Операция «Икс два нуля»

Ура! Кое-что есть любопытное!

Каждый знает, что в пять часов утра из дому уйти легче, чем вечером. Нужно сказать, что ты идешь на рыбалку, и тебя разбудят. Мои папа и мама считают, что рыбная ловля облагораживает человека, так как воспитывает любовь к природе, созерцательность, усидчивость, способность к глубоким размышлениям. Все это, наверное, правильно, но я точно знаю, что любовь к природе рыбная ловля не воспитывает. Окунь так заглатывает крючок, что из него кишки лезут, когда тянешь крючок обратно…

Мы с мамой с вечера поставили будильник на половину пятого, но проснулся я сам. Было четыре часа утра, а уже светло, как днем. И тихо-тихо. Я даже услышал, как на вокзале кричат тепловозы, хотя в нашей квартире никогда раньше не были слышны их голоса. «Пришел!» — сказал один из них. — «Ухожу!» — ответил второй.

«Куда ты идешь, Борька Синицкий! — печально подумал я о себе. — Куда!»

Я лежал на спине вытянувшись. Ноги доставали почти до спинки кровати, и одеяло было уже коротковато. Когда я однажды пожаловался маме на это, она сказала: «Взрослые люди не завертываются в одеяло с головой!» Тогда я почему-то не обратил внимания на ее слова, а вот сегодня подумал, что я уже действительно большеватый парень. Не взрослый, конечно, а большеватый.

«Большой ты уже, Борька, большой! — подумал я. — Вот лежишь себе на кровати, а потом поднимешься и пойдешь искать жуликов!» И я поднялся, и выключил будильник, и подумал еще о том, что первый раз в жизни так рано проснулся сам: утром меня раньше надо было будить с пушками. Потом я напился горячего кофе из термоса, съел холодную котлету, бутерброд с сыром и вышел на лестницу. Когда я закрыл дверь, то услышал голоса папы и мамы. Они, наверное, удивлялись тому, что будильник не звенел, а я встал сам. На улице было сыровато, прохладно, но солнце светило ярко.

— Американец точный, как часы! — засмеялся Валерка-Арифметик. — Здорово, Борька!

Они, оказывается, все трое уже ждали меня у подъезда. И мне вдруг стало очень весело. Наверное, потому, что горело яркое солнце, что ребята были чистенькие, умытые, свежие, как белье после стирки. И даже пахло от них, как от белья, — солнцем и воздухом. Может быть, и от меня так же хорошо пахло.

Минут через десять мы сидели в кустах возле тропинки, которая вела от дома Леньки Пискунова. Он всегда ходил на рыбалку по этой тропинке. Мы сидели тихо, и я слушал птиц.

Самым веселым оказался дрозд, который выделывал бог знает что! Он дразнился. Он дразнил ту синицу, что лениво сидела на ветке. Дрянная была синица, малохольная, и он правильно ее передразнивал, но она — хоть бы хны Я терпел-терпел, да и показал синице кулак; она искоса посмотрела, подумала немножко и улетела; мало ли что может быть в моем кулаке.

— Справедливо! — шепнул мне Валерка-Арифметик. Расселась, как барыня, и важничает. Толстуха!

— Молчать! — зашипел на нас Илюшка Матафонов.

Я засмеялся про себя. Мне просто не верилось, что по извилистой тропинке может пройти какой-то жулик Ленька Пискунов. Такими веселыми были птицы, таким синим и ярким утро, что не верилось в Леньку Пискунова — и в то, что он обворовал ларек, и в то, что он жулик, и в то, что вообще он есть где-то. «Сочинит же!» — подумал я об Илюшке Матафонове и опять про себя засмеялся.

Потом я стал думать про то, почему в наше Забайкалье не прилетают скворцы. В Томск, где живет моя тетка, они прилетают, а в Забайкалье нет, хотя у нас и лето жарче, и солнца больше, и вообще веселее. Я однажды был в гостях у тетки мне очень даже понравились скворцы. Там один скворец был такой чудик, что я его за пять минут научил свистеть.

