Помоги проекту - поделись книгой:
Вслед за этим я получил письма. Первое – от меньшей сестры, что она приехала в Петербург, второе – от зятя. Он уведомлял меня подробно, как до вступления неприятеля главнокомандующий успокаивал жителей Москвы123, чтобы они не боялись и оставались на своих местах жительства, но это ж, однако, нимало не останавливало никого от предохранения своих вещей. Все живущие в доме с ними выбрали в глухом и темном месте кладовую, снесли туда свои пожитки и заложили их кирпичами. За неделю до прихода неприятеля уже многое множество выехало семей из Москвы, а за два дня является мужик из деревни знакомой помещицы, которая пригласила их к себе, чему, конечно, наши обрадовались, но выехать было не на чем, пешком же для моей больной матери было немыслимо отправиться. К счастию, однако, нашли какую-то лошаденку с телегой, купили ее и что только можно было увезти с собою в узелках, то и положили. [л. 18 об.]
Доброта и гостеприимство Г-жи И.; несколько моих родных прожили у ней около 3-х месяцев. Когда неприятель вышел из Москвы, то жители, бывшие поблизости, возвращались к своим домам и находили одни развалины, полное опустошение; следы пожара обезобразили древнюю столицу. Сестра узнала, что кладовую, где было спрятано их имущество, разграбили дотла, а к болезни матери прибавилось еще горе, именно: монастырский ее домик сгорел, но я был рад хотя тому только, что они остались все живы.
В это время меня командировали для осмотра земель, занимаемых братскими народами, чтобы исчислить, сколько обрабатывается ими земли под хлебопашество, но, не докончив этого поручения, по предписанию немедленно возвратился в город, где по приезде получил новое предписание: ехать с губернским стряпчим для следствия по доносу на тайшу124 в Тунк125. Надо сказать, что тайша – это есть управляющий братскими родами, а что такое род, это можно объяснить так: кто некогда был старший в семье и семья эта размножилась до тысячи или сколько бы ни было, то в тайши всегда выбирали наследников первого поколения, которые и были как владетельные. Братские народы, также как и мунгалы, веры идолопоклоннической. Шуленги126 управляют маленькими частичками, и это звание наследственное; все же они непосредственно подчинены тайше. По прежним правам тайша мог казнить ему подчиненных, но под правлением России это право уничтожено. Не объясняя о существе моего поручения, скажу только о замеченных мною предметах. Переправясь из Иркутска через реку Ангару, тотчас переезжали величественную гору; дорога вся состояла из подъемов и спусков с одной горы на другую. На берегу Байкала вид гор поразил меня: они покрыты снегом; при подошве же их растут кедры, которые от густоты для дороги выжигаются. На одну гору мы подымались всю ночь, до утра и как мы 80 верст более поднимались, чем опускались, то в этом месте мы были близки к облакам, отчего туман, подобно облаку, закрывал все предметы. [л. 19] Холод был так велик, что я едва мог его переносить, а это было в Петровки. Наконец, увидя юрту, где нужно было переменять лошадей, я так ей обрадовался, что бегом во всю прыть направился к ней. Она оказалась без окон, с нарами и без потолка; только поставлены были от пола до крыши, что было отверстие для дыма, жерди, обмазанные глиною. Это составляет порядочный камин, и как я весь был покрыт сыростью, то и обсушивался довольно долгое время. Вследствии крутых гор мы ехали все время шагом, а я, считая, что по скорой сибирской езде 200 верст отмахать довольно одного дня, не запасся никакой провизией, а потому, если бы не мой товарищ, который был позапасливее меня, мне пришлось бы проголодать трое суток. Наткнулись было мы на одно селение между гор у берега моря и рассчитывали было там разжиться чего-нибудь горяченького, но даже и куска хлеба не могли достать. Здесь меня предостерегали, что нам придется переезжать речку, называемую Быстрая, которая течет с горы, извиваясь около ее; она от самого малого дождя увеличивается чрезвычайно и тогда уже нет возможности переезжать ее, пока не убудет вода. Случалось, сказывали, что целые воза, не устоявшие против воды, уносились с лошадьми вниз и потом пропадали в пропасти. Говорят, что она уходит в землю и потом показывается в другом месте. Издали слышал я шум ее и, когда подъехал, то эта речка представилась мне каскадом. Пока казаки разыскивали брод, я рассматривал местоположение: места картинные, но мрачные. Везде ущелья гор и лучи солнца едва проникают туда, да и то не во все места. Когда брод был найден, я сел в повозку и, так как она была довольно нагружена, то и не всплыла. На дне речки одни вымытые каменья различной величины. Еще проезжали другие речки бродом же, но те, хотя также быстры, но не опасны. Подымаясь на одну гору бывшие со мною рассказывали историю: на горе этой лежит большой камень и называется шаманским; мимо него [л. 19 об.] не должна ходить женщина и в особенности беременная. Одна из женщин, не боясь такого предания, пустилась мимо и уверяют, что умерла, не перешедши его. Все братские, проходя мимо него, и поныне кладут у камня березку.
Выехавши на степь, показались юрты или жилища братских. Подъезжая к Тунке, где мы должны были остановиться, увидели крепость для пограничных караулов. Мы остановились в слободе, довольно порядочной, в доме бывшего князя Горчакова, уже умершего, сосланного и приписанного к сему селению127. Дом по тамошнему большой и на прекрасном месте. Я очень был доволен, что в гостиной имелся камин, перед которым я подолгу засиживался вечерами; днем там огонь, а ночи же довольно холодные. Мы приехали вечером, а потому ничего в окружности нельзя было видеть; поутру же, вглядевшись в окошко, увидел черные облака и думал, что скопляются тучи, а после, когда солнце поднялось уже довольно высоко, то небо очистилось и все, что казалось мне облаками, ознаменовались горы и как будто бы очень близкие, не далее 4-х верст, но, по уверению жителей, до них не меньше 20. Меня очень занимало, что облака ходят несколько ниже вершин гор, но об этом я буду говорить после.
На третий день после нашего приезда мы поехали в улус за десять верст к тайше для ревизии его конторы. Там я узнал, что у них есть шаман – братский чародей, а мне давно хотелось увидать такого субъекта. Послали сказать, чтобы его приготовили. По окончании дел пошли в юрту, где уже находился шаман. Платье на нем было наподобие мантии с висячими змеями, по местам – бубенчики и разные железные фигурки. И все это при малейшем движении производило шум. Остроконечная шапка вышиною около аршина, как бы с рогами и с разными побрякушками; на ней было накинуто покрывало, закрывавшее все его лицо; впрочем, он скоро его откинул; два костыля в руках, тоже с железными бубенчиками. Когда мы сели за стол, то человек восемь его помощников сели на пол; шаман с костылями в руках [л. 20] начал ходить скорыми шагами и потрясая костылями, производил шум, жмурился, нагибался и потом застонал охриплым и страшным голосом, а когда запел, то помощники его, повторяя какие-то слова протяжными тонами, приводили его как бы в бешенство. Он более стал потрясать костылями и платьем, от чего все железо, находящееся на нем, издавало самый неприятный шум и голос его изменился. Затем, бросивши свои палки, схватил большой бубен и начал с ним прыгать, ударяя в него что было силы, беспрестанно опускал голову во внутрь бубна и губами производил сильное дрожание; лицо побагровело, глаза наполнились кровью, рот покрылся пеною. Я боялся за него, чтобы он не упал в огонь, около которого он, задыхаясь, прыгал. Наконец такой произвел шум, содрогаясь всем своим корпусом, что я невольно придвинулся ближе к стене и сказал, чтобы остановили его, удержали, но он все трясся и долго сидел без памяти, не говоря ни с кем ни слова. Так я и оставил его. Мне говорили, что они в бешенстве бросаются в огонь, стремительно выскакивают на крышу, режут себя ножом и делают предсказания, чего я уже не хотел ни видеть, ни слышать.
