и воздевает такие же бесцветно-серые глаза к небу. Ну, а курчавый мальчишка, с восхищением наблюдавший за моим мастер-классом «как дезориентировать противника одним ударом», тащит к нам своего отца.

– Пацана моего в секцию возьмешь, Григорич? – в огромных голубых глазах кудряша в обрамлении частокола пушистых изогнутых ресниц светится восторг, граничащий с обожанием. Я же пытаюсь улизнуть под шумок, пока обо мне не вспомнили и не пожурили за что-нибудь.

 – Ленке моей помоги, а то она с близняшками совсем зашивается, – потрепав меня по макушке, просит тренер и переключается на будущего чемпиона в белой рубашке и с маленькой фиолетовой бабочкой на шее.

 А я спешу скорее начать спасательную миссию, потому что выгравированная огромными буквами надпись на лбу у Вронской сигнализирует о том, что со стихийным бедствием в двойном комплекте мамаша не справляется. Одна сестра накрепко вцепилась в подол платья неизвестной мне гостьи и требует, чтобы «ыжая тетя» опустилась на четвереньки и поиграла с ней в черепаху. Другая – заканчивает разрисовывать белоснежный фартук так некстати вышедшего в люди повара, и мне, честно признаться, даже нравится получившийся пейзаж.

– Крохи, а пойдем со мной рыбок кормить? – и в то время, как мелкие обмозговывают мое предложение, я осторожно отцепляю Машины пальцы от нежно-зеленой сатиновой ткани и, пользуясь выданным мне кредитом доверия, сгребаю ее в охапку. Позволяю ножкам в сандалиях с изображением Микки Мауса обвиться вокруг своей талии и не боюсь испачкать наряд.

Освободившейся рукой я ловлю Олю за ладонь и торжественно клянусь, что на обратном пути они с сестрой поменяются местами. И мы даже успеваем выйти на задний двор, пересечь идеально постриженный зеленый газон и остановиться у фонтана, когда нас догоняет подвыпившая Лебедева.

 – Так-так-так, Истомина. А ты точно ведьма. Ни килограмма за семь лет не набрала, – под огнем раздевающих меня зеленых глаз становится не уютно, и я бы с удовольствием покинула поле боя, если бы не мои обезьянки, повисшие с двух сторон и с живым интересом наблюдающие за нашей светской беседой.

Я молчу, как партизан на допросе у немцев, только крепче обнимаю мелких и беззвучно обещаю себе, что рыжей стерве не удастся меня спровоцировать. Я не имею права срываться при детях, даже если терпеть ее не могу с того дня, как она изменила Саше с Глебом.

– В центре внимания, такая вся из себя звезда, Волкова захомутала, Ваньку против меня настроила. Всегда знала, что нельзя тебе доверять, – пошатывается на высоких каблуках Марина и, пролив часть шампанского из бокала на землю, чертыхается, вызывая приступ глухого отвращения.

Мне хочется спросить у этой привлекательной, в общем-то, женщины, почему ей неймется. По какой причине она не хочет выстраивать счастливую семейную жизнь и норовит сунуть свой аккуратный чуть вздернутый нос в наши с Сашей дела. Хочется поинтересоваться, неужели она пожалела об украшающем ее безымянный палец кольце, а еще – посоветовать хорошего психолога. Говорят, помогает. И я уже почти облекаю вертящиеся на языке вопросы в слова, когда из задней двери на улицу высыпает бравый отряд выпускников боксерского клуба.

– Нас Григорич на помощь прислал! – бодро отчитывается Ванька, первым добежавший до фонтана и втиснувшийся между нами с Лебедевой.

– Кому? Мне или ей? – невинно уточняю, изогнув бровь, пока Филатов инспектирует близкое к невменяемому состояние жены брата. Под возмущенный вопль Маринки, он закидывает ее на плечо и несет к домику охраны, рядом с которым припаркован черный внедорожник.

– Позволишь? – Захар с Феликсом избавляют меня от обязанностей няньки, начинают сюсюкаться с близняшками и соглашаются поиграть и в черепаху, и в «Море волнуется раз», и в «Летели лебеди», лишь бы сестры улыбались и больше не разукрашивали ни повара, ни официантов.

Ну, а последним ко мне направляется Волков. Без пиджака, в расстегнутой на три верхних пуговицы черной рубашке с подкатанными рукавами он выглядит лучше Дэвида, мать его, Ганди (мужчина-модель, любимец модного дома Dolce&Gabbana, посол бренда виски Johnnie Walker Blue и мороженого Whey Hey – прим. автора). И я даже готова сделать вид, что не замечаю, что костяшки его пальцев свежестесаны и немного припухли.