Я совсем забыл про Леньку Пискунова, но Валерка-Арифметик вдруг тихо ойкнул и схватил меня за голую ногу холодными пальцами. Тут я сразу все вспомнил и стал смотреть на извилистую тропинку.

Ленька Пискунов шел не один: с ним были трое дружков. Тот, что пониже и потолще, назывался Женька, а другой медленный, как пароход — Васька. Третий же совсем недавно стал приходить к Леньке. У него были здоровенные плечи и круглое, как помидор, лицо.

Мы не дышали, когда Ленька с дружками проходили мимо нас. Их хорошо было видно, а слышно еще лучше, и мы так и замерли, когда Ленька Пискунов сказал:

— После обеда пойдем посмотрим, что Илюшка Матафонов со своими гадами делает.

— Они, корешок, притихли! — сказал тот, третий, которого мы мало знали.

Потом уже не было слышно, что они говорили, но зато я услышал какое-то шебаршанье и удар. Я быстро обернулся и увидел, что Илюшка Матафонов лежит на Генке Вдовине, зажимая ему рот рукой, а Генка сучит своими длинными ногами, как комар, если попадет в паутину. Валерка-Арифметик тоже придерживал Генку Вдовина и смотрел на него злыми глазами. Они держали его минут пять, до тех пор, пока шаги Леньки Пискунова и его дружков совсем не затихли. Потом Илюшка с Валеркой отпустили Генку, и Илюшка сказал:

— Смотрите, люди добрые, этот Генка Вдовин хотел сорвать операцию «Икс два нуля!» Судить его! Судить страшным судом!

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик!

— У меня терпежу нет! — прошептал Генка Вдовин. — Я не могу видеть этого Леньку Пискунова! Я ему пиджак хочу изорвать в клочья!

— Он хотел броситься на Леньку Пискунова, — объяснил Арифметик. — Задрожал и хотел броситься…

— Мы потом обсудим твой гнусный поступок, — заявил Илюшка, — а теперь пошли по следам преступников!

Идти за преступниками по лесу было легче, чем по городу. Там можно прятаться только за углом, а здесь любой кустик годится. Одно плохо — было еще рано и со всех кустов на нас текла прохладная душистая вода, так что мы стали мокрые и тяжелые от сырой одежды.

Сначала Ленька с дружками шли по узкой извилистой тропинке, и мы все ждали, когда они свернут в сторону, но они все шли да шли, так что тропинка стала казаться бесконечной, хотя я-то хорошо знал, где тропинка кончается: на берегу Читинки. Я уже подумал, что у Леньки Пискунова там и спрятаны удочки, но тут наткнулся на спину Генки Вдовина, который остановился как вкопанный.

— Свернули! — шепотом обрадовался он.

Ленька с дружками свернули в сторону Серебряной Пади, в настоящий лес, такой, как на картинке, где балуются медвежата. Тут и тропинок-то было мало, а только коряга на коряге.

— Тише! Не хрусти ветками! — предупредил Илюшка Матафонов. — Шагай по-следопытски!

Он правильно это говорил: по сосновому лесу идти скрытно труднее, чем по лиственному, так как здесь все сухое да ломкое. Наступишь на маленькую веточку, а она так треснет, словно из нагана выстрелили. А еще хуже сучки, что на самих деревьях: зазеваешься — и нет у тебя глаза. Но самое плохое вот что: в сосновом бору человека видно далеко. Листьев-то на деревьях нет. У человека, который хочет незаметно идти за жуликами, одно спасение — перебегать от дерева к дереву, прыгать, как белка, от ствола к стволу.