Возвратясь домой и позанявшись несколько дней делами, нам стало свободнее, и я возымел желание побывать на горах, из которых вытекает целительная вода. Я уже говорил, что сопки гор выше облаков и любопытство влекло меня узнать состояние атмосферы на высоте, и я решился долезть туда насколько хватит силы. Ехать надо было лесом и так как здесь часто ловят беглых, каковых и при нас было поймано шестеро, то и нарядили для конвоя братских 15 человек, вооруженных стрелами и ружьями. Время было не жаркое и, кроме мошек, которые довольно-таки беспокоили, все-таки дорога была приятная. Верст 20-ть ехал я по степи верхом; множество попадалось лавы, вероятно, здесь когда-нибудь было извержение; переезжал в брод часто встречавшиеся ручейки и, забыв уже об опасности, с двумя только провожатыми далеко уехал вперед. Камни, попадавшиеся на дороге, так были хороши, что жаль было с ними [л. 20 об.] расставаться; набрать их с собой не было возможности. Горы становились ближе и начинался густой лес кедровника и лиственницы; лесом ехали около пяти верст и чем ехали дальше, тем более он увеличивался и сгущался. Подъехав к каким-то развалинам, я остановился; вижу род какого-то здания, овального, с разными гранями, очень правильными; рассматривая его, я нашел, что оно лито из известкового цемента и изображало ноздреватые каменья. Я обошел главный корпус и по бокам два поменьше; все это было или не докончено, или разрушено временем. Внизу одного из них – подземелье; вход в него остался еще заметен. Я велел отвалить глыбу этой массы, думал войти туда, но он уже так засорен был, что нельзя дальше и проползти было, однако ж видно было, что вход был обделан, так как арка его была из цельного камня. Расспрашивал у мунгал, нет ли по поводу этого строения какого-либо предания, но никто ничего не знал. Не проехали мы далее и полуверсты, как вдруг вижу, что над головою моею как будто висят горы; невдалеке юрта, по одну сторону – навес для лошадей, по другую – высокий деревянный крест, выкрашенный черною краскою в обделанном трехугольнике. Все это было сделано Горчаковым, он изредка наезжал туда. Хотя было уже поздно, однако я заметил тропинку, которая и привела меня к водопаду. Я подошел к бассейну, нарочно как бы сделанному для ванны, а от него вверх на гору к его истоку – картина восхитительная! Старая превысокая лиственница, уже засохшая, корень у ней разделился надвое, так что отверстие было аршина полтора; из него бьет вода и, соединяясь с другими истоками, наполняет бассейн. Я выпил в короткое время, не отходя, пять стаканов и не почувствовал никакой тяжести в желудке; она приятна и легка. Братские народы получали от нее исцеление, и они на этой лиственнице прибили бурхана, своего святого, и на ней же вырезан крестик. Пока я восхищался дикою природою послышалось несколько голосов. Это значило, что прибыла вся наша команда, а в том числе и мой товарищ. Братские начали раскладывать [л. 21] огни, и я стал бродить по всем местам, где только было возможно. Потом велел наносить валежнику к толстому засыхавшему дереву и зажег его, а сам, взобравшись на такую возвышенность, с которой вершина дерева равнялась моим ногам, уселся любоваться представившею мне внизу картиною природы, освещенною пламенем горевшего дерева. Между тем сельский мой повар занялся приготовлением для нас стола, для которого припасы были: баран, соль, вода и хлеб. Братские, пустивши лошадей, собирались тоже ужинать; для них приведен был бык, которого они и не замедлили освободить от кожи, нарезали мясо кусками, и одни из них бросали на угли, другие, воткнувши на лучину, держали над огнем, и едва только чуть запекалось, уже ели, а который разрезал мясо, тот за неимением времени приготовить для себя мясо и как бы упустить время, выбирал для себя тонкие кишечки и ел их почти сырые. Такая мерзость уничтожила весь мой аппетит. Потом собранною в бересту кровью, как бы десертом, немного запекши, окончили свою трапезу. Любопытствуя, сколько могут съесть 15 человек, я увидел в остатке только голову, ноги и нечищенные ребра. Не веря своим глазам, я спросил, нет ли, не осталось ли у них спрятанного мяса. Они уверили меня, что более ничего нет и что и удивляться-то тут нечему, так как братские могут прожить, не евши, дня по четыре, но зато, когда случается иметь много провизии, то едят необычайно много и наедаются до того, что уже становятся не только неспособны к какой-либо работе, но даже и к обыкновенным телодвижениям. Надо прибавить, что за их трапезой не было ни соли, ни хлеба.
На следующее утро, вставши с солнышком, я собрался идти на гору до самой сопки или до самого верха. Товарищ мой тоже не хотел отстать от меня, и мы взяли с собой в провожатые и также для охраны пять человек, но ретивость наша и нетерпение поскорее добраться до верха горы скоро у нас охладели. Крутизна горы и рассыпавшиеся под ногами каменья сильно утомили меня. Версты две лез я как на стену и добрался [л. 21 об.] до гребня каменьев, как называли это место провожатые. Цепляясь за уступы, я влез еще сажени на две с половиной; здесь проводники меня останавливали, чтобы не пускаться далее, говоря, что между каменьями легко могут попасться змеи или какие-то другие животные, и что далее этого места никто из приезжавших не бывал. Это меня еще более подстрекнуло к выполнению моего намерения, как из любопытства, так и из самолюбия, что я буду там первый. Оглядя стену, где удобнее хвататься, я ступил на камень и полез; к стороне нельзя было много сворачивать, потому что мыс становился уже и по сторонам – пропасти, которым не видно было и дна. Одни вершины деревьев видны были внизу и казались как бы заросшею дорогой. Один из проводников часто меня предупреждал, чтобы я крепче держался и не смотрел бы вниз, и чтобы пробовал тот камень, за который должно хвататься, не шатается ли он; иначе, если он вырвется, то своим падением столкнет и меня и их. Действительно верхние каменья покачивались и мои опасения увеличивались, и я, вися на стене, держась одной рукой за камень, другой пробовал выше и выбирал который, казалось, вырвать нельзя. Проводники советовали спускаться вниз, но я лежал уже грудью на хребте, на который и перевалился с ногами. По следам моим долезли и проводники. Вставши на ноги, я чувствовал, что они дрожат и пришлось порядочно отдохнуть, прежде чем пуститься далее. Осматриваясь вокруг, на отдаленных лугах я увидал множество отсвечивающихся озер, а лес внизу казался мне травою; камни, на которых стояли мы, были серые с золотистыми искрами. Взглянув же на то место, по которому мы влезали, оно показалось еще более трудным к возвращению, чем было подниматься, но раздумывать об этом было уже некогда, да и бесполезно, а потому мы отправились далее.
Несколько сажень прошли мы гребнем и пришли до земли, где опять началась крутизна, по которой пришлось ползти, цепляясь за кустики травы. Вдруг провожатые мои остановились. Я спросил их, что это значит. Они шепотом указали мне следы [л. 22] зверя с двумя детенышами и по траве, которую они ели, узнали, что шла медведица. Следы точно шли в ров. Я попробовал траву, которую любят медведицы и нашел, что на вкус она очень хороша. Время было жаркое, насекомые можно сказать грызли меня, и одно какое-то из них влепилось в мою щеку, которую на другой день сильно разнесло и пришлось с болью его вытащить.