– Мне стоило за тебя переживать? – Саша обходит меня со спины и прижимается носом к шее, отчего стремительно ускоряется пульс и потеют ладони.

– Нет, – он оставляет на коже предупреждающе-болезненный укус, и мне приходится справляться с миллионом электрических разрядов, прошивших мое тело от макушки до пят.

– Точно? – я успеваю пожалеть, что к празднованию юбилея мы еще не приступали, мечтаю остаться с Волковым наедине и на выдохе ему сообщаю.

– Точно. Я девочек не бью. 

Глава 40

Лиза

Без тебя сегодняшние  чувства были

бы  лишь обрывками вчерашних.

(с) к/ф «Амели».

– Сколько грамм сахара? – переспрашиваю вот уже в четвертый раз, параллельно пытаясь найти ручку и записать на клочке бумаги вожделенный рецепт. Спотыкаюсь о невесть как появившийся в центре гостиной пуфик и едва не делаю сальто-мортале, рискуя закончить день в травматологии. Аккуратно сползаю на ковер и решаю хоть пять минут никуда не бежать и не делать резких движений.

– Родная, а давай я пирог сама испеку, а ты котлет нажаришь, – женщина на том конце провода смеется звонко, с мелодичными переливами, а тепло ее бархатного голоса окутывает с ног до головы и заставляет щемить в груди. Потому что за пять лет от Тамары я получила гораздо больше нежности, чем от собственной матери за всю жизнь. Трясу головой, избавляясь от ненужной сейчас рефлексии, и снова убеждаюсь в том, что отцу досталась идеальная спутница: – и вообще, можем просто заказать пиццу и не заморачиваться.

Прощаюсь с Тамарой и лечу наводить чистоту. В третий раз сметаю со шкафчиков пыль, ещё раз натираю стекла и звоню Сашке, чтобы купил лайм и мяту. Будем пить домашний лимонад, сплетничать с Томой и слушать папины рассказы о том, как я разбила стекло дядь Сережиного автомобиля. Исключительно из вредности и нелюбви к задиристому сыну соседа.

Несмотря на то что отец души не чает в Волкове и давно мечтает видеть его своим зятем, все равно волнуюсь. Хуже, чем перед первым свиданием, когда незадачливый кавалер из параллельного класса разлил на мое белое платье вишневый сок. А потом решил исправить положение и втер пятно-кляксу в несчастную ткань намертво. Тащить сменную одежду тогда пришлось Александру. А потом мы с ним сидели на крыше, от которой он умыкнул ключ у завхоза, и ели приготовленные его мамой бутерброды. Счастливые были времена...

– Солнце, встречай! – довольный Сашкин голос снимает меня с шатающейся стремянки, на которую я забралась, чтобы вымыть казавшийся мне недостаточно идеальным плафон от люстры.

И я бегу в прихожую, скользя пушистыми разноцветными носками по паркету, не успеваю затормозить и с размаху врезаюсь во вздымающуюся грудь Волкова. От него пахнет мятой, сандалом и весной, и я теряюсь в будоражащем ноздри запахе, не замечая, что заполненный едой пакет падает из Сашиных рук и с подозрительным звяканьем приземляется на пол. Хватаюсь за его широкие мощные плечи, чтобы обрести равновесие, только земля, наоборот, уходит из-под ног. Потому что сильные напористые пальцы сминают персиковую ткань и хозяйничают под футболкой, заставляя разучиться дышать.

И в следующую секунду я уже забываю обо всем. Не помню, что хотела перемыть китайский сервиз, достать из машинки выстиранное белье и нарезать обожаемый отцом салат из свежих овощей. Имеют значение только Сашкины обветренные губы, впивающиеся в кожу рядом с ключицей, и сильные руки, пригвождающие меня к стене. Огонь желания прокатывается по венам и делает из Истоминой ненасытную, изголодавшуюся по ласкам Волкова маньячку, которая слишком сильно дергает полы его рубашки и ненарочно отрывает несколько пуговиц.

– Лиз, нам в дверь звонят, – кажется, Сашка повторяет это в третий раз, пока я безуспешно ищу свои исчезнувшие шорты. В конце концов, влетаю в обнаруженный на тумбочке у входа предмет гардероба и пытаюсь пригладить взлохмаченные Волковым волосы.

– Привет, дети, – на пороге с фирменным вишневым пирогом стоит Тамара, а чуть позади неё  папа изучает застигнутых на месте преступления нас и улыбается такой лукавой все понимающей улыбкой, что я краснею до корней волос и начинаю теребить измятый край несчастной футболки.