Мы прыгали от ствола к стволу, наверное, с полкилометра. Особенно интересно прыгал Валерка-Арифметик. Он словно задачу решал: все выбирал, как покороче прыгать от дерева к дереву, и в конце-то концов обогнал даже Илюшку Матафонова. Что касается Генки Вдовина, то он презирал прыганье от дерева к дереву. Лицо у него было недовольное и такое брезгливое, точно Генка мокрицу проглотил. Я же прыгал с удовольствием: интересно, когда ты видишь Леньку Пискунова, а он тебя нет. Потому я прыгал, как заводная игрушка.

И вдруг Ленька Пискунов с дружками исчезли. Просто чудо случилось: вот они были, а вот их нет, словно сквозь землю провалились.

— Ого! — сказал я. — Ого-го!

— Замрите! — приказал Илюшка Матафонов.

Мы замерли и стали изучать то место, где Ленька и его дружки провалились сквозь землю. Место было как место: маленький холмик, две лиственницы и здоровенная сосна. А больше ничего.

— Черт возьми! — прошептал я. — Любопытно, как интересно!

— Не бормочи! — зло зашипел на меня Генка Вдовин. — Тут драться не дают, а ты еще бормочешь…

Просто смешно глядеть на Генку, когда он из себя выходит. Все не может забыть, что Ленька Пискунов порвал ему пиджак.

— Замрите! — опять сказал Илюшка Матафонов. — Ложитесь! Отступайте!

Ленька Пискунов с дружками появились снова, как из-под земли, и пошли в нашу сторону. Теперь они шли на нас, и солнце светило сбоку, так что они могли видеть нас так же хорошо, как мы их… Ну, нам ничего не оставалось делать, как расползаться в разные стороны. Я, как рак, пополз сначала задом, потом догадался повернуться головой вперед, прополз много метров и очутился в маленьком овражке. Дно овражка было мягкое от упавших иголок. Потом ко мне сверху свалился Генка Вдовин, а Илюшка с Арифметиком залегли чуть левее — тоже в небольшом овражке.

Когда Ленька с дружками прошли мимо и скрылись, Илюшка Матафонов вскочил.

— У них там землянка! — заорал он, прыгая от радости. — У них землянка!

— Они без удочек! — сказал Валерка-Арифметик. — Значит, не рыбу ловят!

— Айда к землянке! — прыгал Илюшка Матафонов. — Нам главное — землянку раскопать!

Мы находим улики, но…

Я нисколько не удивился, что у Лельки с дружками была землянка: в прошлом году мы сами имели землянку недалеко от Читинки. Это была неплохая землянка. Стены и потолок мы обили фанерой, на полу лежали мягкие березовые листья, а у входа вкопан в землю столик. На нем можно было обедать.

— Вот она! — обрадовался Илюшка Матафонов.

Веселые, мы посмотрели друг на друга и вдруг сразу поняли, чего нам не хватает. Нам не хватало карманного фонаря. Мы ведь не знали, что найдем землянку, и никто не взял карманный фонарь.

— А спички? — спросил Илюшка. — У кого есть спички?

Ни у Валерки-Арифметика, ни у меня спичек, конечно, не было. Не было их, наверное, и у Генки Вдовина, но я так, на всякий случай, все же поглядел на него. Потом на него стали смотреть Илюшка Матафонов и Валерка-Арифметик.

— У тебя нет спичек, Генка? — спросил Илюшка. — Может быть, случайно.

— Ни холеры у меня нет! — сказал Генка. — Что я курю, что ли. Ленька Пискунов курит, сволочь!

Ох, как здорово нам не хватало спичек или карманного фонаря. Я заглянул в дыру, что вела в землянку, и поежился: страшно туда лезть без огня. Кто знает, что нагородил там этот Ленька Пискунов. А вдруг самострел, а вдруг капкан, а вдруг что-нибудь там взорвется, вроде мины. Когда имеешь дело с таким жуликом, как Ленька Пискунов, так ухо надо держать востро.

— Ну ладно, была не была! — сказал наконец Илюшка Матафонов. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

Он подошел к дыре, встал на колени и махнул нам рукой: дескать, если что — не поминайте лихом. Глаза у него были большие и круглые, так как он смотрел в темноту.