Такое путешествие утомило меня, однако ж, я употреблял все усилия, чтобы достичь своей цели; изредка показывался лес, травы все меньше, а потом и совсем уже не было; по тамошнему названию, мы подходили к гольцу. Воздух начал редеть и сделалось прохладно и вместе с тем уменьшалась чувствуемая моя одышка. Казалось, идучи, я отдыхал. Это означало, что мы переступили в другую атмосферу, где не свирепствует стихия. Взглянувши вверх, я увидел, что мы уже близ сопки и гора так сузилась, что остался один курган вышиною аршина три и в окружности не более пятнадцати. Подойдя к нему, хотел с торжеством, влезши на него, сесть, и, когда сделал несколько шагов, проводники закричали мне, чтобы я остановился, показывая мне с одной стороны утес каменной стены, а с двух – пропасти. Я, вися, можно сказать, оглянулся и сам испугался, но, потеряв следы, которых нельзя было увидать, спрыгнул. Кругом кургана нельзя было обойти, и я принужден был остаться на одном месте, чувствуя себя каким-то небожителем. Мне показали утес, подле которого мы стояли и которого я сначала не заметил, потому что осматривал весь горизонт видимой земли, а когда обратил внимание на него, то ужаснулся, не видя конца ему. Это была каменная стена, точно по ватерпасу кладенная. Время было за полдень, не слышно было ни малейшего дуновения ветра, солнце не пекло так, как чувствовалось внизу; вероятно, от лежащих в падях и на сопках снегов воздух уравновешивался. Я чувствовал себя так легко, как будто вновь переродился и стал чужд каким бы то ни было болезням; при самом начале всхода моего по горе голова кружилась, одышка и тяжесть всего тела подавляла [л. 22 об.] меня, но тут нечувствительно получил я новые силы и как бы и не всходил на такую высоту. При этой тишине я различил в воздухе отдаленное, чуть слышное какое-то журчание. Я спросил проводников, слышат ли и они также? Да, отвечали они, это шумит речка и показали мне место прямо по утесу вниз. Я стал вглядываться и приметил, что что-то отсвечивало и белелось в углу рва, но движения воды заметить было нельзя. Они сказывали мне, что бывали там за промыслом и что речка эта выходит из горы и имеет течение по разным ущельям, а на истоках находят хорошие камни. Я попросил их показать мне ручей, когда сойдем обратно, но оказалось, что до него надо объехать верст 15-ть.
Курган, возле которого я сидел, был из розового камня, наподобие мрамора и, желая оставить по себе какой-нибудь здесь памятник, я вырезал перочинным ножом свою фамилию с обозначением 1813-го года, а для себя вырезал хорошенькую кедровую палочку и хотел соорудить еще какой-нибудь памятник из каменьев, как мне закричали: вниз, вниз, поторопитесь, скорее. Я удивился и спросил, что за причина тому. Они показали мне в сторону, и я увидал выходящее от другой сопки облако, гораздо ниже нас. Я с большим любопытством глядел на него, как оно плыло в воздухе и наполняло всю пустоту, которая встречалась между гор. Я говорил, чтобы остаться, если оно пройдет ниже, но они уверяли, что будет туча и, если она останется в этом расстоянии и нас не замочит, так оставаться опасно будет, потому что нам сойти в то время будет нельзя, а непогода может продлиться несколько суток. Это испугало меня, и я тотчас же решился вернуться обратно. Спускаясь вниз весьма медленно от крутизны, я скоро устал, ноги задрожали, и я едва был в состоянии идти, как вдруг мне пришла блестящая мысль: ехать вниз верхом на палке. Задумано – сделано. Велел немедленно вырубить хорошую дубинку, и когда она была очищена, оседлал ее, взялся за один ее конец одной рукой, а другой за другой конец сзади и покатил. Проводники же, видя такое школьничество, просто помирали со смеху, говоря, что такого чуда они никогда еще не видывали. Посмотревши вниз, я увидал, что моего [л. 23] сотоварища-чиновника тащат вверх. Он держался за платье проводников, которые ползли с ним довольно медленно и, когда увидали меня, то спросили, далеко ли до верха? Почти половина, – отвечал я, и он стал проклинать свое любопытство, уверяя, что совсем измучился, а ничего хорошего не видел. Это, – продолжал я – потому что, ползя по горе, ничего нельзя было видеть, кроме земли и травы, а я был на небе и видел много прекрасного и теперь возвращаюсь назад и буду встречать тебя на земле, а пока до свидания. И покатил дальше. Постой, постой! – кричал он – пойдем вместе. Но я был уже далеко и только слышал их смех на мою езду.
Деревянный мой конь сохранял меня от падения и облегчал мой путь, но, однако ж, отстать так далеко от провожатых показалось мне ветренностью, которая здесь не у места. Я стал окликать их, но ответа не было, так как расстояние было велико. Добравшись до россыпей, я вспомнил, что тут проследили медведицу и остановился. По россыпям идти опасен спуск, попробовал спуститься в ров, противоположный тому, куда ушла медведица, но лишь только спустился в него, увидал свою ошибку: дороги не было никакой, лежали одни свалившиеся большие кедры, покрытые высокою травой, да россыпи каменьев. Здесь уже мой конь не мог нести свою службу, трава была по пояс.
Пройдя несколько, одна нога у меня как-то свернулась между валежником, которого не было видно, я упал и ушиб ногу до того сильно, что стал прихрамывать; в другом месте от подвернувшегося под ногами камня я упал на бок и ушиб его и плечо. Покричав несколько раз моим спутникам и не получив ответа, я не знал, что было мне делать. Воротиться назад? Не было сил. Идти вперед по рву не было возможности, хотя и отлого было. Часто мне мерещилось, как будто что-то шевелилось в траве, но я не останавливался, пока усталость и чувствуемая боль не заставила меня прислониться к дереву и немного отдохнуть. Жутко было мне, сердце сильно билось, я беспрестанно оглядывался, опасаясь встретить какого-либо зверя, против которого у меня не было никакой обороны. Ров принял направление вправо, и опасность моя увеличилась. Если зайду, думал я, далеко от [л. 23 об.] юрты, то не найду к ней дороги. При подошве – непроходимый лес без какой-то ни было дороги. Я жалел уже о каменном гребне, но далеко от него спустился. Шел я более по течению солнца и только боялся его захода. Подумав несколько, я решился оставить ров, пошел по косогору влево и начал взбираться на гору.
В это время солнце начало помрачаться от сгущающихся туч и страх мой увеличился. Если бы случилось умереть тут, то кажется и после смерти стыдно бы мне было, что пожертвовал жизнью единственно от шалости, но провидение хранило меня. Около рва везде были следы по траве, недавно приклонившейся, а как тут не бывает людей, кроме промышленников и то не ранее осени, то конечно проходили звери. Все-таки я пошел по этой тропинке и взошел на мыс, перелезши через свалившиеся деревья. С этого мыса, где надо было спускаться, я осмотрелся кругом, но не видал уже озер; вершины дерев мне показались явственно, и я очень обрадовался, потому что лес не казался уже травою и что, следовательно, я должен находиться близ юрты. Взлезши еще выше, я стал вслушиваться и услышал водопад, но влево, а как он от юрты находится в правой стороне, то я и должен был спускаться опять в ров левее. Перешедши его, опять поднялся на другой мыс. Отсюда я долго рассматривал местоположение и наконец к неописанной моей радости я увидел из леса дымок. Это придало мне живые силы, и я удвоил шаги. Лес так был густ, что скрыл меня от света, но переход был не велик. Я удивлялся только тому, что отклонило меня за два рва, хотя я спустился по одному только. Отлогость горы указывала мне, что очень близко юрта и не обманулся. Желал бы лететь, да ноги подсекались, и я прижался к дереву. Жажда, хотя и мучила меня, но я утолял ее, имея во рту смолу лиственницы. Этому научили меня братские. Наконец я увидел в лесу дым и наших братских. Можете представить мою радость и удивление братских, что я вернулся один и пришлось рассказать им все мое путешествие. Затем, немного отдохнув, пошел к водопаду, напился и бросился в бассейн, не думая ни о какой опасности, и отлично освежился.