Александр, хоть и выглядит ничуть не лучше меня с топорщащейся шевелюрой и в расхристанной рубашке, находится быстрее. Одной рукой забирает у Томы угощение, а второй – достает из-за спины очаровательный букет сирени и вручает его будущей теще. И мы все вместе идем на кухню пить облепиховый чай.

За окном светит теплое майское солнце, о чем-то гудят клаксоны автомобилей, а сердце заходится нежностью при виде домашнего расслабленного Волкова. И я понимаю, что люблю его до беспамятства. До дрожащих, как в лихорадке, пальцев, до подкашивающихся коленей и до головокружения, как после самой сумасшедшей карусели. Все-таки переезд в Краснодар был самым верным решением.

– Дочь, а ну-ка сделай погромче, – как по щелчку, мы все поворачиваемся и впериваемся в экран висящей напротив отца плазмы, где небезызвестный продюсер дает интервью журналистке в открытом платье ужасной ярко-салатовой расцветки.

– Честно признаться, я до сих пор подавлен после расставания с Елизаветой Истоминой. Такое впечатление, что вся планета остановилась. И ничего больше нет. Я до сих пор не могу снять общие фотоснимки со стен. Рука не поднимается, – от фальши, легко читающейся даже через стекло и тысячу километров, хочется плеваться и переключить на другой канал. Но мы почему-то дослушиваем жалостливую речь Меньшова, старающегося привлечь внимание к новому проекту: – надеюсь, мне удастся передать всю глубину переживаемых мной чувств в картине, которая выйдет в сентябре этого года.

– Сань, в морду-то хоть ему дал? – по сурово сведенным к переносице бровям, понимаю, что отец сам бы «дал в морду» Алику, находись тот чуть ближе.

– Угу, – кивает Сашка и с благодарностью принимает у Тамары дополнительную порцию пирога в качестве поощрения. Я же теснее прижимаюсь к его боку и прячу нос у него подмышкой в то время, как папа пристально нас с Волковым рассматривает и выдает свое авторитетное одобрение.

– Вот теперь все правильно.

Эпилог

Лиза

Такое чувство, что благодаря тому,

что  тебя встретил, смог немножко

полюбить этот мир.

(с) «Норвежский лес», Харуки Мураками.

Лето традиционно пролетает с космической скоростью, оставляя после себя воспоминания о ледяном мохито, эскимо с шоколадной крошкой и ласковых волнах, разбивавшихся о песчаный берег на тысячи мелких брызг. Оседавших солеными каплями на загорелой коже и даривших такую необходимую прохладу.

Сашка-таки осваивается в роли всемогущего волшебника, отвозит меня на черноморское побережье и заставляет на десять дней отключить телефон. Строго-настрого запрещает трогать гаджет, связываться с внешним миром и решать чьи бы то ни было проблемы. «Арина с Ванькой давно уже не дети, Лиз», – он озорно щелкает меня по носу и организует заговор, заручившись материнской поддержкой.

Ну, а Екатерина Станиславовна с радостью занимает все наше свободное время. Утром мы лепим вареники с фруктами, после обеда играем в монополию, а по вечерам любуемся закатами. Иногда ходим к соседям в гости, где меня тоже пытаются откормить, и я всерьез начинаю опасаться, что из отпуска выкачусь большим и круглым колобком. Правда, Волкова мой цветущий вид и исчезнувшая без следа столичная бледность устраивают в полной мере.

В Краснодар мы возвращаемся отдохнувшими и посвежевшими с вагоном энергии, ворохом новых идей и стойкой уверенностью, что Сашиной квартире не помешает ремонт. Я в который раз восхищаюсь надежной шумоизоляцией, потому что за сентябрь участкового к нам не вызвали ни разу, невзирая на то что вешать полочки и сверлить дырку в стене мы можем и в двенадцать ночи, и в пять утра.

– Лизка, я соскучилась! – звонкий голос подруги врывается в мой мир иллюзий и заставляет переключиться на требующую внимания Аленку. Как клещ, повисшую на моей шее, и что-то без умолку тараторящую.

– Как дела в универе, Вась? – признаться честно, мне тоже не хватало этой взбалмошной девчонки, похожей на ураган, и я не удивлюсь, что за время моего отсутствия и настигшего нас с Сашкой ремонта, она умудрилась затопить общагу, поджечь усы ректору и настроить против себя пол группы.

– Вливаюсь потихоньку, – не слишком уверенно произносит Васильева и тянется к пиале с вареньем из черной смородины. Зачерпывает одну ложку и с кислым выражением лица отправляет ее в рот.