— Есть у меня спички! — вдруг сказал Генка Вдовин. — В кармане завалялись! Целая коробка!

— Давай их сюда! — совсем спокойно ответил Илюшка. — Дурак стоеросовый! Будто мы не знаем, что ты втихаря покуриваешь. Кури, кури себе на здоровье! Может, подохнешь. Дурак стоеросовый!

— Нужно говорить дура стоеросовая! — поправил его Валерка-Арифметик. — А вообще ты справедливо говоришь, Илюшка! Каждый взрослый человек, который курит, всегда жалуется: «Эх, не могу бросить! Черт меня попутал привыкать!»

— Зато с папиросой думать лучше! — сказал я. — Мой папа диссертацию на одних папиросах написал… Впрочем, мама говорит, что у него нет воли!

Пока мы говорили о папиросах, мы просто забыли про то, что надо лезть в землянку. Уж очень интересный разговор был про папиросы! Я, скажу прямо, тоже однажды попробовал затянуться окурком папиросы, который папа оставил в пепельнице. Противно и голова закружилась, но я был доволен, что все-таки не струсил курнуть. Противно, а вот все-таки…

— Я никогда не буду курить! — сказал Илюшка Матафонов. — Батька так по утрам от табака кашляет, что говорит: «Будь он проклят!» Мама смотрит на него и чуть не плачет. Ты, говорит, себя губишь!

— Ладно, ладно! — сказал Генка. — Я что, все время курю? Я уж дней десять папиросу в рот не брал! Сам дура стоеросовая!

— А землянка-то! — сказал Валерка-Арифметик. — Чего это мы в землянку не лезем!

— Нам торопиться некуда! — ответил Илюшка, но покраснел. Ему, наверное, стало стыдно, что из-за каких-то папирос мы немного забыли про землянку. — Я полез!

Ну тут я понял, что Илюшке Матафонову тоже не шибко-то весело лезть в землянку. Он, может, потому так долго и говорил про папиросы, что страшновато было. Я подбежал к Илюшке, сел возле него и заглянул в дыру. Генка с Валеркой-Арифметиком подбежали тоже.

— Я полез, робя! — опять сказал Илюшка. — Была не была!

Врать нечего: я не дышал, когда Илюшка залез головой в дыру, потом продвинулся до пояса, потом перестал двигаться — наверное, зажигал спичку, — а потом вдруг сразу весь исчез в землянке. Когда мне не хватило воздуха, то я отвернулся в сторону и стал тяжело дышать.

— Бум-лум-кум! — раздалось из землянки. — Ого-го!

Илюшка выглянул из дыры и заорал во всю мочь:

— Давай лезь сюда! Тут на пятерых места хватит. Ужас, что делается!

Мы моментально оказались в землянке. Никакой темноты здесь не было, так как ярко горела маленькая электрическая лампочка.

— Это от аккумулятора, — объяснил Илюшка. — Я увидел и соединил… Вот это да!

Мы стояли в землянке во весь рост, пол под ногами был деревянный, потолок из шифера, а возле стены стоял столик и две красные табуретки. Вот это была землянка так землянка! Я просто с завистью смотрел — нам бы такую.

— Аккумулятор от машины ЗИС триста пятьдесят, — сказал Валерка-Арифметик. — Будь здоров, какой сильный аккумулятор!

— Отец Леньки Пискунова вон какой дом себе отгрохал, — сказал Генка Вдовин, — а сам Ленька вон какую землянку отсобачил! Кулак чертов!

— Здесь все ворованное! — сказал Илюшка. — Шифер ворованный, табуретки — ворованные, доски для пола — ворованные, аккумулятор — ворованный… Тут, наверное, еще много ворованного. А ну, давай искать.

Искали мы недолго. Сразу же оказалось, что одна доска на полу поднимается и под ней выкопана яма. Илюшка Матафонов запустил руку в нее и вытащил какую-то железину.