[л. 24] Часа через полтора пришли и товарищи мои и немало удивлялись моей решимости пуститься одному по неизвестной дороге и притом опасной. Однакож рады были, что я оказался на месте. После мы смеялись, а товарищ мой признавался, что он частенько ругал меня дорогой, что подговорил его на такой проклятый путь. К ночи пошел дождь и разыгралась такая гроза, какой я не видывал и не слыхивал во всю мою жизнь. Удары грома так были поразительны, необыкновенны, как бы сыпались каменья и катились бревна, а между тем отголоска никакого не было.
Юрта нас нисколько не защищала от дождя; я весь промок и только согревался камельком, топившимся всю ночь, а потом забрался под древесную кору, с которой скатывалась вода.
На другой день, видя, что погода не разгуливается, мы решились отправиться обратно в Тунку, и я завалился в телегу, в которой была привезена провизия, но уж и досталось же мне трясясь и подскакивая ежеминутно при езде через валежники и все неровности дороги!
После сего дней через пять тайша с шуленгами приехал звать нас к себе на праздник или к назначенному ими жертвоприношению. Я сам искал случая видеть все их обряды, а потому очень был доволен такому приглашению и дал слово быть непременно.
В Тунке жила купчиха с двумя сыновьями и тремя дочерьми. Сыновья занимались торговлею, скупая зверей. Я пригласил и их, и мы все вместе на другой день отправились, предварительно отправивши вперед самовар и необходимые припасы для стола. Это было в степи, от нас не более 4-х верст. Когда мы стали подъезжать, то нас встретил тайша со всеми своими чиновниками и лучшими из братских верхами. Подъехавши ближе, мы пошли пешком, и они, сойдя с лошадей, также пошли провожать нас до приготовленного нам места, которое от солнца уставлено было деревьями, поставлена мягкая скамейка и под ноги положен коврик. Я поблагодарил за такое любезное внимание и, не садясь, пошел осматривать их порядок. Возле приготовленного для нас все приезжающие женщины и мужчины должны по их обряду поставить березку, от чего образовалась преогромная куча, в середину которой всякий бросал какую-нибудь монету, и потом подходили для [л. 24 об.] благословения к сидевшему тут ламе. Он был здесь первенствующий, а другие с причтом подле его, но наперед каждый должен был три раза поклониться в землю богдыхану, а потом уже лама благословлял каждого, ударяя книгою по голове. У березок много было навешено изображений, коим они поклоняются; перед ними были поставлены высокие кадушечки с разным мясом и молоком. Все это покрыто шкурою и воткнута стрела, украшенная лоскутками материй, а на остроге – кусок жира. Все сидящие образовали из себя круг; напереди сидели мущины ровными рядами и ровным кругом, отступя несколько – женщины и еще отступя – девицы. Когда мы проходили мимо, все кланялись, не вставая, о чем я предупредил тайшу, чтобы вставанием не наделать беспорядка. Все одеты были в самые лучшие и дорогие наряды. На тайше с чиновниками платье было из лучшей китайской материи с золотыми травами, также, как и у богатых женщин, которые сверх того были увешаны кораллами и серебряными бляхами. Обошедши всех, мы сели на свое место, и тайша спросил нас, можно ли начать службу, на что я ему ответил, что это от него зависит.
Лама имеет в одной руке колокольчик, в другой – медный значок величиною в четверть аршина и сверху на нем коронка. По знаку ламы все начали читать, а когда стали петь, то ударяли в повешенный перед одним ламою бубен. Двое отделившихся ходили кругом народа, и один с одной стороны при особом пении лил молоко на поле, а другой в противоположной стороне бросал хлебные семена по три раза. Потом взяли каждый свою кадушку и при пении же обходили кругом березок и народа, помахивая кадушками. Обошедши же три раза встали в ряды и слушали службу, довольно долго продолжавшуюся. Потом лама начал с своим причтом что-то пить из деревянных чашечек и закусывать пирожками. Мяса у них не было. За ними последовали все братские, собираясь в разные кружки. Мы, видя такой благой пример, также отправились в свой кружок, мысленно благодаря за окончание. И между этим подходили к благословению и давали ламе по нескольку денег и по лоскуточку материй, каких у кого случилось. [л. 25] Основательно подкрепившись после молитвенного воздержания, всем нам стало повеселее. Тайша, подошедши к нам, предложил посмотреть их увеселения и нам подвели верховых лошадей. Подъехавши к толпе народа, мы увидали всех женщин, стоящих в кругу, ухватясь или сплетясь руками так, что между ними никакой пустоты не было. Тут запели они свою песню, тихо передвигаясь. Скромные их телодвижения, согласный тон, не очень громкий представляли и для зрения и для слуха довольно приятное развлечение, но так как все это было однообразно, то я спросил, не будет ли какой перемены декорации и тотчас же по данному знаку все остановились. Ламы, предупредивши нас, что будут борцы, начали выбирать известных им по ловкости и силе, и сейчас же снимали с них верхнюю одежду, чтобы не за что им было при борьбе ухватиться, и, накрывши их головы, выводили на середину, а, поставивши одного против другого, снимали покрышку. Они, стараясь половчее поймать руку противника и, притянувши к себе, схватываются так крепко за обнаженное тело, что немедленно показывается кровь. Кто победит противника, того тотчас покрывают шубой и подводят к главному ламе для благословения, т.е. для получения удара книгою по голове, и вместе с тем ему дается имя какого-нибудь рыцаря. Иной с разбега старается ударить головой другого и потом, схватясь, легче сбивает; две пары таких выпустили силачей, которые, измучившись и исцарапавши себя в кровь, разошлись не победя один другого.
Потом тайша в сопровождении человек 200 или более повел нас смотреть скачки на степных лошадях. По приезде на назначенное место я просил поставить два шеста, чтобы знать, кто одержит победу. В это время к нам подъехали ламы, и один из них через переводчика, поднося нам несколько денег, завернутых в лоскутки […] сказал: «Мы вас то, государь, почитаем теперь здесь первыми и просим принять сей подарок!» Мы было отказались, но переводчик объяснил нам, что это было бы для них большою обидою. Тогда я, поблагодарив за такую честь согласился принять подарок, но с тем условием, чтобы отдать его первым [л. 25 об.] двум приехавшим раньше к столбу. Все зашумели, и я узнал, что это было их одобрение. Я отошел в сторону, и все очистили дорогу для скачущих. Лошади самые мелкие; на них сидели мальчики без седел и скакали так шибко, что и ожидать было нельзя. Когда же прискакали до назначенного места, то ламы, поймавши каждый своего, подвели к нам двух выскакавших. Они тотчас же, соскочив с лошадей, бросились перед нами на колена и, несмотря на уговаривания, оставались так до тех пор пока не отдали им награду. Тогда они, поклонясь в землю, с восхищением убежали от нас. Этой скачкой закончилось торжество, и мы поехали домой. Приятно было смотреть, как женщины сели на своих лошадей верхами и проезжали мимо нас по две в ряд и целыми рядами вместе, точно будто эскадроны по отделениям; седла поверх были покрыты красными длинными почти до земли попонами, обшитыми бахромою и кистями. Мущины ехали особо.
По приезде домой на другое утро я выглянул в окно и с диву дался: горы были покрыты новым снегом (это было 13 июля 1813 года!). Поблизости гор хлеб повредило, но цветы не увяли. Какое разнообразие: вверху – зима, внизу же – лето в полном разгаре! К 16-му числу, окончив дела, я возвратился в Иркутск, но, не пробыв и десяти дней, был командирован на винокуренный завод для исследования и по приезде оттуда, через двое суток поехал в Нижнеудинск за 500 верст для производства следствия над исправником128. Прискорбно видеть попавшего под суд чиновника, но я рад был, что донос на него оказался несправедливым, и ему не пришлось на меня в чем-либо претендовать.