– Колись давай, все равно узнаю, – я неторопливо разливаю чай по кружкам и жду как всегда душераздирающего рассказа о злоключениях этой катастрофы в неизменном джинсовом комбинезоне, который она снимет только тогда, когда прилично похолодает и ветер начнет задувать в прорези.

– Свободное посещение не хотят давать, а мне на работу край надо устроиться, – Аленка вяло болтает в чашке ложкой, пытаясь размешать сахар, который она забыла туда положить, а мне очень хочется проверить, не горячий ли у нее лоб.

– Малая, ты не заболела?

– Со старостой разругалась в пух и прах, профоргу залепила в волосы жвачкой, культоргу испортила дорогущий спортивный костюм. Мне продолжать? – подозреваю, что список Васькиных фортелей не влезет и на лист формата А4, но не рискую вдаваться в подробности. Потому что подруга подозрительно морщит нос и явно собирается затопить мою сверкающую чистотой кухню слезами.

– Значит, сами напросились, – намереваясь поддержать Алену дополнительными калориями в виде мясного рулета, я открываю дверцу холодильника. А в следующую секунду внутренности скручивает болезненный спазм, и я с грацией сайгака мчусь в туалет – освобождать желудок от скудного обеда.

По виску стекает капелька пота, в ногах слабость, и пальцы немного подрагивают, пока я выдавливаю из тюбика зубную пасту. Смотрю в зеркало на свое бледное отражение и думаю, что последний сделанный тест явно не врал, и с двумя полосками на белой бумажке надо как-то свыкаться.

– Волкову еще не сказала, да? – взволнованная Васька маячит у меня за спиной и сверлит своими невозможными ярко-голубыми глазами мою тушку. Судя по встревоженной мордашке, она явно не знает, куда сначала кидаться: то ли за полотенцем, то ли за стаканом воды.

– Ну, он тоже мне пока предложение не сделал, – легкомысленно пожимаю плечами и заканчиваю с водными процедурами, поясняя застывшей в проеме Аленке: – а кольцо я недели две назад случайно нашла. Убиралась у него в столе.

Васильева открывает рот, но не успевает задать вопрос, потому что в замке проворачивается ключ и на пороге появляются смеющиеся Волков с Филатовым. А дальше происходит самый натуральный балаган.

– Кнопка?! А ты что здесь… – Ивану не удается завершить начатую фразу по причине летящего в него полотенца. Никогда бы не подумала, что Аленка неплохой снайпер, но мокрая ткань повисает у Ваньки на лбу, закрывает рот и нос и совершенно определенно мешает нормальному обзору.

– Лиза-а-а! Ты знакома с этим террористом?! – очаровательное ходячее бедствие взирает на меня с такой неподдельной обидой и разочарованием, что я собираюсь перед ней извиниться, хоть и не знаю, где успела нагрешить.

– Это мой администратор. Бывший….

– Мелкая! А ты мне еще торт должна. Шоколадный, – Ванька избавляет меня от необходимости продолжать монолог, а я убеждаюсь, что инстинкт самосохранения у этого двухметрового широко улыбающегося индивида напрочь отсутствует. По крайней мере, я, зная пятьдесят оттенков мстительности и злопамятности Васьки, уже бы покупала билеты на самолет и эмигрировала куда-нибудь в Калькутту.

– Убью! – после непродолжительной паузы отмирает воинственно сопящая Аленка и, схватив ложку для обуви, бросается вслед за испарившимся подобно Коперфильду Филатовым, оставляя нас с Волковым недоумевать.

– Что это только что было? – Саша сгребает меня в охапку и в его излюбленной манере взъерошивает мои отросшие ниже лопаток волосы.

– Не знаю, – я прячу нос у него в футболке и осторожно делаю вдох, испытывая облегчение от того, что запах Сашиного парфюма не вызывает приступа тошноты.

– Надеюсь, бегать Иван не разучился, – Волков оглашает заливистым смехом прихожую и вмиг серьезнеет, разворачивая меня лицом к нему: – мне нужно кое-что тебе сказать.

– И мне…

«Выходи за меня замуж» и «я беременна» мы выпаливаем одновременно. На мгновение застываем, переваривая услышанное, а потом меня отрывают от земли. Кружат по комнате, кричат что-то про самого счастливого человека на свете и не хотят выпускать из нежных заботливых рук. Ну, а я понимаю, что мне не нужно ни свеч, ни букета из ста белых роз, ни лимузина с прозрачной зеркальной крышей, только бы медово-карие глаза напротив не переставали сиять такой беспредельной любовью.