— Рессора от «волги»! — сказал Валерка-Арифметик.

— Ворованное! — сказал Илюшка и вытащил бумажку, в которую были завернуты две блестящие железки с резиной.

— Дворники от «москвича»! — обрадовался Валерка. — Чем окна кабины чистят…

— Ворованное! — сказал Илюшка. — Это они от машин отвинчивают.

Он все доставал и доставал, и на полу выросла целая горка деталей. Валерка-Арифметик говорил, как они называются: две фары от «москвича», фигурка оленя от «волги», ручки от дверей «москвича» и «волги», тарелочки, что надеваются на колеса.

Много, в общем, было ворованного — у Валерки-Арифметика даже глаза блестели, когда Илюшка Матафонов все вынимал да вынимал. Ну, а когда вынимать уже было нечего, Илюшка достал из кармана карандаш, клеенчатую тетрадь и с важным видом стал переписывать вынутое из ямы. Валерка-Арифметик говорил, как называется деталь, а Илюшка записывал и лизал кончик химического карандаша языком, так что язык стал синий.

— Хорошо развивается операция «Икс два нуля!» — сказал Илюшка, когда все детали были записаны. — Приступаем к поискам улик по ограблению ларька!

Мы начали опять обыскивать землянку и нашли улики. Под столом, оказывается, была еще одна яма и, хотите верьте, хотите — нет, Илюшка Матафонов вытащил из нее сразу две бутылки водки. Бутылки были такие длинные, светленькие и написано на них было «Столичная». Потом он вытащил кусок твердого сыра и круг заплесневевшей колбасы. Ящиков от конфет мы не нашли, зато самих конфет было много, наверное, килограмма три — дорогих, обернутых в яркие бумажки. Илюшка все это сложил на стол и опять открыл клеенчатую тетрадь. Он все переписал и радостно заулыбался:

— Хорошо развивается операция «Икс два нуля!»

Мы молчали. Да, операция «Икс два нуля» развивалась так хорошо, что у меня по спине бегали мурашки. Светит маленькая электрическая лампочка, лежат на полу железяки, на столе — водка, конфеты, и стоит такая тишина, как на похоронах.

Лица у нас бледные.

— Да! — сказал я. — Это уже не шутки! Тут дело тюрьмой пахнет…

— А как же! — засмеялся Илюшка Матафонов. — Это вам не в игру играть, а дело делать! А ну, давай теперь осмотрим прилегающую территорию!

— А что будем делать с этим? — спросил Валерка-Арифметик, показывая на стол и на пол. — С вещественными доказательствами?

— Обратно сложим! — сказал Илюшка. — Да смотри, робя, чтоб ни одной конфеты не пропало… Мы ворованное не едим!

— Ворованное мы не едим! — согласился я.

— На кой черт оно нам, ворованное! — сказал Генка Вдовин.

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Подумаешь, конфет мы не видали!

Мы сложили все обратно в ямы и полезли из землянки, чтобы осмотреть прилегающую территорию. На улице мне стало так хорошо, что захотелось петь. Показалось, что ее вовсе и не было, этой проклятой землянки, а когда мы закрыли дыру тряпкой с нашитыми на нее листьями и травой, то землянки и в самом деле не стало видно. Просто маленький бугорок, а над ним сосна, а над сосной небо — высокое и синее. И солнце было яркое, теплое.

— Осматриваем прилегающую территорию! — скомандовал Илюшка Матафонов. — Ищем следы костра и прочее…

Мы нашли следы костра и прочее. Костер был не очень большой, и когда мы разрыли пепел, то нашли обгорелые железки от ящика с конфетами. Из прочего мы нашли также пластмассовую пуговицу и два окурка папирос «Беломорканал». Кончики окурков были изжеваны, и на одном виднелся след острого зуба — может быть, Ленькиного, а может быть, кого-нибудь из его дружков. Вокруг землянки были следы босых ног, а чуть поодаль мы увидели такое, что испугались…