По окончании этого поручения я получил предписание ехать в так называемое море для приведения в порядок соляного завода и ревизии дел управления завода. 17-го августа приехал к морю, где, не заставши галиота, вынужден был расположиться в гостинице и, хотя народу и много было, но мне все-таки очистили особую комнату. Проживши неделю, припасы мои все истощились, и мне уже ни пить, ни есть было нечего, а потому я писал в город о высылке мне провизии, которую и привез мне один купец, имеющий близ моря стеклянный завод. По приглашению этого купца я с удовольствием пробыл у него сутки, пробыл бы и [л. 26] еще хоть сутки, но в это [время] прискакал ко мне нарочной с известием, что галиот пришел, а потому я, не мешкав, поехал и застал их даже два и несколько купеческих судов. К ночи перевезли экипаж мой на галиот и ожидали попутного ветра, который бывает с севера и с дождем. Вдруг ночью, почти к рассвету я слышу какие-то крики, выглядываю из повозки, где я спал, потому что в каюте бывает качка сильнее, и вижу, что все матросы бегают по палубе, снимаются с якоря и распускают паруса. Я тотчас вылез из своего ковчега и с любопытством занялся рассматриванием их действиями. Штурман, стоя на корме, отдавал приказания. Лишь только мы отошли версты на две от гор, ветер надул все паруса и судно наше пошло сильным ходом. По мере удаления волны увеличивались. Я вышел было в каюту, но там голова кружилась, и мне советовали быть на палубе, и действительно лучше. Я все удивлялся, как легко поднималось судно и потом погружалось так глубоко, что все видимые по сторонам предметы скрывались. Пассажиров было много всякого рода и звания; ламы и женщины оказались слабее других, с ними делалась дурнота. Больше всего я интересовался матросами: какая у них должна быть привычка и крепкие нервы! Как их качало на мачтах! Малейшая их неосторожность может их сбросить вниз. В семь часов плавания мы перебежали девяносто верст; ветер был страшный и, когда мы пришли к Прорве129, так называлась гавань, в которую мы не могли войти вследствие узкого, извилистого фарватера, то бросили якорь. В тут-то я совершенно потерял силы – качка на одном месте хуже всякой бури на ходу, и я свалился с ног. Штурман, видя мое неприятное положение и желая оказать услугу, предложил, если я пожелаю, перевезти меня на берег в лодке, чему я сильно обрадовался, не воображая ни о какой опасности и немедленно согласился лишь бы избавиться от невыносимого кружения. Лодка тотчас же была спущена, отряжены самые лучшие и опытные гребцы, меня подвели к борту; лодку от сильного волнения то подымет выше борта, то опустит весьма низко. В нее прыгнул штурман, за ним какой-то ехавший чиновник, а меня потом бросили в нее, когда она поравнялась с бортом и затем, оттолкнувшись от [л. 26 об.] судна, казалось, погрузились в бездну. Человек мой, оставшийся при экипаже, сказывал мне, в это время закричал, потому что нас стало не видно, и он думал, что нас потопило в волнах, которые так круто поднимали нас, что я опрокидывался назад и падал вперед. Слабость моя уменьшала страх, и я почти ничего не видал, а если бы я видел и знал, что это за штука такая бурун, катившиеся сажень на сто от берега, о который волны, ударяясь, возвращались назад белым клубом, как кипучая вода, то конечно бы не решился никогда. Я, можно сказать, встретился со смертью, когда последний вал принес нас к буруну, где лодку нашу тотчас захлестнуло пеною и, как течение было весьма быстрое, то гребцы не успевали управлять веслами и лодку повернуло боком, а удар вала был так силен, что вода бросилась через нас и покрыла все дно нашей лодки. Тут я заметил, что у наших ног стоял солдат на коленах, чтобы не захлебнуться, а между тем нас с самого хребта волны боком опускало ко дну и я уже видел песок. Вот когда настала, думал я, последняя минута моей жизни, которая вся мгновенно мне представилась, и я решился в ту самую секунду выброситься в воду в надежде, что волны выкинут меня на берег, но чуть только я пошевелился, я почувствовал, что меня по обе стороны держат за руки – штурман и чиновник. Я не противился и в эту минуту вижу над головою вал, который должен был нас покрыть навсегда, но вместо того он поднял нашу лодку и, не знаю уже, как и почему, она стала в перерез вала, и мы очутились в фарватере, где гребцы кричали от радости и уже свободно на веслах вошли в тихую гавань. Как должна была быть велика моя радость, когда я ступил на землю, если мне представилось, что я попал в рай, с ужасом оглянувшись на ад – место нашего злосчастного плавания! С какими чувствами я благодарил Провидение, спасшее меня от гибели! Этих чувств не можно описать; они так высоки и святы, что никакие слова не достаточны для этого быть не могут. Переход от смерти к жизни для человека важен как бы ни велика была надежда на жизнь вечную, где прекращаются все земные горести, однако расставаться с телесною жизнью нам кажется какою-то невознаградимою потерею. Это я уже испытал на опыте, когда еще и не ожидал близкой смерти.
[л. 27] Через сутки погода утихла и экипаж спустили. От этой гавани станция в девяти верстах, но мне после такого испытания земля была так мила, что я готов был идти девяносто верст, но всегда, видя приезжающих, ямщики высылают повозки. Дорога хотя была очень трудная и опасная, но мне уже ничего не казалось страшным. Я спускался с превысоких гор ночью; камень, кривизна дороги и ямы были так круты, что я, лежа, как бы сидел, но не выходил из повозки. Лошади были привычны, а люди держали мою повозку, и она всего только два раза перекувырнулась и то без особенного для меня вреда, благодаря тому, что верх повозки был откинут.
Приехавши на соляной завод130, начал производить следствие по сделанному на управляющего доносу, заметил некоторые недостатки в выварке соли и, так как я видел на других заводах более лучшее устройство, то и установил по образцу прочих. Между тем осматривал все домики, где живут рабочие, более каторжные. Между ними нашел одного занимающегося деланием глиняной посуды. В России он прежде служил при фарфоровых заводах. Работу его я одобрил и позволил давать ему больше времени для сего занятия. На другой же день приходит ко мне одна женщина из несчастных, очень красивая собой, и рассказывает, что перед моим приездом этот самый мастер за ее к нему равнодушие приходил к ней с намерением ее убить, чему представила свидетелей, да и он сам мало запирался в том. Такого дела нельзя было оставить без внимания, а потому я приказал управляющему наказать его, как следует и учредить над ним самый строгий надзор.
Оттуда ездил я в селение старообрядцев, которые пришли по воле из России для избрания хорошей земли и поселения. Слободы их так хороши, что я лучше и в России не видывал. Я находил дома такие, какие могут быть только у зажиточных купцов, все с хорошим обзаведением и, видимо, с капиталами. Я уговаривал их продать в казну сколько могут хлеба […] я их не приневоливал к этому, как там обыкновенно водится, то конечно и мало имел успеха. Между тем получаю из Иркутска письмо, которым меня уведомили о новой будто командировке в Нерчинск, куда дорога очень трудная, а я же и так уже сильно утомился и измучился, а потому, поторопясь поскорее окончить здесь [л. 27 об.] дела, тотчас выехал обратно в надежде, что, когда приеду в город, может быть и не пошлют. Возвратясь к морю, нашел галиот и пробыл на нем двое суток до снятия с якоря; ветер был попутный, погода прекрасная, и, хотя шли очень тихо, но за[то] покойно. Тишина эта нас пугала, потому что в это время может из ущелья гор так дунуть, что нас начнет кидать из одной стороны в другую. Случалось иногда, что некоторые суда по неделе плавали, не смея за глубиною остановиться у берегов. Близко же к ним также нельзя подойти, потому что рискуешь сесть на мель или разбиться о подводные камни. Ветер совсем утихал, когда мы подходили к пристани, как вдруг флюгер начал вертеться во все стороны. Штурман, видя перемену, отрядил тотчас же на лодке людей, которые едва достали бичевником берега и, привязав его к толстому дереву, начали притягиваться к нему; так и избавились обратного путешествия. Купеческие суда, шедшие за нами, не допустило пристать к берегу и унесло в противоположную сторону. В самую полночь пристали мы к месту, и я тотчас приказал готовить лошадей. Они все были пущены в лес и пришлось отыскивать их с зажженными лучинами. Мне очень хотелось поскорее быть в городе или, лучше сказать, дома, чтобы отдохнуть хорошенько. Рано поутру еще приехал я и попал как раз на церемонию закладки яхты. Губернатор, не ожидая меня так скоро, весьма удивился и прямо сказал, что бегством избавился от командировки в Нерчинск.
Однако ж недолго мне пришлось поблагодушествовать в городе и в начале октября меня командировали на Илгу131 по якутскому тракту в винокуренной завод. Добравшись до Верхоленской крепости132 тележная езда прикончилась и надо было ехать водой по реке Лене или по утесу верхом. В это время вода спадает и мели препятствуют плаванию, однако я велел приготовить лодку и двадцать верст прекрасно проплыл, но при другой перемене волокли ее больше по дну. К тому же и шуга или лед, тогда шедший заставили меня остановиться. Надо было верхом ехать по утесам над рекою, где только привыкшие лошади могут ходить, да и ездоку привыкнуть надо. Меня уверяли, что голова кружится, глядя на пропасти. Одна лошадиная ступня показывает дорогу, поворотов нет никаких, крутизна – вверх, [л. 28] утес – вниз. Ради любопытства я бы и пустился, но мой багаж связал меня. Нельзя было его навьючить, а без него также невозможно было обойтись. Вода была в большой убыли и косогор подле утеса означился. Мне сказали, что повезут меня на санях по берегу; смешно это было, но и скучно. Шесть лошадей тащили меня по каменьям, часто один полоз был на берегу, а другой в воде. Повозка разломалась, разломался и я, однако ж кое-как тащился и боялся только того, чтобы падающие с утесов камни в лучшем случае не поцарапали меня. Половина суток была такая езда, затем показался берег, а далее – снег и я поехал покойно. Со мной было казенных денег двадцать тысяч для закупки хлеба, но купить было не у кого. Во многих местах вследствие неурожая крестьяне ели толченую кору. Остановясь на самое короткое время в заводе, я должен был ехать в Нижнеудинский уезд, а, чтобы не проезжать вторично по старым местам, мне посоветовали ехать по почти новому пути лесами, что сокращало мне дорогу верст на 500, чему я и обрадовался. Но торопливость моя оказалась тут совсем не у места: мне следовало бы пуститься в путь днем, чтобы проехать опасные места, а я поехал на ночь и заблудился в лесу. Лошади тонули в теплых ключах; переезжая через толстый валежник полозья перешиблись, и я уже боялся, чтобы мне не довелось погостить среди леса, куда забегают иногда молодцы, любящие иногда и не одни казенные деньги. К довершению же опасности случилось новое горе: подъехав к упавшему дереву, мимо которого вследствие топи нельзя было проехать, я принужден был поворотить к той стороне, где дерево возвышалось и предполагал, что повозка пройдет, но, когда лошади двинулись, то верх моей повозки сдернуло весь, и я остался в совершенно изломанной. К утру, выехавши ко степи, увидал юрту и рад был, что хоть немного могу обогреться. Войдя в юрту, нашел старуху, сидящую у огня и курящую трубку. Над огнем висел чугунный котел, в котором варилась рожь – единственная братских пища. Я выпивал и закусывал, она же смотрела на меня жадными глазами; я дал ей кусок пи[…] жареного; она быстро схватила их и кажется боялась, что скоро очень съесть. Через казака, умеющего говорить по-мунгальски я спросил ее: хорошо ли? Она расхвалила и сказала, что никогда такого прекрасного кушанья и не видывала.
[л. 28 об.] Объехав несколько селений, я послал нарочного в город по делам, требующим разрешения, и оставался пока без дела. В эти свободные минуты я мысленно пробегал свою жизнь и не нашел ничего основательного, утешительного. Настоящее положение мое поставило меня на такой путь, который был для меня труден. Губернатор, хотя и лучше ко мне относился, но его партия все еще не доверяла мне. Другие же, видя меня несколько удаляющимся от ихних дрязг, подозревали меня, а […] старался я держать один лишь нейтралитет, видя в нем одном себе спасение и спокойствие.
Не получа разрешения по посланным мною делам и скучая бездеятельною жизнью, я возвратился в город. Такая служба казалась мне уже неволею, а покоряться всей участи тяжело. Я скорблю, улыбаясь, горюю, веселясь и в кругу своих сослуживцев пою песни, плача! Положение мое таково, что должно всегда бодрствовать, следовательно, унывать некогда; физика телесная и моральная имеет много работы, не достает только душевной пищи! Или Сибирь – страна горестей – стала жертвою беспечности? Но не мое дело судить о высших мне!
В Петербурге я имел дружественный мне дом, в кругу семейства которого я всегда находил душевное удовольствие. Они писали мне, что от меня зависит выехать. О! Как вы, мои дорогие, мало знаете свет, искаженный злобою! А я в 24 года жизни узнал его настолько, сколько надо было по смерти. Для вас все еще человек кажется человеком! Но может быть в зеркало чистых ваших душ не заглядывал человек-чудовище, без маски? Он существует и, следовательно, зло готово! Я радуюсь, что вы меня не забыли, но кажется я разучился радоваться. Сибирь! Ты поглотила мое спокойствие, все мое душевное равновесие! Для чего не ты произвела меня на свет? Я покрыл бы себя также корою зверя, которого я убивал бы без жалости. Здесь не должно иметь чувства сострадания, которое еще не угасло во мне! Я желаю быть свирепым, самым лютейшим из людей, но жалость преодолевает! Сражаться физически не страшно, жестока борьба моральная!
В Иркутске был прежде театр, но при нынешнем начальстве заброшен. Я осматривал его и хотел возобновить; хозяин его даром отдавал и даже давал лес на поправку. Шеф обещал свою музыку и рабочих, [л. 29] купцы обещали на обзаведение материалы, но начальник не был к тому охотник, а потому и не допустил133.
Недолго пожил я в городе, опять принужден был ехать на тот же винокуренный завод. По приезде туда я, осматривая рабочих, ужаснулся их бедности: им дают 10 коп. в день и больше ничего; они наги и голодны и, не смотря на то, должны в какие бы то ни было морозы исполнять всевозможные работы. Кто назначается в лес для рубки дров, для тех отбирали платье у оставшихся в заводе, так как на всех будто бы не хватало. Я посылал нарочного в город с просьбою о присылке платья и получил на первый случай на 30 человек. Собравши всех для раздачи платья, я недоумевал даже, как и приступить к этому, потому что оказались все в рубищах и сильно дрожали от холода. Однако я решился одеть тех, кто больше бывал на работах и преимущественно прилежных и надежных. Мне сказали, что остальных нельзя представить за старостию и наготою. Это меня удивило и не смотря на сильное желание управляющего заводом удержать меня не ходить к ним по причине будто бы заразного воздуха, я, сказав ему: кто ж в этом виноват? Ведь вы начальник! Чего же вы смотрели? – вошел и что же мне представилось? Одни движущиеся человеческие остовы! Старость и болезни изнурили их совершенно. У иных тряпичками обернуты ноги, и кое-что висело на плечах, а у других и того не было. Картина поистине ужасная! Но что было делать? Я сделал управляющему выговор, почему он не вошел раньше в их положение? Но что пользы в том? Верно привыкнув уже видеть страждущих, а может быть и не почитая их за людей-то, не чувствуют к ним жалости. Мне же казалось невероятным, как может человек выносить такие нужды!
Объехавши все порученные мне места и заехав в город домой на малое время, поехал осматривать почтовые дома, лошадей, хлебные магазины и вообще, что нужно и можно было осмотреть. Между тем в городе случилась важная служебная перемена: вице-губернатора со всеми почти членами удалили. Он попал […] выезжающих по дороге в Петербург. Узнавши […] подробности дела, я вполне был уверен, что меня посадят в казенную экспедицию и поторопился вернуться, и действительно мне поручили приказ общественного призрения, а вдобавок еще сделали заседателем [л. 29 об.] совестного суда. Это были для меня должности новые, к которым я должен был привыкать, а в особенности меня тяготил Приказ общественного призрения.
Из Петербурга по просьбе одного моего друга часто упрашивали моего начальника об увольнении меня, но он все почему-то не соглашался, а когда я стал надоедать ему об этом, то он, рассердившись, сказал мне, чтоб я оставил его в покое, иначе он выкинет меня из службы. Грустно мне было слышать такое его расположение ко мне! Он предполагал, вероятно, грубостью удержать меня на службе, но вместо того только увеличил к ней нерасположение и даже чуть не ненависть, и я терял терпение.
В августе месяце, продавши свой дом с большею частью мебели, я перебрался к одному своему приятелю или таким он тогда мне казался. Но ведь всякий человек есть ложь, и часто мы даже самих себя обманываем! Получаю письмо из Казани: просят меня, чуть не умоляют непременно приехать для весьма нужного дела. Это и еще более расстраивавшееся здоровье от пережитых служебных трудностей дало мне решимость объясниться с начальником письменно и категорически заявить ему о моем нежелании продолжать службу. К удивлению моему и радости, что опять поеду на свою милую родину, я имел неожиданный успех: меня уволили! По моей торопливости и желанию поскорее убраться отсюда сборы были недолги и в сентябре я уже приехал в Казань, где встретили меня с распростертыми объятиями, как самого дорогого родного. Не откладывая в долгий ящик, я вошел в расстроенное положение моей родственницы и занялся некоторыми распоряжениями. Дела ее были таковы, что неудобно мне было войти в них явно; она имела много соперников, которые своими связями могли расстроить и остановить весь ход ее дела. Я нашел маленькую лазейку, но не хотел ее обнаружить, чтобы не подать никакого подозрения в моем участии, пожертвовал […] хорошим о себе мнением: я завел в ее доме детский театр и с утра до вечера проводил время будто бы в развлечениях, завел довольно большое знакомство, а ночью иногда занимался с необходимыми мне людьми настоящим делом. Такая моя рассеянная жизнь, проводимая как будто бы в одних удовольствиях [л. 30], скоро разумеется стала известною, а некоторые стали предупреждать мою родственницу, что я разорю ее и расстрою последнее ее имение. Она же выслушивала их, внутренно улыбаясь, и все передавала мне, а им с моего согласия отвечала, что все-таки мешать мне не будет и вполне надеется на меня и даже уже выдала во всем мне доверенность.
Дело между тем шло успешно и приходило к окончанию; я же нисколько не переменял рассеянного образа моей жизни, вводя всех в заблуждение, а потому мне никто не мешал в деле, а когда уже узнали, то есть после благополучного для нас окончания дела, что я с соперниками сыграл такой фортель, то было уже поздно и никакие их связи и влияния не могли уже переиначить сделанного, ибо дело поступило, куда ему и следовало. Театр детский, как исправно сослуживший свою службу, я, конечно, уничтожил и затем, любезно распрощавшись с своими соперниками, несмотря на устроенную ими маленькую пакость, на которую я и не стал даже претендовать и от которой они все-таки не могли воздержаться, с веселым сердцем и радостною надеждою на будущее свидание с моими дорогими родными, родным воздухом и вообще со всем для меня милым отправился в Петербург.
Приложение
№ 1
Прошение коллежского советника А. Рунича начальнику 2-го округа Корпуса жандармов генерал-лейтенанту А.А. Волкову134
9 декабря 1828 года
7 января 1829135
Милостивый Государь и благодетель мой,
Александр Александрович!
Посещение, коим Вашему превосходительству угодно было удостоить меня в скорбном моем заключении излило животворящий бальзам на раны моего сердца, и оно отдохнуло. Может быть, я дозволяю себе слишком много, что решаюсь вновь безпокоить вас, Почтеннейший мой благодетель, сими строками, но вините себя сами за благородную вашу снисходительность, которая подала мне к тому повод. Я несчастлив и сего было бы довольно чтоб иметь право на человеколюбивое ваше внимание. // Но согласитесь, Ваше превосходительство, что человек, преследуемый во всех сторон бедствами, подобен утопающему, который хватается за всякое плывущее тело. И малейший луч надежды есть уже для него отрада. Вы отъезжаете в С. Петербург. Участь злополучнаго моего бытия теперь в руках ваших. Я не смею разпространяться далее, но по прирожденной человечеству слабости осмеливаюсь прибегнуть к християнским добродетелям вашим и вновь напомнить о себе. Позвольте, премилостивый Государь, привести также здесь на память слова Г. Стрекалова, переданныя мне Г. Погодиным, о намерении Его исходатайствовать мне свободу и половинное жалование противу четверть месячнаго оклада, который я получал по Коммисии. Он был началом моего несчастия, но он же наконец убедился в невинности моих страданий и сам вызвался // помочь мне136. Довершите, мой почтеннейший благодетель, сии добрыя, християнские начала и будьте моим избавителем. За сим я умолкаю при чувствованием глубочайшаго высокопочитания и душевной преданности, с коими до последней минуты не престану быть
Милостивый Государь!
Вашего превосходительства
всепокорный слуга
9 декабря 1828
№ 2
Сообщение кн. А.Н. Голицына Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу
5 декабря 1828
Милостивый Государь мой Александр Христофорович
Получив отношение вашего Превосходительства от 30 ноября № 4714 о Коллежском Советнике Руниче, преданном суду по делам бывшей Коммисии о сооружении в Москве Храма Христа Спасителя, обязываюсь изъяснить вам в ответ, что я ничего предпринять не могу к облегчению его участи, ибо Коммисия Храма не состоит в моем ведомстве. А как он жалуется на медленность Уголовной Палаты в решении его дела; то не // угодно ли будет вам, Милостивый Государь мой, испросить высочайшее повеление Г. Управляющему Министерством Юстиции о скорейшем окончании дела того, и с ним же снестись о облегчении участи его в содержании под арестом.
Посему, возвращая от сего присланныя от вас бумаги Рунича, с совершенным почтением и преданностию честь имею быть
Вашего Превосходительства
покорнейшим слугою
№ 269
С. Петербург
3 Декабря 1828
Его Пр[евосходительст]ву А.Х. Бенкендорфу
№ 3
Сообщение Шефа жандармов гр. А.Х. Бенкендорфа управляющему министерством юстиции кн. А.А. Долгорукову.
18 декабря 1828 года. Черновик
Милостивый Государь,
Князь Алексей Алексеевич!
Я имел счастие докладывать Государю ИМПЕРАТОРУ что состоявший в должности советника при Коммиссии Сооружения в Москве Храма Христа Спасителя, Коллежский Советник Рунич137, прислал мне прошение следующаго содержания: В следствие произведенной Генерал-Адъютантом Стрекаловым ревизии по делам Коммиссии, он, Рунич, вместе с прочими членам оной предан был суду и содержится около двух лет под арестом. Продолжительное заключение разстроило его здоровье, а медленный ход дела, разсматриваемаго в Уголовной Палате более полутора года, лишает его надежды на скорое разсмотрение участи его. Рунич не имел почти никакого влияния в действиях Коммиссии, ибо по 8-ой статье Высочайше конфирмованнаго учреждения Коммиссии, на него, как Советника, // возложено было исполнение одних общих постановлений, сверх того и самые первенствующие члены Комиссии, не имея в виду ни плана, ни сметы предположеннаго строения, могли только согласоваться с предположениями Директора Витберга на счет покупки материалов и других экономических распоряжений. Рунич был Правителем Канцелярий трех Главнокомандующих в Москве, он ссылается на свидетельство всей столицы на счет усерднаго и безкорыстнаго его в сей должности служения; просьба его состоит в освобождении его из под ареста на поручительство; он обязуется подпискою, явиться куда и когда потребуется.
В следствие сего Его Императорское Величество ВЫСОЧАЙШЕ повелеть мне соизволил снестись с Вашим Сиятельством с тем, чтобы Вы, М[илостивый] Г[осударь], приняли меры к скорейшему окончанию сего дела и к удовлетворению, буде возможно, просьбы Г. Рунича. //
Уведомляя о сей Высочайшей воле Ваше Сиятельство и препровождая при сем подленную просьбу Г. Рунича, честь имею быть с истинным почтением и совершенною преданностию,
Вашего Сиятельства,
покорнейший слуга,
верно экспеди… ….
№ 4902
18 декабря 1828
Его Сия[тельст]ву Князю А.А. Долгорукому
№ 4
Доклад управляющего министерством юстиции кн. А.А. Долгорукова шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу о затруднении Уголовной Палаты в вопросе освобождения коллежского советника А. Рунича на поручительство.
14 февраля 1829 года
13 фев. 1829
Милостивый Государь,
Александр Христофорович!
При отношении от 18-го Декабря прошлаго года за №4902м, Ваше Превосходительство, препроводив ко мне поступившую к Вам просьбу от состоявшаго в должности Советника Коммисии сооружения в Москве Храма во имя Христа Спасителя, Коллежскаго Советника Рунича, об освобождении его из под ареста на поручительство, сообщили мне Высочайшее Государя Императора повеление, дабы я принял меры к скорейшему окончанию дела о безпорядках и злоупотреблениях по упомянутой Коммисии и к удовлетворению, буде возможно, просьбы Г. Рунича.
Уведомив тогда же о таковом Высочайшем повелении Московскаго Военнаго Генерал-Губернатора, для принятия, по главному его начальству, зависящих мер к побуждению Московской Уголовной Палаты, дабы помянутое дело окончено было ею без всякаго отлагательства, я препроводил к нему и самую просьбу Коллежскаго Советника Рунича, об освобождении его из под ареста на поручительство, с тем, дабы он предложил означенной Палате, о разрешении просьбы той, по надлежащем с делом соображении.
Ныне Коллежский Советник Рунич прислал ко мне прошение, в коем повторяя те же изъяснения о его невинности, кои изложены им в вышеупомянутой его просьбе, Московской Уголовной Палате предложенной, присовокупляет, что Палата, не уважив его оправданий и не выведя даже оных в определении своем на справку, как бы по закону следовало, а изложив в оном только ход самаго дела, отказывает ему в просьбе его, об освобождении его из под ареста на поручительство: во первых138 // по тому, что произведенною ревизиею отчетам помянутой Коммисии обнаружена разтрата слишком на 900 т. рублей казенных денег, тогда как разтрата сия ни в каком случае к нему относиться не может, ибо он, как и прежде доказывал, быв чужд всех хозяйственных и економических распоряжений, которыя сосредоточивались в одном лице Директора Коммисии Витберга, ограничивался одною токмо обязанностию приводить в исполнение общия постановления, как значит о должности Советника в 8-й статье Высочайшего учреждения Коммисии; во-вторых по той причине, что о содержании его, Рунича, под арестом в собственном доме, последовало особое Высочайшее повеление. Даже Рунич пишет, что при всей бедности его, он всегда был чужд всяких корыстолюбивых покушений, в чем ссылается на всю Москву; а потому Суд для него не страшен и он давно искал онаго по чувству внутреннего убеждения; но продолжительное лишение свободы разстроило душевныя и телесныя его силы и совершенно его убивает. В заключение же просит единственной милости даровать ему свободу.
Между тем Московский Губернский Прокурор, особенному наблюдению коего поручено от меня настоящее дело, представил ныне ко мне копию с состоявшагося в Московской Уголовной Палате по просьбе Коллежскаго Советника Рунича определения, коим Палата сия заключила: поелику Коллежский Советник Рунич, вместе с прочими членами Коммисии сооружения Храма во имя Христа Спасителя и другими лицами, взят под арест по Высочайшему повелению, последовавшему при утверждении заключений особаго Комитета, учрежденнаго для // разсмотрения донесения Генерал Адьютанта Стрекалова, обнаружившаго в вящшей степени неустройства разнаго рода и неправильныя действия некоторых лиц означенной Коммисии, при чем Государь Император Высочайше повелеть изволил: чиновников той Коммисии, оказавшихся виновными в разных упущениях по должности, противозаконных действиях к ущербу казны и в употреблении во зло доверия, им сделаннаго, а в том числе и просителя Рунича, предать законному суждению; дело же в Палате еще не решено, а из всеподданнейшего доклада Г. Министром Императорскаго Двора донесения чиновников Государственнаго Контроля, ревизовавших отчеты показанной Коммисии, видно, что передач и разстрат от незаконных действий обвиняемых лиц, в том числе и Рунича, сделано на 914837 р. 82 ½ коп., то по важности таковой суммы и вообще сущности самаго дела и предметов, выведенных в выписке из журнала Комитета, для разсмотрения донесения Генерал-Адьютанта Стрекалова о делах Коммисии существовавшаго, касательно виновности преданных суду лиц, Палата, за силою Высочайшаго повеления, по коему они содержатся под арестом, без предписания высшаго начальства, освободить Коллежскаго Советника Рунича из под ареста, или отдать на поручительство, не осмеливается.
Видя из сего, что Московская Уголовная Палата главным основанием к отказу Коллежскому Советнику Руничу в просьбе его, об освобождении на поручительство, приняла Высочайшее повеление, по коему // Рунич, вместе с прочими, содержится под арестом, и находя с своей стороны, что сие Высочайшее повеление, в отношении к Руничу, не может служить стеснением за силою сообщенной мне Вашим Превосходительством новой Высочайшей воли, о удовлетворении, буде возможно, вышеизъясненной просьбы его Рунича, я долгом счел о всех вышеизложенных обстоятельствах сообщить Вашему Превосходительству, с тем, не разсудите ли Вы, Милостивый Государь, в разрешение встречаемаго Московскою Уголовную Палатою затрудения в исполнении последней воли Государя Императора, испросить Высочайшее Его Величества повеление, об отдаче Коллежскаго Советника Рунича на поручительство, с обязанием его подпискою, чтобы он, до окончания над ним суда, из Москвы никуда не отлучался.
С совершенным почтением и преданностию имею честь быть
Вашего Превосходительства покорнейший слуга
№ 1598
14 Февраля 1829
Его Пре[восходительст]ву
А.Х. Бенкендорфу
№ 5
Дополнение к докладу от 14 февраля 1829 года управляющего министерством юстиции кн. А.А. Долгорукова Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу
Милостивый Государь,
Александр Христофорович!
В дополнение к отношению моему от 14-го сего Февраля за № 1598-м, по просьбе состоявшаго в должности Советника Коммиссии сооружения в Москве Храма во имя Христа Спасителя Коллежскаго Советника Рунича об освобождении его из под ареста на поручительство, долгом поставляю препроводить при сем к Вашему Превосходительству на соображение сообщенную мне Управляющим Главным Штабом Его Императорскаго Величества всеподданнейшую записку по тому же предмету Генерала Адьютанта Стрекалова, производившаго следствие о злоупотреблениях по упомянутой Коммисии. В записке сей Генерал-Адьютант Стрекалов, по ближайшей ему известности обстоятельств означеннаго дела, ходатайствует об освобождении Рунича, до окончания того дела, от домашняго ареста со взятием установленнаго реверса.
С совершенным почтением и преданностию имею честь быть
Вашего Превосходительства
покорнейший слуга
№ 1791
Поделиться книгой: