А.П.Чехов: Pro et contra

Установление репутаций действительно — важное (но не единственное) дело критики. Приметой классики становятся вершинность (выше нет никого — только рядом) и бесконеч­ная валентность (число разнообразных связей, которое обна­руживают у писателя с его современниками, предшественни­ками и потомками; чем таких связей больше, тем выше место писателя в литературной иерархии).

В «случае Чехова» перед нами очередной парадокс: посто­янные колебания в оценке новых повестей, рассказов, пьес — и уверенный рост общей литературной репутации.

Чехов был признан в середине восьмидесятых годов даже обличителями его безыдейности. С этого времени начинаются поиски его места в эстетической иерархии и создание поля ва­лентностей.

«Настоящий талант, — талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья» (П 1, 428), — увидел в авторе осколочных текстов уже Григорович (1886). С разными эпитетами определение варьировалось в рецензиях на сборник «В сумерках» (1887): несомненный талант (Флеров), талантли­вый человек, талант его своеобразен и симпатичен (Михайлов­ский), свежий художественный талант, крупный талант (Бу­ренин), симпатичный талант (анонимная рецензия в «Русской мысли»), его талант не подлежит, в наших глазах, никакому сомнению (Арсеньев)[17].

«Степь» (1888) резко повысила место Чехова в литератур­ной иерархии, прежде всего в глазах читателей-профессиона­лов, даже очень далеких от него в собственном творчестве. «Это вещь захватывающая, и я предсказываю Вам большую будущность» (А. Н. Плещеев — Чехову, 8 февраля 1888 г.)[18] — «Я сегодня был у Салтыкова. Он редко кого хвалит из новых писателей. Но о "Степи" Чехова сказал, что "это прекрасно" и видит в нем действительный талант» (А. Н. Плещеев — А. А. Плещееву, 6 апреля 1888 г.)[19]. — «Я пришел сообщить тебе замечательную новость. новость вот какая: в России по­явился новый первоклассный писатель» (В. Гаршин в переда­че В. Фаусека, оценка, многократно подтвержденная и други­ми мемуаристами) [20].

Одновременно начались и поиски литературного контекста.

Первый — буренинский — ход был привычным: приравни­вание нового таланта к западным образцам. «В доброе старое время у нас любили титуловать отечественных писателей «рус­ский Вольтером», «русским Гофманом», «русским Вальтер Скоттом» и т. д. Если бы теперь не вывелась эта старая мода, то г-на Чехова смело можно было бы окрестить русским Брет Гардтом» [21].

Место американского новеллиста в русском культурном со­знании было, однако, не очень определенно. Кто он? Кто-то вроде Гаршина? Лескова? Салтыкова-Щедрина? Поэтому не­сколькими строчками выше Буренин вспоминает и о русском литературном раскладе: «.найдется несколько и таких между его очерками, которые без всякого преувеличения могут стать наряду с лучшими рассказами "Записок охотника"».

Кигн (1891) в связи с «Холодной кровью» потревожит уже тень Гоголя («Зло, отлившееся в форму идиллии, — это пахнет уже не простым обличением, а "Мертвыми душами" и "Реви­зором"»), а при разговоре о поэтике внутреннего и внешнего изображения добавит к нему Толстого, в очень лестном для Чехова контексте. «Когда явился Толстой, повторилось то, что было непосредственно после Гоголя, и теперешние молодые беллетристы находятся в плену у Толстого. Писатель, который теперь сделает попытку освободиться от этого нового плена, станет предвестником новой, быть может, очень отдаленной яэпохи в русской литературе, и таким предвестником явился г-н Чехов.

Г-н Чехов не подражатель. Вчитываясь в его произведения и присматриваясь к его манере, убеждаешься, что для него тол­стовский плен кончился. Несмотря на то, что он обнаруживает большую силу в изображении чужой души, он не ограничива­ется исключительно психологическим анализом. Кроме души он занят внешними проявлениями жизни своих героев. Он охотно подмечает их наружность, он схватывает язык действу­ющего лица, он решительней чистых психологов определяет действия и поступки героя. Это соединение психологической и внешней манеры и составляет, по-моему, оригинальность и прелесть молодого автора. Нечего и говорить, что это соедине­ние не надуманное, а составляет органическое свойство его та­ланта. Развилось оно, конечно, на почве произведений Гоголя, Толстого и промежуточных талантов, но развилось в нечто живое и оригинальное, имеющее все задатки для дальнейшего развития и усовершенствования. Освободиться от подавляю­щего влияния писателя такой силы, как Толстой, — уже это одно служит достаточным свидетельством о незаурядном та­ланте, о выдающейся способности жить по-своему, идти по своей дороге». (Вот и говори после таких пророчеств-догадок о «двадцати годах непонимания» и близорукости!)

Волынский (1893) в связи с «Палатой № 6» вспомнит высо­ко котировавшегося тогда Гаршина («Это страницы, написан­ные виртуозно, с таким совершенством беллетристической техники, художественной пластики, с такими проблесками психологического анализа, какие среди наших молодых писа­телей можно было встретить только у покойного Гаршина»), а в героине «Рассказа неизвестного человека» увидит «плохое подражание тургеневским женщинам».

В 1895 году С. Андреевский остро сформулирует общее мне­ние: в Чехове видят «общепризнанного принца наших круп­ных писателей» (ТК 264).

Путь от безвестного автора, литературного поденщика, до писателя-наследника в литературном королевстве Чехов про­шел за пятнадцать лет.

В начале века место Чехова вблизи Льва Толстого (Булга­ков, Неведомский), параллели с Достоевским (Булгаков, Ни­китин), Гоголем (Ляцкий), Тургеневым и Гончаровым (Ша- пир) становятся привычными, само собой разумеющимися. Число валентностей увеличивается, включая по разным пово­дам (иногда — вполне частным) как напрашивающиеся, так и весьма экзотические имена: Левитов (Гольцев), Чермный (Краснов), Короленко, Мамин-Сибиряк, Дмитриева (Ляцкий), Лейкин (Неведомский), Горький, Андреев (Белый и др.).

В 1901 году, еще при жизни Чехова, когда-то писавший о его «изъянах творчества» П. Перцов развернет метафору Анд­реевского, сделает из нее напрашивающиеся выводы: «"На­следный принц литературных королей", как его давно уже удачно прозвал С. А. Андреевский, — Чехов, несомненно, яв­ляется художественным фокусом нашей литературы, т. е. со­бирательным центром современных наших настроений. Пусть этот дофин уступает в диаметре своего горизонта двум послед­ним великим королям — Льву Толстому и Достоевскому: пусть можно и должно надеяться, что он не останется на престоле "последним в династии", ибо, как справедливо утверждал го­голевский Поприщин: "На престоле должен быть король". Но это имя имеет полное право стоять рядом с именами Тургенева и Гончарова (нужно же, наконец, когда-нибудь иметь храб­рость это выговорить). И хотя современникам свойственно уменьшать современное (историческая перспектива обратна физической), но мы уже и теперь видим, что нет у нас Чехова, кроме Чехова. Охотники до Максима Горького ценят в нем качества, не имеющие отношения к искусству» (ТК 223).

Сразу после чеховской смерти поднявший «старый вопрос по поводу нового таланта» Мережковский спокойно и веско назовет имя, выше которого в русской литературе нет ничего. «Чехов — законный наследник великой русской литературы. Если он получил не все наследство, а только часть, то в этой части сумел отделить золото от посторонних примесей, и ве­лик или мал оставшийся слиток, но золото в нем такой чисто­ты, как ни у одного из прежних, быть может, более великих писателей, кроме Пушкина.

Отличительное свойство русской поэзии — простоту, есте­ственность, отсутствие всякого условного пафоса и напряже­ния, то, что Гоголь называл «беспорывностью русской приро­ды», Чехов довел до последних возможных пределов, так что идти дальше некуда. Тут последний великий художник рус­ского слова сходится с первым, конец русской литературы — с началом, Чехов — с Пушкиным».

Параллели захватывают и смежные области искусства: Ре­пин (Краснов), Чайковский (Булгаков), Левитан (Айхенвальд, Никитин). Потом эта цепочка откликнется у Пастернака: «Осенние сумерки Чехова, Чайковского и Левитана».

Среди западных писателей чаще всего встречался, конечно, Мопассан (Краснов, Шестов, Никитин, Шапир, Неведомский). Кроме него, упоминались Киплинг (Краснов), Ибсен, Свифт, Вольтер (Неведомский), Марк Твен (Джонсон), Байрон (Булга­ков), Флобер, Шницлер (Шапир), Гауптман (Неведомский), Метерлинк (Белый). Неожиданно частотным оказалось в ста­тьях имя Ницше (Андреевич, Ляцкий, Булгаков, Айхенвальд, Воровский и др.).

Темы «Чехов и французская литература», «Чехов и новая драма», «Чехов и поэтика новеллы» и многие другие уже таи­лись в этих пунктирных сопоставлениях современников.

К июлю четырнадцатого года (десятилетие со дня смерти писателя) чеховиана становится практически необозримой, включая новые статьи и сборники, некрологическую литерату­ру, мемуары, переводную критику, разнообразные явления литературного быта[22].

Оценочная стрелка все еще колебалась. Чехов по-прежнему оставался живым, современным явлением. Еще можно было уличать его в незнании и унижении России, обнаруживать в его творчестве сплошную ложь, видеть в нем эпигона реализ­ма, но уже было можно спокойно и бестрепетно рассуждать о нем как мировом поэте.

В августе четырнадцатого время Чехова кончилось, обо­рвался, как лопнувшая струна, затянувшийся, в сравнении с календарным, девятнадцатый век. В «Настоящем Двадцатом Веке» на какое-то время стало не до литературных споров и не до самой литературы.

Когда, уже в двадцатые годы, снова вспомнили о Чехове, изменилось все: мир, страна, люди, вопросы, ответы, методы, кажется, даже сами чеховские тексты. Новые за и против ото­двинули в историю прежние pro et contra.

Когда это столетие подошло к концу, обнаружилось, что век без Чехова тоже можно назвать чеховским веком.

К. К. АРСЕНЬЕВ

Беллетристы последнего времени

А. П. Чехов. — К. С. Баранцевич. — Ив. Щеглов <отрыво:>

В наше время едва ли найдется такой читатель — тем менее такой критик, — который стал бы измерять достоинство про­изведения его длиною. Никто не сомневается в том, что ста­ринное французское изречение: «un sonnet sans defaut vaut seul un long poeme» 1 — вполне применимо и к прозе, что са­мый небольшой набросок может иметь высокую художествен­ную ценность. Альфонс Доде прославился как автор «^ntes du Lundi» 2, не написав еще ни одного романа; известность Мо­пассана основывается преимущественно на его мелких расска­зах. Привычке не считать, а взвешивать строки у нас, рус­ских, должны были положить начало уже повести Белкина. Не в объеме рассказов г-на Чехова нужно искать, следователь­но, разгадку тому, что о них мало говорили наши журналы и газеты; еще меньше это зависит от места первоначального их напечатания. Появляясь в газете, читаемой или просматривае­мой второпях, случайный, отдельный очерк рискует, иногда, остаться мало замеченным или недостаточно оцененным; но для целого ряда очерков, сколько-нибудь талантливых, этот риск весьма невелик, особенно если газета принадлежит к чис­лу больших и распространенных. Он исчезает совершенно, как только очерки соединяются в книгу, для читателей которой со­вершенно безразлично ее происхождение. Напрасно было бы также связывать невнимание к г-ну Чехову с нерасположением к тем органам печати, в которых он обыкновенно помещает свои рассказы. Эта связь могла бы существовать разве в таком случае, если бы написанное г-ном Чеховым отличалось специфическим характером, свойственным известной прессе, если бы оно носило на себе следы соседства с нравственной рас­пущенностью, с полемическими приемами низшего сорта; но мы увидим, что ни в чем подобном г-на Чехова упрекнуть нельзя. Малочисленность и краткость отзывов, доставшихся до сих пор на его долю, объясняется, как нам кажется, гораздо проще. Критический отдел наших периодических изданий дав­но уже не претендует на полноту, давно уже представляет про­белы, наполняемые более или менее случайно, по прошествии более или менее значительных промежутков времени. Серьез­ным пробелом при том можно было бы считать только молча­ние критики о втором сборнике г-на Чехова («В сумерки»)3, вышедшем в свет весьма недавно. Мы никак не можем согла­ситься ни с теми, кто отрицает развитие дарования г-на Чехова и готов видеть в последних его произведениях «начало конца», ни с теми, кто одинаково восхищается всем вышедшим из-под его пера. Первый сборник г-на Чехова — «Пестрые расска­зы»4 — стоит, в наших глазах, несравненно ниже второго. Мы коснемся его лишь настолько, насколько это нужно, чтобы осветить шаг вперед, сделанный писателем.

Небольшим рассказам, особенно когда они пишутся на срок и в виду заранее определенной, тесной рамки, часто угрожает превращение в «анекдот», т. е. в нечто совершенно чуждое ис­кусству. Задача анекдота исчерпывается пересказом курьезно­го или забавного факта, сочиненного или списанного с натуры; цель его кажется достигнутой, если читателей удалось насме­шить или занять, хотя бы самыми первобытными, даже грубы­ми средствами. Из-за «происшествия» в анекдоте почти не видно действующих лиц; речь идет не о том, чтобы нарисовать картину или изобразить душевное настроение, а исключитель­но о том, чтобы подобрать занимательную комбинацию обстоя­тельств. Как бы ловко ни были переданы анекдоты и сколько бы их ни было нагромождено один на другой, они неминуемо и заслуженно осуждены на забвение, разве если очень уж велика известность лица, к которому они относятся. В «Пестрых рас­сказах» г-на Чехова преобладает именно элемент анекдотиче­ский; значительно большая их часть могла бы остаться похо­роненной в летучих газетных листках, без всякой потери для русской литературы и для самого автора. Легковесный, рас­считывающий только на минутное любопытство, анекдот мало заботится о естественности, о вероятности; его пикантность коренится, сплошь и рядом, именно в его несообразности. Не слишком-то правдоподобно, например, чтобы двум учителям прогимназии пришла в одно и то же время мысль украсить свою грудь не принадлежащим ей орденом и с этим украшени­ем отправиться на званый обед; но положение обоих самозван­цев, неожиданно очутившихся друг против друга, может выз­вать улыбку — и г-н Чехов пишет рассказ «Орден». Еще менее правдоподобно, чтобы чиновники какого-нибудь присутствен­ного места условились называть карточных королей, тузов и дам именами высших должностных лиц города и их супруг, чтобы игроков застиг врасплох их главный начальник, и что­бы, увлекшись остроумной выдумкой, он тут же сел играть с изобретателями и провел с ними за картами целую ночь; но je toller, desto lieber5 — и г-н Чехов пишет рассказ «Новинка»6. Совершенно невозможно, чтобы на эстраде клуба, даже самого наипровинциальнейшего, была произнесена речь «о вреде та­бака», влагаемая г-ном Чеховым в уста Маркела Иваныча Ню- хина; но невозможное бывает иногда смешным — и ради смеш­ного г-н Чехов не отступает перед невозможным. Понятно, что комизм получается в таких случаях очень невысокий. Еще ниже он опускается тогда, когда к невероятности присоединя­ется скабрезность, как, например, в рассказе «Дочь Альбиона». Спешим прибавить, что этим последним недостатком г-н Чехов грешит очень редко.

На одном уровне с анекдотами, напоминающими поговорку «не любо, не слушай», стоят другие, в содержании которых нет ничего неправдоподобного, но слишком много заурядного. Са­нитарная комиссия, конфискующая гнилые яблоки и потом за­кусывающая ими («Надлежащие меры»); рыба, забившаяся под корягу и вытаскиваемая оттуда сначала плотниками, по­том пастухом, потом самим барином («Налим»); фельдшер, без­успешно старающийся вырвать зуб у дьячка («Хирургия»); помещик, едущий на выборы и поворачивающий назад, вслед­ствие встречи с зайцем («Не судьба»); черезчур веселые при­сяжные заседатели, попадающие по ошибке в чужую дачу («Заблудшие»), — все это, пожалуй, забавно, но забавно на ма­нер послеобеденных россказней, потешающих маловзыскатель­ную и смешливо настроенную публику. Мы встречаемся здесь и с такими фамилиями, как Ахинеев, Мзда, Трамблян, Паде- куа (последними двумя именуются, как и следовало ожидать, учителя французского языка), и с Пятисобачьим переулком, и с селом Блины-Съедены; на помощь ослабевающему остроумию призываются «смешные словечки», смешные сопоставления слов. От времени до времени автор старается уже не позаба­вить, а тронуть или потрясти читателей, но это ему редко уда­ется, потому что склад рассказа все-таки остается, большею частью, анекдотический. Разница заключается в том, что вмес­то «происшествия» смехотворного берется «происшествие» страшное — например, зимняя буря на море, лодка, погибаю­щая среди льдин, дурачок, ищущий в смерти избавления от мучительной боли («В рождественскую ночь»). Жена, рассчи­тывавшая на гибель нелюбимого мужа, внезапно видит его пе­ред собою. У нее вырывается пронзительный вопль, в котором «слышалось все: и замужество поневоле, и непреоборимая ан­типатия к мужу, и тоска одиночества, и, наконец, рухнувшая надежда на свободное вдовство». Автор, очевидно, усиливается быть патетичным, но результатом его усилий явилось только нечто вроде пародии на крик Тамары в лермонтовском «Демо­не» 7. Мелодрама заканчивается, как и быть надлежит, катаст­рофой и метаморфозой; постылый муж добровольно идет на смерть, а в сердце жены, пораженной его великодушием, нена­висть внезапно уступает место любви. В «Вербе», в «Горе», в «Старости» меньше претензий, но психология автора остается до крайности элементарной, и рассказ соприкасается, по вре­менам, с дневником происшествий.

Есть, однако, и в первой книге г-на Чехова страницы совер­шенно другого рода. Над обычным уровнем стоят уже те рас­сказы, в которых анекдот переплетается с картинкой нравов, и действующие лица перестают быть только марионетками, гримасничающими и кривляющимися на потеху нетребова­тельных зрителей. Таково, например, изображение мирного уголка, встревоженного вестью о скором прибытии важной особы и готовящегося пленить ее стройным церковным пением («Певчие»). Особа приезжает, и выражает желание, чтобы обедня, ради скорости, была отслужена без певчих. Противо­положность между предшествующей суетой и последующим разочарованием производит истинно комическое впечатление, достигаемое без всяких усилий со стороны автора. Очень не­дурны также рассказы: «У предводителя»8, «Оба лучше», «Пе­ресолил», «Комик»; и здесь источник комизма заключается в контрасте, не притянутом за волосы, но вполне естественном и жизненном. Хорошо удаются автору и очерки детской пси­хологии («Кухарка женится», «Детвора»), но всего выше под­нимается он тогда, когда рисует душевное состояние, когда средоточием рассказа служит не «происшествие», а момент — комический или трагический, это все равно — из внутренней жизни человека. В «Сонной одури», например, мы точно видим собственными глазами залу судебных заседаний, над которой царит безнадежная, непроходимая скука — и для нас понятны смутные образы, навеваемые ею на дремлющего адвоката. В «Злоумышленнике» чрезвычайно живо обрисован крестьянин, сделавшийся преступником, сам того не зная и не понимая. В «Тоске» трогательна фигура извозчика, удрученно­го горем и напрасно ищущего, кому бы его поведать.

Во втором сборнике г-н Чехов уже почти не сходит с той до­роги, на которую он вступил в лучших из числа «Пестрых рас­сказов». Совершенно свободными от анекдотического элемента «Сумерки» назвать нельзя, но он выступает на сцену сравни­тельно редко и в форме более изящной и тонкой. Так, напри­мер, в основании «Недоброго дела» бесспорно лежит анекдот, но он вставлен в красивую оправу непроглядно-темной ночи, и центром тяжести его служит не столько «происшествие» — ловкий обман, жертвой которого сделался кладбищенский сторож, — сколько мрачный юмор, звучащий в речах обман­щика. В «Пустом случае» из-за охотничьего приключения вы­глядывают довольно рельефно очерченные фигуры захудалого князька и женщины, безнадежно в него влюбленной. В «Вра­гах» необычайное стечение обстоятельств — у одного из дей­ствующих лиц умирает единственный сын, другого в то же са­мое время бросает жена — не вполне заслоняет собою контраст между двумя противоположными натурами, между представи­телями двух общественных групп, скрытая неприязнь которых всегда готова вспыхнуть и вырваться наружу. Необычайно так­же «происшествие», о котором повествует очерк «В суде»; кон­войный солдат оказывается сыном подсудимого, и последний внезапно обращается к нему как к свидетелю, могущему разъяснить один из спорных пунктов дела. Достоинству очерка это, однако, не вредит нисколько, потому что автор сумел со­средоточить внимание читателей не на неожиданном эффекте, а на картине судебного разбирательства — на сонном, вялом рав­нодушии, среди которого решается судьба человека. Кому до­рог наш новый суд, тот почувствует, быть может, невольное раздражение против автора, выставляющего его в таком пе­чальном виде; но стоит только спросить себя, возможно ли та­кое отношение к делу, какое изображено г-ном Чеховым — и придется дать утвердительный ответ, оправдывающий автора. Он не сочиняет, не возводит случайный факт на степень общего правила, а просто показывает то, что иногда бывает в действи­тельности. Нет такого важного, торжественного действия, кото­рое не могло бы войти в привычку, потерять свой внутренний смысл и принять рутинный характер. Зеркало, отражающее его таким, какое оно есть, ни в чем не виновато; оно только на­поминает об идеале, по временам упускаемом из виду.

С областью «происшествия» и анекдота жанр, избранный г-ном Чеховым, граничит только одной своей стороной; другою он примыкает к сфере повести и романа. Чтобы сохранить свою своеобразность, ему не следует конкурировать ни с той, ни с другою. Короткий рассказ не должен быть ни простым сним­ком с случайного факта, ни экскурсией в сферу сложных ду­шевных движений, не поддающихся, если можно так выра­зиться, усиленной конденсации. Эластичность сюжета имеет свои пределы; есть задачи, которые невозможно сжать дальше известной черты даже с помощью самого могучего художе­ственного пресса. В «Сумерках» есть очерки, грешащие, так сказать, именно избытком давления. В «Верочке», например, мы видим признание в любви, идущее со стороны девушки и не находящее желанного ответа. Что заставило Веру порвать с обычаем, что помешало ей заранее предвидеть отказ Огнева, что удержало последнего от увлечения, бывшего столь близ­ким и столь возможным — все это едва намечено автором или не намечено вовсе. Чтобы понять и Веру, и Огнева, чтобы пере­жить вместе с ними решительную минуту, мы должны были бы знать их обоих гораздо ближе. С тою же неизбежной, вы­нужденной неполнотой мы встречаемся и в картине последних колебаний, предшествующих падению замужней женщины («Несчастье»), и в исповеди скитальца, одержимого страстью верить и беспрестанно меняющего объект своей веры («На пути»). Во всех этих рассказах есть прекрасные подробности, но ни один их них не производит цельного впечатления. Поло­жения и характеры то слишком знакомы («Верочка», напри­мер, напоминает «Асю»), то слишком смутны и неопределен­ны. Иногда, быть может, это зависит от недостатка творческой силы — Лихарев, например, задуман лучше, чем исполнен («На пути»), — но главной причиной неудачи или полууспеха все-таки остается непропорциональность между содержанием и формой.

Совсем других результатов автор достигает тогда, когда из­бранная им тема не требует широкого развития, когда она укладывается легко и свободно в небольшую рамку, излюблен­ную г-ном Чеховым. Таких тем у г-на Чехова немало, и они от­личаются большим разнообразием. Ему удаются и декорации, увеличивающие эффект действия, и портреты, нарисованные немногими резкими штрихами; ему удается, в особенности, воспроизведение мгновенных душевных настроений, понят­ных без углубления в прошедшее действующих лиц, без всесто­роннего знакомства с ними. Возьмем, например, «Мечты».

Двое сотских ведут в город бродягу, не помнящего родства. Мы видим эту компанию всего несколько минут, слышим только небольшой отрывок из ее разговоров, но этого довольно, чтобы она запечатлелась в нашей памяти. Жалкая, тщедушная фи­гурка бродяги сливается в одно целое с хмурым осенним пейза­жем. Бедняга уже устал, только что пустившись в свой даль­ний и трудный путь — но это не мешает ему грезить об успокоении и довольстве, которое он найдет в конце пути. Его мечтательное настроение заразительно; оно сообщается и спут­никам его, никогда, быть может, не улетавшим в область фан­тазии. Они переносятся, вслед за ним, в сибирское приволье, в вековые леса, на берега могучих рек. «Они рисуют себе карти­ны вольной жизни, какою никогда не жили; смутно ли припо­минают они образы давно слышанного, или же представления о вольной жизни достались им в наследство вместе с плотью и кровью от далеких вольных предков — Бог знает!» Увлечение, впрочем, продолжается недолго. «Позавидовал ли Никандр (один из сотских) призрачному счастью бродяги, или почув­ствовал, что мечты о счастье не вяжутся с серым туманом и черно-бурой грязью, но только он сурово глядит на бродягу и говорит: не доберешься ты, брат, до привольных мест. Где тебе? Верст триста пройдешь и Богу душу отдашь. Вишь ты какой дохлый!» Грубое напоминание о действительности пора­жает бродягу, точно обухом. Он опять чувствует себя слабым, беспомощным; вместо сибирского приволья ему видятся другие знакомые картины — пересыльные тюрьмы, арестантские ба­раки, болезни, смерти товарищей. «Не помнящий родства с ужасом глядит на бесстрастные лица своих спутников и, не снимая фуражки, выпучив глаза, быстро крестится. Он весь дрожит, трясет головой, и всего его начинает корчить, как гу­сеницу, на которую наступили». Занавес опускается — но ав­тор сделал свое дело; перед нашими глазами совершилась скромная, но, тем не менее, тяжелая житейская драма. Такою же законченностью отличается и другая картина: «Святою ночью». Весенний пейзаж, переправа через реку, разговор с монахом-перевозчиком, ночная церковная служба — вот все содержание рассказа. Внешняя обстановка занимает здесь го­раздо больше места, чем в «Мечтах», но на светлом фоне пас­хальной ночи все-таки довольно ярко выделяются фигуры Иеронима и его умершего друга, непризнанного поэта, нежного и кроткого сочинителя духовных песен. Как натуральна и вме­сте с тем как трогательна откровенность Иеронима, делящего­ся своим горем с первым попавшимся проезжим, потому что ему не с кем поделиться в стенах монастыря! Торжественность минуты, тишина ночи, красота огней, отражающихся в реке — все это усиливает действие простодушного рассказа, и для нас совершенно понятно, что слова Иеронима продолжают звучать в душе его слушателя даже среди радостного шума пасхального богослужения.

Психология «простых» людей — простых не по сословию или званию, а по малочисленности и несложности управляю­щих ими побуждений — не требует обширных исследований и находит для себя достаточно простора в рассказах г-на Чехова. Чтобы показать нам во весь рост Савку и Агафью («Агафья»), дьячиху и ее мужа («Ведьма»), лавочника Андрея Андреича («Панихида»), нужно немного времени и места — и они высту­пают перед нами, как живые. В «Ведьме», местами, слишком густо положены краски, в «Панихиде» воспоминания отца об умершей дочери смешиваются на одном пункте с впечатления­ми, которые могла испытать только сама дочь; «Агафье» нельзя сделать даже таких упреков. Из самых обыкновенных, заурядных элементов складывается материал для драмы, раз­вязка которой остается неизвестной читателям, но легко может быть восполнена их воображением. С психологией «простых людей» близко соприкасается психология детского возраста — и в этой области г-н Чехов также чувствует себя как дома. «Детвора», искусно затронутая им уже в «Пестрых рассказах», опять появляется на сцену в «Событии»; радостная тревога Вани и Нины, вызванная рождением котят, изображена с доб­родушным юмором, завоевывающая сочувствие читателей. Еще лучше картинка из детской жизни, нарисованная в рас­сказе «Дома». Автору удалась здесь не только фигура Сережи, но и фигура отца, блуждающего в потемках педагогии и торже­ствующего там, где всего меньше ожидал победы. Все усилия Быковского доказать семилетнему мальчику вред и безнрав­ственность куренья остаются тщетными — но к желанной цели внезапно приводит сказка, самому рассказчику казавшаяся наивной и смешной. В «Кошмаре» прекрасно нарисован отец Яков, подавленный и униженный нуждою. Недоразумение, в которое он вводит «благонамеренного» помещика, порывистая страстность, с которою он, наконец, решается обнажить свои язвы, позднее раскаяние Кунина, поторопившегося с жалобою архиерею — все это производит потрясающее действие. Нигде, может быть, автор «Сумерек» не возвышался до такого истин­ного драматизма.

Одна из сильных сторон г-на Чехова — это описания приро­ды. Он обладает искусством олицетворять ее, заставлять ее жить точно человеческою жизнью — и вместе с тем он свободен от подражания образцам, представляемым в этом отношении нашею и западноевропейскими литературами. «В поле была сущая война. Трудно было понять, кто кого сживал со света и ради чьей погибели заварилась в природе каша, но, судя по не­умолкавшему, зловещему гулу, кому-то приходилось очень круто. Какая-то победительная сила гонялась за кем-то по полю, бушевала по лесу и на церковной крыше, жалобно сту­чала кулаками по окну, метала и рвала, а что-то побежденное, выло и плакало, Жалобный плач слышался то за окном, то над крышей, то в печке, В нем звучал не призыв на помощь, а тоска, сознание, что уже поздно, нет спасения. На земле была оттепель, но небо сквозь темную ночь не видело этого, и что есть силы сыпало на тающую землю хлопья нового снега. А ветер гулял, как пьяный. Он не давал этому снегу ложиться на землю и кружил его в потемках, как хотел» («Ведьма»). Вот еще другое описание, менее образное, но как нельзя лучше гармонирующее с общим тоном рассказа. «Путники (бродяга и сотские) давно уже идут, но никак не могут сойти с небольшо­го клочка земли. Впереди их сажен пять грязной черно-бурой дороги, позади столько же, а дальше, куда ни взглянешь, не­проглядная стена белого тумана. Они идут, идут, но земля все та же, стена не ближе. Березка пролепечет что-то остатками своих желтых листьев, один листок сорвется и лениво полетит к земле. На траве виснут тусклые, недобрые слезы. Это не те слезы тихой радости, какими плачет земля, встречая и прово­жая летнее солнце, какими поит она на заре перепелов, дерга­чей и стройных, длинноносых кроншнепов».9 Попадаются в описаниях г-на Чехова и банальные фразы («летняя ночь охва­тывала своей нежащей, усыпляющей лаской природу» 10), и на­тянутые, вымученные сравнения («земля, как падшая женщи­на, которая одна сидит в темной комнате и старается не думать о прошлом, томилась воспоминаниями о весне и лете и апатич­но ожидала неизбежной зимы» 11)— но их немного, и они редко портят общее впечатление. Редки и те случаи, когда автор ме­няет роль повествователя на роль моралиста и слишком на­стойчиво подчеркивает вывод, вытекающий из рассказа, или ставит общее положение, недостаточно связанное с действием. Холодное заключение «Кошмара»: «так началась и заверши­лась искренняя потуга к полезной деятельности одного из бла­гонамеренных, но чересчур сытых и не рассуждающих лю­дей» — звучит тем более фальшиво, что несколькими строками раньше говорилось о намерении Кунина помочь отцу Якову, и ни из чего не видно, чтобы это намерение должно было остать­ся неисполненным. Повторяем еще раз, такие ошибки встреча­ются у г-на Чехова не часто; отступления от нити рассказа про­никнуты почти всегда тем же настроением, как и самый рассказ, и не режут слух читателей. Ограничимся одним при­мером. В голове Быковского («Дома») жалоба гувернантки на Сережу, выкурившего папироску, возбуждает целый ряд «лег­ких и расплывчатых мыслей, которые являются неизвестно от­куда и зачем и, кажется, ползают по поверхности мозга, не за­ходя далеко вглубь. Для людей, обязанных по целым часам и даже дням думать казенно в одном направлении, такие воль­ные, домашние мысли составляют своего рода комфорт, прият­ное удобство» 12. Это подмечено столь же верно, как и мило вы­ражено.

Мы воздержимся от всяких советов г-ну Чехову, от всяких заглядываний в его будущее. Его талант не подлежит, в наших глазах, никакому сомнению. Станет ли ему тесно в сфере, из которой он до сих пор не выходил, попробует ли и сохранит ли он свою силу в другом жанре, более широком — не знаем, да это нас не особенно и интересует. Стакан, из которого пьет ху­дожник, может — по известному изречению Мюссе — быть и небольшим, лишь бы только он подлинно и всецело принад­лежал художнику13: а этому последнему стакан г-на Чехова бесспорно удовлетворяет. Мы позволим себе только одно пред­положение. Во втором сборнике г-на Чехова есть несколько рассказов, замысел которых легко мог бы наполнить и более обширную рамку. Раз что автор стал выбирать такие темы, пе­реход его к повести или роману представляется довольно веро­ятным. Вероятность усиливается, если мы припомним судьбу других писателей, дебютировавших небольшими, но художе­ственными рассказами; достигнув известного мастерства, они все переходили на новую дорогу, только временами возвраща­ясь к прежней.

Д. С. МЕРЕЖКОВСКИЙ

Старый вопрос по поводу нового таланта

В последнее время на Западе, а отчасти и у нас, распростра­нился новый оригинальный род литературных произведе­ний — маленькие сжатые очерки, почти отрывки, прибли­жающиеся по своим размерам и содержанию к известным «Стихотворениям в прозе» Тургенева. Мопассан, Ришпен, Копэ, Банвиль и другие французские беллетристы новейшей формации первые ввели в моду эту своеобразную и довольно грациозную форму, отлично приспособленную к потребностям и вкусам современной публики.

Спенсер в своей статье о музыке1 делает предположение, что этому искусству должна принадлежать в будущем все бо­лее и более выдающаяся роль, так что со временем красота звуков отодвинет на задний план красоту слова и пластиче­ских образов. Может быть, эта мысль и не вполне верна, во всяком случае нельзя не признать, что современное настрое­ние масс в значительной степени ее подтверждает. Вкус и по­нимание живописи, скульптуры и даже отчасти поэзии умень­шается с каждым днем, делается достоянием ограниченного кружка знатоков и ценителей, между тем как популярность музыки растет не по дням, а по часам. Ее возрастающее влия­ние не могло не отразиться на искусстве более всего родствен­ном ей — на изящной литературе. Эдгар По и Гофман — гении вполне современные, которых никакая эпоха, кроме нашей, не могла бы произвести и оценить, стремились воплотить в слове неясное, неуловимое и почти непередаваемое волнение, дос­тупное, по-видимому, одной только музыке. С другой стороны, мы, кажется, все более утрачиваем способность наслаждаться крупными чертами, резкими контурами и не обращать внима­ния на детали, мелочи, подробности, — способность, составля­ющую громадное преимущество античных народов; для нас — в мелочах микроскопических, неуловимых обыкновенным гла­зом таится самая сущность, душа предмета. Архитектурная красота художественного плана в его широких очертаниях ус­кользает от большинства из нас, части заслоняют целое, ум наш слишком охотно погружается в подробности, дольше все­го переживают в нас впечатления не от книги, а от отдельных глав, страниц, отрывков. По мере того, как читатель все более утрачивает способность сосредоточивать внимание на широких контурах стройного, законченного произведения, — поэтов, невольно испытывающих на себе влияние преобладающего эс­тетического настроения, увлекает страстная погоня за деталя­ми, за тонкими психологическими полутонами, за тем непере­даваемым и малоисследованным музыкальным элементом, который таится на дне всякого ощущения. Писатель, отчасти ободряемый внешним успехом новой формы, еще более привя­зывается к ней потому, что эти маленькие, изящные новеллы, как будто нарочно созданы для того, чтобы передавать микро­скопические детали, мимолетные музыкальные оттенки чув­ства, которые так дороги современному искусству.

Г-н Чехов, издавший в прошлом и нынешнем году две книжки новелл2, принадлежит к беллетристам этого нового типа. Книги его сразу обратили на себя внимание лучшей час­ти читающей публики и литературных кружков, за то, что так называемая критика отнеслась к ним хотя и благосклонно, но довольно сдержанно. Современные русские рецензенты и пуб­лицисты (потому что художественных критиков, в собствен­ном смысле этого слова, у нас не имеется) обыкновенно судят писателя не за те достоинства, которые у него есть, а за те, которых, по их мнению, ему недостает. Прием этот, крайне невыгодный для авторов и читателей, оказывается зато чрез­вычайно легким и удобным для самих «критиков»: человеку, не обладающему художественным чутьем, гораздо легче предъявлять мертвые, отвлеченные формулы и теоретические требования, чем прочувствовать и проанализировать живую красоту живых образов, легче осудить, чем понять, легче сме­яться, чем объяснить. Перед каждым произведением, в кото­ром не слишком резко обозначена общественная тенденция, дающая повод хоть о чем-нибудь поговорить и поспорить, «критики» останавливаются в полном, беспомощном недоуме­нии, более смелые из них с плеча отрицают самую возмож­ность подобных произведений, более трусливые хвалят, но сдержанно и неискренне, только потому, что все их знакомые, литературные кружки и публика хвалят. Вот причина, кото­рая заставила рецензентов отнестись к г-ну Чехову, хотя и бла­госклонно, но гораздо менее внимательно и добросовестно, чем он этого заслуживает.

А между тем рассказы молодого беллетриста подкупают сво­ей задушевностью и, несмотря на отрывочность, производят вполне цельное художественное впечатление. Чувство, остав­ляемое ими, довольно неопределенно, но, быть может, в этом и заключается главная его прелесть, подобно тому, как эмоция, возбуждаемая в нас музыкой, нравится нам именно оттого, что она своим неуловимым, неопределенным характером резко от­личается от обыденного, вполне ясного, но несколько прозаи­ческого строя мыслей и чувств. Г-н Чехов соединяет в себе два элемента, две художественные сферы, которые бывают вполне слиты и уравновешены только в очень немногих гармоничных талантах. Он одинаково любит и природу и человеческий мир. В большинстве писателей эти два элемента более или менее исключают друг друга. Поэты такого типа, как Байрон и Лер­монтов, страстно любят природу, но к людям относятся пре­зрительно и свысока, пренебрегают обыкновенными челове­ческими характерами и бытовой стороной жизни, изображают не живых, настоящих людей, а одного человека, одного ге­роя — демона, Люцифера или Прометея, который является но­сителем и воплощением внутреннего мира самого поэта. Кроме своей громадной и одинокой личности они действительно по­нимают и любят только одно — природу. Писатели противопо­ложного типа, как, например, Диккенс, Стендаль, Теккерей, Достоевский — заняты почти исключительно изображением бытовой стороны жизни, человеческого мира в его трогатель­ных, смешных или трагических проявлениях, и обращают до­вольно мало внимания на мир природы. Только очень немно­гие первостепенные писатели, как Тургенев и Лев Толстой, соединяют в себе эти два элемента. Г-н Чехов, конечно, не по количеству таланта, о котором трудно судить по тому, что он до сих пор дал, а по качеству, примыкает к современной рус­ской школе, к Тургеневу и Толстому: он научился у них оди­наково любить природу и человеческий мир, не жертвовать од­ним из этих элементов для другого, понимать их органическое и необходимое взаимодействие. Природа для рассказов г-на Чехова — не аксессуар, не декорация, не фон, а часть самой жизни, самого действия, основная грандиозная мелодия, в ко­торой звуки человеческих голосов то выделяются, то исчезают, как отдельные аккорды. Он смотрит на природу не с одной только эстетической точки зрения, хотя по всем его произведе­ниям рассыпано множество мелких изящных черточек, свиде­тельствующих о тонкой наблюдательности. Но для истинного художника этого мало. Надо, чтобы он обладал не одною толь­ко внешней наблюдательностью, чтобы глаз его останавливал­ся не на одной красивой поверхности явлений, не только на изяществе колорита, на мелодичности звуков, но чтобы поэт чувствовал более глубокую внутреннюю связь, кровное родство с природой, надо, чтобы он «с нею одною жизнью дышал, ру­чья разумел лепетанье, и говор древесных листов понимал, и чувствовал трав прозябанье», чтобы «была ему звездная книга ясна, и с ним говорила морская волна»3. У г-на Чехова как у истинного поэта есть эта глубокая сердечность и теплота в от­ношении к природе, это инстинктивное понимание ее бессо­знательной жизни. Он не только любуется ею со стороны как спокойный наблюдатель-художник, она поглощает его цели­ком как человека, оставляет неизгладимую печать на всех его мыслях и ощущениях, подавляет своими тайнами и величием: в его лучших описаниях чувствуется осадок хорошей, глубоко поэтической грусти, которую испытывают чуткие люди в ми­нуты самого интенсивного наслаждения природой. Вот одно из этих прелестных описаний: «Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысль и душа слива­ются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя не­поправимо одиноким, и все то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущ­ность жизни представляется отчаянной, ужасной» («Степь»). На дне природы поэт чувствует тайну: это эстетическое на­слаждение, испытываемое при поверхностном созерцании, ус­тупает место более глубокому мистическому чувству, почти ужасу, не лишенному, впрочем, неопределенной, но увлекаю­щей прелести.

Есть прелесть бездны на краю4.

Вот другой отрывок: «Позади сквозь скудный свет звезд видна была дорога и исчезавшие в потемках прибрежные ивы. Направо лежала равнина, такая же ровная и безграничная, как небо; далеко не ней там и сям, вероятно, на торфяных болотах, горели тусклые огоньки. Налево, параллельно дороге, тянулся холм, кудрявый от мелкого кустарника, а над холмом непо­движно стоял большой полумесяц, красный, слегка подерну­тый туманом и окруженный мелкими облачками, которые, ка­залось, оглядывали его со всех сторон и стерегли, чтобы он не ушел. Во всей природе чувствовалось что-то безнадежное, боль­ное; земля, как падшая женщина, которая одна сидит в тем­ной комнате и старается не думать о прошлом, томилась воспо­минаниями о весне и лете и апатично ожидала неизбежной зимы. Куда не взглянешь, всюду природа представлялась тем­ной, безграничной и холодной ямой» («Враги»). По этому не­большому отрывку можно судить о мастерстве г-на Чехова изображать природу такими тонкими и вместе с тем резко определенными индивидуальными чертами, что описание воспроизводит все неуловимые музыкальные оттенки впе­чатления, которые, по-видимому, может дать одна только действительность. Впрочем, поэт умеет изображать не только открытые, великолепные горизонты, но и те трогательные ме­лочи интимной жизни природы, которые доступны лишь ис­тинным поэтам, влюбленным в нее. У него в темноте летней ночи «какой-то мягкий махровый цветок на высоком стебле нежно касается щеки, как ребенок, который хочет дать по­нять, что он не спит» 5; у него «золотые полосы вечерней зари похожи на ангелов-хранителей, которые, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагаются на ночлег»6. Он в высшей степени обладает мастерством оригинального эпитета; встречая некоторые из его сравнений, вы невольно отрываете глаза от книги и прислушиваетесь, как в душе возникает длинная вереница мыслей, чувств, неясных музыкальных ощущений, похожих на ряд отголосков, пробужденных под сводами громким звуком. Он иногда, как будто не нарочно, мимоходом, бросит вам какую-нибудь мелкую черточку, от которой в вашем воображении вся картина сразу вспыхивает с яркостью галлюцинации.

Но мистическое чувство, почти экстаз, возбуждаемые в нем слишком сосредоточенным созерцанием природы, не ослабля­ют теплого, внимательного, женственно-нежного сочувствия человеческому горю, любви и понимания бытовой стороны жизни. Между тем, для большинства писателей этот отвлечен­ный экстаз, чувство мировой тайны почти никогда не прохо­дят даром: в конце концов, они делают поэта слишком одино­ким, погруженным в эстетический идеализм, приводят к холодному, жесткому и в сущности бесплодному пессимизму, к презрительному взгляду на обыкновенных людей, на интере­сы будничной жизни. Г-н Чехов любит и понимает людей не меньше природы. «В жизни ничего нет дороже людей!» — вос­клицает один из его героев, и, кажется, эта фраза могла бы служить эпитетом ко всем произведениям молодого беллетрис­та. Любит он человека не за высшие проявления его гения, не за то, что он — сильный и разумный, а, скорее, за то, что он слишком уж слабый, жалкий и смешной. Действующие лица его рассказов — очень маленькие, заурядные люди, в боль­шинстве случаев из неинтеллигентной или полуинтеллигент­ной среды, в самой серенькой, будничной обстановке.

А между тем, едва успевает автор на протяжении каких-ни­будь десяти страниц крохотного очерка познакомить нас с од­ним из своих героев — ничтожнейшим сельским дьячком, не­известным пастухом, затерянным в степи, зауряднейшим бродягой, пехотным офицериком, — как мы уже инстинктив­но привязываемся к ним, начинаем от всей души сочувство­вать их микроскопическому горю, и в конце новеллы, чтение которой продолжается не более четверти часа, нам почти жаль расстаться с действующими лицами. Приведу несколько при­меров.

В прелестном, глубоко поэтическом рассказе «Мечты» мы имеем дело с бродягой, которого ведут под стражей в уездный город. «Это маленький, тщедушный человек, слабосильный и болезненный, с мелкими, бесцветными и крайне неопределен­ными чертами». Бродяга рассказывает провожатым свою горь­кую судьбу. «Моя маменька при господах в нянюшках жили и всякое удовольствие получали, ну а я, плоть и кровь ихняя, при них состоял в господском доме. Нежили они меня, балова­ли и на ту точку били, чтоб меня из простого звания в хорошие люди вывести». Бродяга чрезвычайно гордится и дорожит сво­им происхождением. Несмотря на все несчастия, он чувствует себя все-таки привилегированным: «Так меня приспособили, что я не могу теперь никакого мужицкого неделикатного слова сказать». «...Живу я по писанию, людей не забижаю, плоть содержу в чистоте и целомудрии, посты соблюдаю, кушаю по благовремении». Все эти привычки, которые ему кажутся ари­стократичными, он приписывает своему дворянскому проис­хождению: «Я так о себе рассуждаю, что у маменьки я был незаконнорожденное дите... Моя маменька весь свой век при господах жили... Не соблюли себя, — это точно... Оно, конеч­но, грех великий, что и говорить, но зато, может, во мне дво­рянская кровь есть. Может, только по званию я мужик, а в естестве благородный господин», — восклицает он с искренней гордостью. И вот этот кроткий, очень недалекий, но совершен­но безобидный человек попадает на каторгу, бежит, скрывает свое имя и делается бродягой, не помнящим родства. Теперь, конвоируемый сотскими в уездный острог, он как истинный поэт отдается радужным мечтам о «вольных местах» во восточ­ной Сибири, куда его должны сослать. «Земли там, рассказы­вают, ни почем, все равно как снег: бери, сколько желаешь!.. Стану я, как люди, пахать, сеять, скот заведу и всякое хозяй­ство, пчелок, овечек, собак... кота сибирского, чтоб мыши и крысы добра моего не ели... Бог даст, оженюсь, деточки у меня будут». Воображение его разыгрывается, — арестанту, которого ведут под конвоем в острог, оно рисует картины при­вольной жизни, широкие горизонты, быстрые реки, дремучие леса. Много задушевной поэзии в этих детских мечтах забито­го, измученного человека, обреченного на неизбежную гибель, вспомнившего вдруг, что и ему принадлежит право жить, как люди, дышать вольным воздухом, иметь семью, дом, родину. Даже сотские не могут не увлечься на мгновение этими мечта­ми. Но практический смысл скоро берет в них верх над разыг­равшейся фантазией: «Так-то оно так, все оно хорошо, только, брат, не доберешься ты до привольных местов. Где тебе? Верст триста пройдешь и Богу душу отдашь. Вишь ты, какой дох­лый!» Проснувшийся мечтатель глядит испуганно и виновато и поникает головой. Чувствуя в словах сотского страшную, не­умолимую правду, «он весь дрожит, трясет головой, и всего его начинает корчить, как гусеницу, на которую наступили». На этом и кончается рассказ, или, скорее, маленькая поэма в про­зе, которая принадлежит к лучшим в сборниках г-на Чехова. Как просто и, вместе с тем, задушевно! В каждой строке ды­шит что-то теплое, глубоко поэтическое и человечное: невольно перед вашими глазами вырастает и навсегда врезывается в память образ бедного бродяги — поэта и сентиментального мечтателя, каторжника, гордящегося своим благородным про­исхождением и эпикурейскими вкусами, болезненного, изне­женного дворянским воспитанием и страстно жаждущего вольной жизни. Я нарочно подробно изложил этот рассказ для того, чтобы иметь возможность проследить на деле взаимодей­ствие двух начал, которые входят как составные элементы в поэзию г-на Чехова, — лирических описаний природы и тон­кой бытовой наблюдательности. В самом деле, изображение се­ренького дня, грязной черно-бурой дороги, непроглядной стены белого тумана проникнуто неподдельным лиризмом и му­зыкальным чувством: сколько, например, этого чувства в за­ключительных словах отрывка, напоминающих финальный аккорд, взятый рукой опытного артиста: «На траве виснут туск­лые недобрые слезы. Это не слезы тихой радости, которыми плачет земля, встречая и провожая летнее солнце, и какими поит она на заре перепелов, дергачей и стройных длинноносых кроншнепов!»

От этих лирических мест, написанных музыкальной про­зой, напоминающей своим изяществом хороший стих, автор сразу легко и свободно переходит к изображению бытовой сто­роны жизни, к простонародному жаргону сотских Андрея Пта­хи и Никандра Сапожникова, к елейной, претенциозной и чрезвычайно своеобразной речи каторжника. Если г-н Чехов обладает способностью безгранично отдаваться мечтательному, музыкальному настроению, возбуждаемому природой, то это нисколько не мешает ему понимать и глубоко сочувствовать самой будничной, серенькой стороне человеческой жизни, са­мым мелким насущным вопросам дня, обыденному горю ма­леньких людей. Молодой беллетрист соединяет несколько от­влеченный, но глубоко поэтический мистицизм в отношении к природе с теплой гуманностью и необыкновенно изящной, за­душевной добротой в отношении к людям, что, конечно, свиде­тельствует о гибкости его таланта.

Автор иногда совершенно отказывается от излюбленного им лирического настроения, от изображений природы, которые ему так великолепно удаются, чтобы целиком отдаться насущ­ным интересам дня, мелким, но жгучим вопросам будничной жизни. Впрочем, и здесь он остается истинным художником и поэтом благодаря красоте и силе гуманного чувства, одушевля­ющего эти рассказы. В маленьком очерке, озаглавленном «Кошмар», член присутствия по крестьянским делам, молодой человек Кунин, в качестве столичного интеллигента пекущий­ся о пользах народа, возмущен алчностью, полным индиффе­рентизмом, грубым невежеством сельского священника, отца Якова: «Какой странный, дикий человек. — рассуждает он. — Грязен, неряха, груб, глуп и, наверное, пьяница... Боже мой, и это священник, духовный отец! Это учитель народа!..» Ку- нин в пылу благородного негодования пишет донос архиерею на отца Якова. Через несколько дней он узнает страшную правду, действительно похожую на кошмар. Священник опи­сывает ему свое положение: «Совестно! Боже, как совестно!.. Стыжусь своей одежды, вот этих латок... риз своих стыжусь, голода... Ну, положим, я снесу и голод, и срам, но у меня, Гос­поди, еще попадья есть! Ведь я ее из хорошего дома взял... Молодая, еще и двадцати лет нет... Хочется, небось, и наря­диться, и пошалить, и в гости съездить. А она у меня... хуже кухарки всякой, стыдно на улицу показаться. Боже мой. Боже мой!.. Во время обедни, знаете, выглянешь из алтаря, да как увидишь свою публику, голодного Авраамия и попадью... ве­рите ли, забудешься и стоишь, как дурак, в бесчувствии, пока пономарь не окликнет... Ужас! Господи Иисусе! Святые угод­ники! И служить даже не могу... Вы вот про школу мне гово­рите, а я, как истукан, ничего не понимаю и только об еде ду­маю... Даже перед престолом... » Трудно читать без волнения эту незатейливую простую исповедь, в которой и смысл-то весь, в сущности, сводится к самому прозаическому, буднич­ному вопросу о насущном куске хлеба. Столичный интелли­гент, пекущийся о благе народа, вспомнил донос, который он написал архиерею, «и его всего скорчило, как от невзначай налетевшего холода. Это воспоминание наполнило всю его душу чувством гнетущего стыда перед самим собой и перед невидимой правдой»... Рассказ крайней простотой, жизненно­стью и тонким задушевным юмором напоминает деревенские очерки одного из самых талантливых русских бытовых писате­лей Глеба Успенского. Ни одной яркой лирической черты, ни одного описания природы. Все, по-видимому, крайне прозаич­но, тускло и строго выдержано в сером, будничном тоне, но зато сколько внутренней глубокой теплоты, гуманности и реа­лизма! Неужели это тот же самый мистик-поэт, проникнутый чувством тайны и бесконечности, который при взгляде на глу­бокое звездное небо начинает сознавать свое непоправимое одиночество и находить человеческий мир, как и «все, что считал раньше близким и родным, бесконечно далеким и не имеющим цены», мечтатель, которого «звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодуш­ные к короткой жизни человека, гнетут своим молчанием» и которому «весь мир, вся природа кажется темной, безгранично глубокой и холодной ямой?» Неужели писатель с таким мис­тическим темпераментом, заставляющим его погружаться в широкое, несколько отвлеченное философское созерцание при­роды, может искренне, не теоретически, а по-настоящему со­чувствовать некрасивому, прозаическому горю отца Якова, ко­торый крадет в гостях крендельки и яблочки для своей попадьи, который мечтает перед престолом о еде и к тому же «неряха, груб и, наверное, пьяница»? Люди узкие, страстно убежденные, но малонаблюдательные, скажут, что подобное сочетание противоречивых настроений невозможно, что нельзя в одно и то же время смотреть на звезды и сокрушаться по по­воду их равнодушия к короткой жизни человека, считать все земное бесконечно далеким и не имеющим цены — и вместе с тем искренне сочувствовать совсем уж земным помышлениям отца Якова о еде. Но в том-то и заключается тайна немногих гибких и гармоничных натур, к которым принадлежит г-н Че­хов, что они соединяют в себе очень широкое мистическое чув­ство природы и бесконечности с трезвым здоровым реализмом, с гуманным отношением к самым обыкновенным, сереньким людям, с чутким пониманием насущных вопросов дня.

Большая нравственная задача поставлена молодым беллет­ристом в другой его превосходной новелле под заглавием «Вра­ги». Тема, как и во всех рассказах г-на Чехова, незамыслова­тая. У доктора Кириллова только что умер сын от дифтерита. Некто г-н Абогин, изящный денди, богатый и красивый, явив­шись к доктору почти в самый момент смерти ребенка, умоля­ет Кириллова тотчас же ехать к жене, которая внезапно и тя­жело заболела. Тот сначала наотрез отказывается, но затем его трогают мольбы и слезы обезумевшего от горя человека, чув­ство долга берет верх над личным горем, и он едет. Читатель понимает, чего ему стоит оторваться от неостывшего еще трупа ребенка, покинув мать, победить в себе боль первых минут от­чаяния. По приезде оказывается, что никакой пациентки нет, что жена Абогина притворилась тяжело больной только для того, чтобы как-нибудь сплавить мужа и во время его отсут­ствия бежать с другом дома. Несчастный супруг в страшном отчаянии рвет и мечет, не замечая даже присутствия доктора, глубоко оскорбленного этим глупым, трагикомическим недо­разумением. Кириллов, не разбирая и не понимая ничего, на­кидывается на бедного Абогина, в сущности, ничем не винова­того. «Я врач, — кричит он в исступлении, — вы считаете врачей и вообще рабочих, от которых не пахнет духами и про­ституцией, своими лакеями и моветонами, ну и считайте, но никто не дал вам права делать из человека, который страдает, бутафорскую вещь!» У каждого свое личное горе, которое раз­деляет их, мешает им друг друга понять и делает из этих чест­ных, ничем не виноватых людей озлобленных, обезумевших от ярости врагов. «Абогин и доктор стояли лицом к лицу и в гне­ве продолжали наносить друг другу незаслуженные оскорбле­ния. Кажется, никогда в жизни, даже в бреду, они не сказали столько несправедливого, жестокого и нелепого. В обоих силь­но сказался эгоизм несчастных. Несчастные эгоистичны, злы, несправедливы, жестоки и менее, чем глупцы, способны пони­мать друг друга». Можно, пожалуй, спорить с последней мыс­лью, но как просто и резко в самом драматическом положении действующих лиц поставлен очень большой нравственный воп­рос. Кто прав, кто виноват — доктор, суровый, честный работ­ник, недобрый и жесткий, «ненавидящий и презирающий до боли в сердце» всех богатых, откормленных, довольных людей, или Абогин, мягкий, добродушный, «живущий в розовом по­лумраке и пахнущий духами»? Вот они стоят лицом к лицу, как озлобленные враги, эти представители двух непримиримо враждебных классов, и эгоизм личного горя навеки разделяет их. Но поэт выше обоих, он одинаково их любит, понимает и жалеет, они оба для него только несчастные люди, он прощает одному — роскошь, довольство, розовый полумрак; другому — черствость, озлобление, несправедливую, жестокую ненависть к богатым. Почти весь рассказ написан в строго объективном тоне, а между тем эта художественная объективность нисколь­ко не исключает гуманного чувства, дышащего в каждой стро­ке, того чувства, которое пробуждает мысль и волнует совесть читателя, быть может, не менее самой яркой, боевой, полити­ческой тенденции.

Я мог бы привести много других рассказов г-на Чехова, как, например, «Дома», «В суде», «На пути» —из сборника, озаглавленного «В сумерках», и «Ванька», «Перекати-поле», «Тайный советник», «Поцелуй» — из второй, недавно издан­ной книги, — рассказов, которые проникнуты тем же теплым, гуманным чувством, соединенным с художественной объек­тивностью, с поэтическими описаниями природы. Пример г-на Чехова, как вообще всех истинных художников, доказы­вает, что можно быть безгранично свободным поэтом, воспе­вать «красу долин, небес и моря» и вместе с тем искренне со­чувствовать человеческому горю, обладать чуткой совестью и откликаться на «проклятые» вопросы современной жизни. Служение красоте, «вдохновение, звуки сладкие, молитвы» вовсе не предполагают в писателе отречения от жгучих интере­сов дня и общественного индифферентизма.

Г-н Чехов обладает талантом изображать характеры, хотя видно, что эта способность — быть может, самая трудная и важная для современного писателя — не достигла еще в моло­дом беллетристе своего полного развития. Герои его рассказов никогда не бывают безличными, но автор изображает их черес­чур уж внешними, акварельными чертами, что, вероятно, за­висит отчасти от избранной им формы коротеньких, отрывоч­ных новелл. На протяжении какой-нибудь дюжины страниц негде обнаружиться сложному и глубокому характеру, даже если бы г-н Чехов и оказался способным создать нечто подоб­ное. Фигуры действующих лиц быстро мелькают перед глаза­ми читателя, как ряд силуэтов, освещенных слишком беглым, мерцающим блеском, похожим на свет молнии: вы только что успеваете разглядеть их физиономии, уловить в них что-то ти­пическое, еще минута — и вы, может быть, признали бы в них старых знакомых, но молния потухает, рассказ прерывается, и силуэты исчезают. Это же замечание относится и к самому крупному из произведений г-на Чехова, к «Степи», которое только по чисто внешним размерам, а не по внутреннему худо­жественному замыслу значительнее остальных его новелл: рассказ слеплен из почти самостоятельных отрывков, коро­теньких эпизодов, лирических описаний природы и представ­ляется скорее сборником отдельных миниатюрных новелл, со­единенных под одним заглавием «Степь», чем большим, вполне цельным и законченным эпическим произведением. Впрочем, даже в эскизных очертаниях тех мимолетных силуэ­тов, которые выводит молодой поэт в своих рассказах, чув­ствуется мастерская кисть настоящего художника. Среди них есть один тип, чаще других мелькающий в произведениях г-на Чехова и лучше всего удающийся ему: это — тип мечтате­ля-неудачника, страстного идеалиста и поэта, почти всегда женственно кроткого, мягкого, нежного, но лишенного воли и определенного направления в жизни, получающего жестокие уроки от грубой действительности и все-таки сохранившего способность детски верить и увлекаться. Этот излюбленный поэтом образ героя-неудачника является в самых разнообраз­ных обстановках и под всевозможными видами: под видом ка­торжника-бродяги, неведомого монаха, слагающего поэтиче­ские акафисты святым, образованного русского интеллигента, увлекающегося модными прогрессивными идеями, в личности армейского офицера, мечтающего об идеальной и несуществу­ющей «сиреневой барышне», и бесприютного бобыля Савки, деревенского Дон Жуана7. В сущности, это одно лицо, один основной тип под различными физиономиями, в самых раз­нообразных костюмах и обстановках, это все тот же — ге­рой-неудачник, нежный, добродушный, одаренный богатой поэтической фантазией, тонкой, почти сентиментальной чув­ствительностью, но абсолютно лишенный устойчивой воли и практического смысла. Чтобы лучше познакомиться с излюб­ленным героем г-на Чехова, я рассмотрю одну из его самых грациозных, изящных новелл — «На пути», в которой тип не­удачника разработан глубже и шире, чем в других. На постоя­лом дворе ночью, застигнутые крещенской вьюгой, встречают­ся господин Лихарев с барышней Иловайской, дочерью богато­го соседнего помещика. Между ними завязывается как-то сра­зу откровенный разговор, и Лихарев, в качестве человека в высшей степени экспансивного, излагает случайной собесед­нице повесть своей тревожной, бурной и чрезвычайно безала­берной жизни. Еще мальчиком он проявлял ту громадную спо­собность верить, увлекаться, которая, по его мнению, составляет отличительную черту русского народа. Он уже тог­да «бегал в Америку, уходил в разбойники, просился в монас­тырь, нанимал мальчишек, чтобы они его мучили за Христа». В университете он страстно, до самозабвения, увлекся наукой, но, впрочем, ненадолго, он скоро постиг в качестве современ­ного русского Фауста, «что у каждой науки есть начало, но вовсе нет конца, все равно как у периодической дроби», и разочаровался в науке. Затем, смотря по тому, откуда ветер подует, делался нигилистом, революционером, народником, славянофилом, последователем толстовской теории непротив­ления злу. «Ведь я, сударыня, — признается он Иловай­ской, — веровал не как немецкий доктор философии, не цир- лих манирлих, не в пустыне я жил, а каждая моя вера гнула меня в дугу, рвала на части мое тело». В чаду увлечений он расточил не только свое собственное состояние, но и женино, и массу чужих денег. Он «изнывал от тяжкого, беспорядочного труда, терпел лишения, раз пять сидел в тюрьме, таскался по Архангельским и Тобольским губерниям». «Изменял я тысячу раз, — обличает себя Лихарев, — сегодня я верую, падаю ниц, а завтра уже я трусом бегу от сегодняшних моих богов и дру­зей и молча глотаю подлеца, которого пускают мне вслед. Бог один видел, как часто от стыда за свои увлечения я плакал и грыз подушку!» Он никогда не лгал ни перед собой, ни перед другими, никогда не изменял тем принципам, в которые в дан­ный момент верил или думал верить, никому не желал зла и, однако, причинил даже близким людям массу горя и бесцель­ных страданий. Беспорядочной жизнью он вогнал в гроб свою жену. И вот теперь, 42 лет, со старостью на носу, он бесприю­тен и одинок, «как собака, которая отстала ночью от обоза». Пока Лихарев все это говорит Иловайской, он, по своему обык­новению, сам того не замечая, успел уже увлечься, сесть на новый конек, который в настоящий момент заключается для него в поклонении милосердию женщин и в необыкновенной покорности судьбе, этому необычайному самопожертвованию, всепрощению, «безропотному мученичеству, слезам, размягча­ющим камень» и т. д. и т. д. Наивная, впечатлительная ба­рышня увлечена, по-видимому, искренним, хотя, в сущности, несколько актерским красноречием Лихарева, и тот, в свою очередь, готов в нее влюбиться. Но уже поздно, они расходятся и ложатся спать. Много теплоты и поэзии в описании торже­ственной рождественской ночи, неясных, светлых, полувлюб­ленных грез Иловайской, горя, раскаяния и беспредельной не­жности Лихарева, который плачет со своей бедной девочкой, осужденной поневоле делить его горькую, скитальческую жизнь. «Этот голос человеческого горя среди воя непогоды коснулся слуха девушки такой сладкой, человеческой музы­кой, что она не вынесла наслаждения и тоже заплакала». В ве­ликолепном, художественном описании их разлуки так много красоты и задушевного чувства, что читателю очень трудно в первую минуту отделаться от испытанного им обаяния и под­вергнуть эту прелестную, дышащую жизнью, грациозную по­эму строгому анализу. Наяда в одном из стихотворений Полон­ского смеется над молодым ученым, собирающим раковины, чтобы их «резать, жечь — вникать иль изучать».

А! сказала — ты и мною

Не захочешь пренебречь!

Но меня ты как изучишь?

Резать будешь или жечь?..8

Но, не поддаваясь очарованию наяды, мы все-таки должны сознаться, что в рассказе молодого беллетриста есть черты, ко­торые, быть может, не вполне удовлетворят требовательного читателя. Прежде всего, тип Лихарева вовсе не такой реаль­ный и жизненный, каким он может показаться благодаря не­обыкновенно увлекательному, прочувствованному тону его ис­поведи. Спрашивается, разве есть какая-нибудь физическая возможность совместить в одну жизнь то количество искрен­них увлечений, которые, по словам Лихарева, ему пришлось испытать за какие-нибудь 20 лет: он успел за такой сравни­тельно короткий промежуток времени (я считаю с 18 лет, ког­да он мог поступить в университет, до 42 — момента его бесе­ды с Иловайской) познать тщету всех наук, быть нигилистом, служить на фабриках, в смазчиках, бурлаках, изучать русский народ, собирать песни, побывать в пяти тюрьмах, отправиться и вернуться из ссылки в Архангельскую и Тобольскую губер­нии, быть славянофилом, украйнофилом, археологом и т. д., и т. д. Заметьте, что каждое из этих многообразных, бесчислен­ных увлечений, которые он, по-видимому, меняет, как перчат­ки, «гнет его в дугу», «рвет его тело на части». Он плачет, грызет подушку, глотает подлеца от своих друзей и после этого снова как ни в чем не бывало идет в смазчики, бурлаки, архе­ологи. Только фантастические нервы могут выдержать ряд по­добных потрясений, а ведь Лихарев и в 42 года, в сущности, бодрый, сильный и довольно веселый господин, то, что назы­вается «мужчина в полном соку». Даже мифическому Фаусту для того, чтобы исполнить самую ничтожную частицу про­граммы русского неудачника — познать тщету наук, надо было 80 лет. Очевидно, что тут либо г-н Лихарев, либо сам ав­тор хватил через край. Единственно возможный исход из этого лабиринта невероятностей заключается в предположении, что этот, по-видимому, столь искренний человек на самом деле не что иное, как искусный актер, обманывающий барышню Ило­вайскую и, быть может, самого себя. Страшные слова, что убеждения будто бы гнули его в дугу и рвали на части тело, именно не более, как страшные слова. Если он и плакал, и грыз подушку, то уж никак не всерьез, а так себе, для вида, из хвастовства перед самим собою: «Вот, мол, я какой благород­ный, искренний, чуткий интеллигент». И, пожалуй, в назва­нии подлеца, которое ему бросали друзья, была значительная доля правды, ибо превозносимая Лихаревым способность веро­вать и изменять чему угодно, дряблая уступчивость каждому модному веянию граничит с подлостью... — зачем смягчать выражения — это есть настоящая заправская подлость, — правда, бессознательная, но, быть может, именно потому еще более опасная. Меня нисколько не удивляет, что наивная про­винциальная барышня могла увлечься актерским пафосом и полуискренней декламацией Лихарева, тем более, что ора­тор — красивый мужчина «в полном соку», но я решительно не понимаю, как сам автор может разделять институтское увле­чение Иловайской. А что он вместе с барышней действительно симпатизирует своему герою-неудачнику, об этом прежде все­го свидетельствует избранный им эпиграф: «Ночевала тучка золотая (т. е. Иловайская) на груди утеса-великана (т. е. Лиха­рева)». Далее из заключительных слов рассказа, где праздно­шатающийся русский интеллигент сравнивается с «белым уте­сом», запорошенным вьюгой, ясно, что и воображению самого автора Лихарев представляется чем-то вроде великана. Широ­коплечее геркулесовское сложение, саженный рост кажутся наивной барышне миниатюрными, «подобно тому, — от себя уже замечает г-н Чехов, — как нам кажется маленьким самый большой пароход, про который говорят, что он проплыл оке­ан». Очевидно, поэт вместе с м-ль Иловайской обманут искус­ной декламацией своего героя и принимает те разнообразные мутные лужи, в которых плавает Лихарев, за нечто вроде океа­на. А между тем, если бы автор не до такой степени идеализи­ровал своего неудачника, не сравнивал его с утесом-велика­ном, взглянул на него как на человека, в сущности, не злого и не дурного, но до дна развращенного интеллигентной русской беспринципностью и нравственной обломовщиной, — из Лиха­рева мог бы выйти очень интересный художественный тип. Даже и так в его фигуре много типического и чрезвычайно со­временного: он несомненно — плоть от плоти, кость от кос­ти — сын нашего века, вконец изолгавшегося и смешавшего людей, партии, убеждения в один громадный, чудовищный хаос. Придайте Лихареву черту простодушной, наивной подло­сти и отнимите ненужное притворство, желание показаться подвижником, — вы получите вполне современный тип очень многих русских «общественных деятелей», начавших ради­кальными идеями шестидесятых годов и кончающих пропове­дью «благородного, святого рабства» или непротивления злу.

Гораздо реальнее и, пожалуй, даже симпатичнее неудачни­ки г-на Чехова, когда он помещает их в неинтеллигентную или полуинтеллигентную среду, где они не думают много о себе, не претендуют на фаустовско-лихаревскую мировую скорбь, живут вблизи очень чутко понимаемой ими и понима­ющей их природы, забытые жизнью и людьми, но счастливые внутренним миром своего богатого поэтического воображения. Изящно и тонко очерчен силуэт такого неинтеллигентного не­удачника — огородника Савки в рассказе «Агафья». Савка, в качестве настоящего мечтателя, обожает кейф и чрезвычайно «скуп на движения». Живет он, как птица небесная: утром не знает, что будет есть в полдень. Ото всей его фигуры «так и веет безмятежностью, врожденной, почти артистической стра­стью к житью зря, спустя рукава». Савка, молодой, здоровый, сильный и красивый парень, благодаря своей бесконечной лени живет «хуже всякого бобыля». С течением времени за ним накопилась недоимка, и мир посылает его на стариковс­кую, довольно унизительную должность, «в сторожа и пугало общественных огородов. Как ни смеялись над ним по поводу его преждевременной старости, но он и в ус не дул. Это место, тихое, удобное для неподвижного созерцания, было как раз по его натуре». Савка в душе — поэт. У него есть пытливое, вдум­чивое отношение к природе, которую он понимает и любит как истинный художник: «.любопытно... Про что ни говори, все любопытно. Птица теперя, человек ли... камешек ли этот взят — во всем своя умственность!..» Есть в Савке какая-то скрытая, не находящая себе исхода сила: недаром женщины, которые в этом отношении в высшей степени чутки, находят в нем что-то неотразимо привлекательное. Быть может, они ин­стинктивно чувствуют во всем его существе то изящество ори­гинальной, поэтической личности, которое так легко покоряет их воображение и сердце. Им нравится в Савке его презритель­ное, надменное обращение с ними, некоторая холодность, не­возмутимо-философское равнодушие к самым трогательным проявлениям их страсти, его беззаботность, лень, пренебреже­ние материальной, практической стороной. Несмотря на то, что Савка обладает чрезвычайно мягким и впечатлительным темпераментом, он не способен серьезно увлечься ни одной из деревенских красавиц, победы над которыми ему ничего не стоят: правда, он жалеет их, но как-то брезгливо и, конечно, никогда не изменит для них природе, мечтам, созерцательной лени. Фигуру Савки поэт поместил в изящную поэтическую рамку на фоне тихой летней зари, от которой «остается одна только бледно-багровая полоска, да и та подергивается мелки­ми облачками, как уголья пеплом», и надвигающейся ночи, в которой, «кажется, звучат и чаруют слух не птицы, не насеко­мые, а звезды, глядящие с неба». В такой обстановке вы про­щаете лень Савки, и вам понятно задумчивое оригинальное лицо этого странного мечтателя, смутно чующего красоту и «умственность» во всем — в каждой былинке, птице, челове­ке, камешке. Остается жалеть, что г-н Чехов обрисовал его че­ресчур эскизными, легкими штрихами, что он не развил этого интересного типа, не прибавил побольше реальных, бытовых черт в его биографию и характер, не превратил поэтического силуэта на фоне зари в живого человека.

Я не могу не упомянуть об одной из прелестнейших новелл молодого беллетриста «Святою Ночью», в которой все тот же излюбленный им образ неудачника в лице монаха Николая, неведомого поэта-слагателя акафистов, принимает еще более смутные, полуфантастические, но вместе с тем необыкновенно привлекательные очертания. Сквозь призму восторженных воспоминаний его друга, послушника Иеронима, горюющего о смерти Николая, веет от его личности какой-то легендарной, мистической прелестью, как от идеальных монашеских фигур из средневековых преданий. «Этого симпатичного поэтическо­го человека, — говорит автор, — выходившего по ночам пере­кликаться с Иеронимом и пересыпавшего свои акафисты цве­тами, звездами и лучами солнца, непонятного и одинокого, я представляю себе робким, бледным с мягкими, кроткими и грустными чертами лица». Не правда ли, в этом грациозном отрывке, напоминающем стихотворения в прозе Тургенева и Бодлера, фигура монаха Николая походит на один из неулови­мых образов почти без контуров, но с понятным, знакомым выражением, которые проносятся перед глазами во время му­зыки, но и в этом неопределенном, полувоздушном облике вы можете подметить несомненное сходство с основным типом рассказов г-на Чехова — с праздношатающимся интеллиген­том Лихаревым, бродягой, мечтающим о «вольных местах», огородником-поэтом Савкой. У всех у них мягкие, кроткие черты лица с грустным выражением, женственно-нежное сер­дце, полное отсутствие воли, мечтательность, презрение к практическим требованиям жизни.

Рассказы г-на Чехова, благодаря своей отрывочности, не мо­гут захватывать ряда последовательных моментов действия, расположенных в перспективе времени, — в них нет и не мо­жет быть психологического развития характеров и положений, того, что называется интригой, завязкой. Это не более как по­вседневные, чрезвычайно простые сцены, взятые из буднич­ной жизни, но автор всегда умеет осветить их таким задушев­ным чувством, что они приобретают в глазах читателя новую неожиданную ценность, иногда художественное, часто идей­ное значение. Тенденции в собственном смысле в очерках г. Чехова нет. Но, несмотря на довольно объективный творчес­кий темперамент поэта, в его рассказах можно уследить одно излюбленное имя, чаще других повторяющееся, драматиче­ское положение, подобно тому, как мы уже нашли один ос­новной, лучше всего удающийся ему характер. Поэт любит со­поставлять в их резкой противоположности и непримиримом антагонизме два психологических элемента — сознание, раз­лагающий анализ, рефлексию и бессознательную, неразложи­мую силу инстинкта, чувства, страсти, сердца. С любовью, хотя, по своему обыкновению, чересчур эскизно и отрывочно, он изображает сложные перипетии их борьбы, которая в совре­менном человеке все более обостряется и приводит подчас к нестерпимо мучительным, болезненным кризисам. Элемент чувства в новеллах г. Чехова почти всегда выставляется либо как нечто стихийное, разрушительное, но все-таки грандиоз­ное, более могущественное и неодолимое, чем разлагающая, критическая способность («гордый демон так прекрасен, так лучезарен и могуч»), либо как нечто спасительное, идеальное, как вечная правда, которая, будучи растоптанной и поруган­ной людьми, погруженными в эгоистичные расчеты буржуаз­ного «здравого смысла», изредка вырывается наружу и тогда побеждает своей неотразимой красотой. Замечательно, что в том и в другом случае сердцу, инстинкту, бессознательному элементу поэт отдает предпочтение перед рефлексией, перед аналитической способностью. Возьму несколько примеров.

В рассказе «Верочка» автор изображает современного моло­дого человека, несколько гамлетовского типа, с дряблой волей, обреченного на «собачью старость в тридцать лет», измученно­го и обессиленного бесцельным копанием в собственной душе, различными сомнениями и вопросами, анализирующего и ду­мающего в «такое время, когда не думает никто». Молодая де­вушка признается ему в любви. «Вера (имя девушки) была пленительно хороша, говорила красиво и страстно, но он ис­пытывал не наслаждение, не жизненную радость, как бы хо­тел, а только чувство сострадания к Вере... Бог его знает, заго­ворил ли в нем книжный разум или сказалась неодолимая привычка к объективности, которая так часто мешает людям жить, но только восторги и страдание Веры казались ему при­торными, несерьезными, а в то же время чувство возмущалось в нем и шептало, что все, что он видит и слышит теперь, с точ­ки зрения природы и личного счастья, серьезнее всяких стати­стик, книг и истин...». Но он, «как ни рылся в своей душе, не находил даже искорки». По обыкновению таких людей, вмес­то того, чтобы просто отдаться простому чувству, он копается в себе и докапывается до следующего неутешительного вывода: «Это не рассудочная холодность, которою так часто хвастают умные люди, не холодность себялюбивого глупца, а просто бес­силие души, неспособность воспринимать глубоко красоту, ранняя старость, приобретенная путем воспитания, беспорядоч­ной борьбы из-за куска хлеба, номерной, бессемейной жизни».

Подобно тому, как герой «Верочки», несмотря на весь свой ум и образование, на все свои «статистики, книги, истины», пасует, теряется, делается смешным и жалким перед чувством влюбленной в него женщины, так в рассказе «Дома» проку­рор, «опытный правовед, полжизни упражняющийся во вся­кого рода пресечениях, предупреждениях и наказаниях», смущается, робеет и не знает, что ответить на самые, по-види­мому, незамысловатые детские вопросы своего маленького сына Сережи. Ребенку, уличенному в краже табака, любящий отец старается внушить незыблемость и святость принципа личной собственности. Но эта идея, которая с теоретической точки зрения кажется прокурору очевидной и непоколебимой, уничтожается самыми простыми детскими возражениями Се­режи, идущими не от разума, а от чувства. Прокурор, с стро­гой логичностью человека, привыкшего к юридическим фор­мулам, твердит мальчику «мое», «твое», а тот разрушает все его доводы одной ласковой улыбкой, одним порывом не развра­щенного предрассудками, естественного чувства: «Возьми, если хочешь! Ты, пожалуйста, папа, не стесняйся, бери! Эта желтенькая собачка, что у тебя на столе, моя, но ведь я ниче­го... Пусть себе стоит!» И прокурор пасует, смущается, чув­ствует свое бессилие перед какой-то высшей внутренней прав­дой, заключенной в словах ребенка. Конечно, в суде этому теоретику было бы гораздо легче разрешить «канальские воп­росы»; но в семье не то: для санкции тех государственных ос­нов, которые так неожиданно поколеблены Сережиным вос­клицанием: «Возьми, если хочешь, ты, пожалуйста, папа, не стесняйся, бери!» — и его вполне логичной ссылкой на «жел­тенькую собачку», прокурору нельзя здесь прибегнуть к юри­дическому формализму, и если не он, то, по крайней мере, читатель чувствует, что не узкая ограниченная правда житей­ского здравого смысла, а вечная, простая правда любви — на стороне Сережи. Та же полусознательная творческая идея или, скорее, излюбленный драматический мотив, настроение, кото­рое только очень несовершенно и грубо выражается афориз­мом: чувство шире и правдивее рефлексии, критической раз­лагающей способности, — неясными проблесками мелькает в рассказах «На суде»9, «Тайный советник», «Поцелуй» и во многих отдельных чертах, эпизодах, намеках, разбросанных по всем произведениям г-на Чехова.

Но в произведениях молодого беллетриста нет того, что при­нято у нас называть тенденцией. Чувство, одушевляющее их, не есть резко обозначенное политическое направление, а ско­рее, несколько неопределенная, расплывчатая, но задушевная, теплая гуманность, которая лучше всего формулируется в при­веденном мною раньше восклицании одного из героев: «В жиз­ни ничего нет дороже людей!» Можно ли обвинять писателя за это отсутствие сознательной намеренной тенденции, дает ли оно достаточное основание для признания его деятельности праздной, ничтожной или прямо развращающей, вредной для общества?

Прежде, чем приступить к этому трудному и чрезвычайно запутанному вопросу, я вынужден сделать следующую оговор­ку: в настоящее время в нашем обществе распространился тип фантастических поклонников так называемого «чистого ис­кусства», утверждающих, что всякая тенденция, как бы она ни была искренна и глубока, — настоящая пагуба для худож­ника, что первое и самое важное его качество — полный об­щественный индифферентизм, высокомерное презрение к на­сущным запросам современной жизни и какое-то на деле невозможное и невиданное олимпийское бесстрастие. Самое слово «тенденция» ненавистно для этих людей. Термины «ис­кусство», «красота», «эстетика» получили в неопрятных ру­ках пошлый опереточный характер и до такой степени осквер­нены нечистоплотными прикосновениями, что теперь просто страшно и гадко употреблять эти слова. Вслушайтесь в голоса фанатических проповедников чистого искусства, и вы пойме­те, что под видом эстетики, красоты они защищают свой соб­ственный индифферентизм. Эти люди считают за личное ос­корбление всякий намек на тенденцию только потому, что она прямо бьет им по лицу, напоминает им, что есть обществен­ный суд и совесть. Они искренне ненавидят всякий проблеск идеи в художественных произведениях, потому что идея мо­жет только осветить их полное нравственное падение. Боясь света, они закрывают глаза на все и забиваются в узкий, тем­ный угол своей «чистой», в сущности же, чрезвычайно не­опрятной эстетики. Конечно, не с этой мнимо эстетической точки зрения намерены мы защищать в последующем изложе­нии художественное творчество, не отмеченное резкой окрас­кой. Если нам и придется употреблять иногда слова, донельзя оскверненные и опошленные, в этом не наша вина, и, конечно, такое вынужденное совпадение терминов не может подать по­вод вдумчивому читателю отнести нас к толпе фанатических поклонников «чистой красоты», возводящих в символ веры полную нравственную беспринципность художника. Антипа­тию к лагерю подобных эстетиков современного опереточного пошиба мы не в состоянии выразить с достаточной силой и энергией. Наше коренное, принципиальное отличие от них заключается в том, что они отрицают в искусстве всякую воз­можность тенденции, и если решаются признать некоторые произведения с очевидно тенденциозной окраской великими, то все-таки утверждают, что велики они отнюдь не благодаря тенденции, а лишь несмотря на нее; мы же, будучи бесконечно далекими (раз навсегда просим читателя иметь это в виду) от каких бы то ни было, тем более неопрятно эстетических, напа­док на тенденцию, признаем за ней громадное не только жиз­ненное, но и художественное значение, так как она, несомнен­но, является одним из самых роскошных, неисчерпаемых источников поэтического вдохновения. Разве не резкая боевая тенденциозность, ответившая на жгучие вопросы дня, создала стих Ювенала и высокохудожественные образы некоторых са­тир Щедрина, вдохновение Барбье и бессмертные политиче­ские памфлеты Свифта, песни Некрасова и «Chatiments»10 Виктора Гюго? Вот почему все наши возражения будут направ­лены отнюдь не против самой тенденции, а лишь против уз­кой, фантастически нетерпимой формулы некоторых из ее приверженцев, которая гласит: «Вне тенденции для художни­ка нет спасения». После этого маленького вынужденного от­ступления обращаемся к самому вопросу.

Конечно, не жизнь — для искусства, а искусство — для жизни, так как целое значительнее своей части, а искусство — только часть жизни. Мы вполне признаем принципы научной этики, утилитарианской нравственности даже по отношению к искусству, мы убеждены, что и оно, как всякая человеческая деятельность, имеет конечной целью и результатом достиже­ние наибольшей суммы возможного счастья. Но весь вопрос заключается в качестве, характере, свойствах этого счастья. Все человеческие деятельности легко и удобно классифициру­ются в две обширные группы: группу деятельностей распреде­ляющих и накопляющих. К первой группе относятся все дея­тельности социальные (как, например, политическая борьба партий, распространение среди масс идей и принципов, добы­тых научной социологией, наконец, даже художественное творчество с резко обозначенным направлением и яркой тен­денциозностью), к этой же группе относятся все деятельности, имеющие в виду непосредственное достижение общественной пользы и возможно равномерное, справедливое распределение между всеми членами общества того основного фонда челове­ческого счастья, который в данный момент имеется в распоря­жении благодаря второй группе деятельностей, накопляющих и увеличивающих этот основной капитал.

Нисколько не отрицая громадной важности первой группы деятельностей распределяющих, социальных, можно вместе с тем признавать не меньшую важность за группой деятельнос- тей накопляющих, которые, не имея в виду непосредственного достижения общественной пользы и равномерного распределе­ния суммы достигнутого счастья, направляя усилия лишь к тому, чтобы отодвинуть как можно дальше пределы человечес­кого сознания и чувствительности, открывают иногда новые, совершенно непредвиденные горизонты для беспредельного движения науки и прогресса. Поясню мою мысль примерами. Возьмем деятельности служителей так называемой «чистой науки», какого-нибудь химика, зоолога, ботаника, открываю­щих новое химическое тело, новый вид животных или расти­тельных организмов: их открытия могут и не иметь прямого отношения к общественной пользе, но они необходимо должны и будут иметь, по крайней мере, косвенное отношение к ре­альному благу человечества: не говоря уже о том, что эти от­крытия могут подать повод для какого-нибудь технического изобретения, для усовершенствования какой-нибудь отрасли прикладной науки, они раздвигают пределы человеческого знания и тем самым увеличивают сумму благ, которые впос­ледствии группа социальных деятельностей будет стремиться равномерно и справедливо распределять между людьми. Но раз мы признали целесообразной деятельность служителей чи­стой науки на основании того же самого принципа, то есть принципа полезности деятельности не только распределяю­щей, но и накопляющей, нам неминуемо придется признать столь же целесообразной деятельность служителей искусст­ва — притом не только таких, которые резкой тенденциознос­тью своих произведений непосредственно стремятся к дости­жению общественной пользы (что соответствует техническим изобретениям в научной деятельности), но и таких, которые служением идеалу красоты, «вдохновением, звуками сладки­ми и молитвами» увеличивают общую сумму эстетических на­слаждений, доступных человечеству. Статуя, картина, музы­кальная пьеса, антологическое стихотворение Фета, Тютчева, Анакреона или лирическое описание природы в новеллах г-на Чехова, по-видимому, совершенно бесцельные, с точки зре­ния деятельности распределяющей, стремящейся к непосред­ственному достижению общественной пользы, оказываются и значительными, и ценными, и полезными с точки зрения дея­тельности накопляющей: разве они не содействуют прогрес­сивному усовершенствованию эстетического вкуса и впечат­лительности, которые приносят нам такую массу высоких и бескорыстных наслаждений, разве лучшие из них не открыва­ют человеческому глазу и уху целые миры новых колоритов, форм, звуков, ощущений, и разве тем самым они не раздвига­ют пределов человеческой чувствительности, не обогащают ее основного фонда, подобно тому, как научная деятельность хи­мика, зоолога или ботаника открытием нового химического тела, животного и растительного организма расширяет грани­цы человеческого знания, увеличивает его основной капитал и через это способствует накоплению возможно большей суммы счастья, доступной всему человечеству? Но если это так, то всякая художественная, хотя бы и не тенденциозная картина, статуя, музыкальная пьеса, стихотворение Фета или поэтиче­ская новелла таких писателей, как г-н Чехов, должны считать­ся полезными, ценными и вполне оправданными с точки зре­ния научной утилитарианской нравственности.

Можно признавать громадное значение и красоту таких произведений, как сатиры Ювенала, песни Барбье и Некрасо­ва, в которых резкая, глубоко искренняя тенденциозность про­истекает из самой сущности творческого темперамента худож­ника, и вместе с тем понимать не только поэтическую, но и жизненную ценность таких произведений, как «Илиада» Го­мера или «Ромео и Джульетта» Шекспира, в которых нет и следа какой-нибудь тенденции. Дело в том, что мои возраже­ния направлены не против того, что тенденция возможна, но против того, что она составляет необходимое условие sine qua non11 признания художественных произведений ценными и значительными.

Мы уже видели, до какой степени отрицание пользы, при­носимой нетенденциозными художниками, несправедливо, мы сейчас увидим, что кроме того оно неразумно. Творческий про­цесс не механический — а бессознательный, непроизвольный, органический, о чем может свидетельствовать каждый истин­ный художник и все, кому случалось наблюдать возникнове­ние первого психического импульса, составляющего самое зер­но художественного произведения. Сознание, критическая работа, научная подготовка составляют ряд очень существен­ных моментов, либо предшествующих творческому акту, либо следующих за ним, но специальное отличие этого акта от всех других душевных состояний и эмоций заключается именно в его бессознательном, органическом и непроизвольном характе­ре. Истинно художественные произведения не изобретаются и не делаются, как машины, а растут и развиваются, как жи­вые, органические ткани. С этим положением можно, пожа­луй, спорить, так как, к несчастью, психология творчества еще слишком мало разработана для того, чтобы подтвердить незыблемыми научными доказательствами этот эмпирический закон, хотя я вполне уверен, что высказанная мною мысль не встретит возражений среди лиц, мало-мальски знакомых по наблюдению или собственному опыту с процессом возникнове­ния художественных произведений. Но, раз вы согласились с тем положением, что творческий акт не есть механическое, сознательное приспособление, а явление органическое, непро­извольное, вам неминуемо придется признать и то, что твор­ческому акту невозможно и неразумно предписывать какие бы то ни было внешние, не от него зависящие законы и теорети­ческие формулы, подобно тому, как нельзя путем каких бы то ни было внешних механических приспособлений изменить внутреннее морфологическое строение органа, по произволу управлять биологическими процессами в животной или расти­тельной ткани. В этом смысле художник так же не властен по произволу изменить в своем собственном произведении какую бы то ни было, даже самую ничтожную черту, как садовник, культивирующий растение, не властен прибавить или отнять у цветка ни один лепесток. Тенденция вполне законна, если она является таким же бессознательным, непроизвольным, орга­ническим продуктом художественного темперамента, как и все другие элементы, входящие в состав творческого акта, но, только что она навязывается извне как теоретическая форму­ла, она либо портит и калечит художественное произведение, либо является мертвым несрастающимся придатком, неспособ­ным омрачить красоты всего произведения: в таком случае она не может слиться, смешаться с ним, как масло не сливается с водой, как палка, приставленная к цветку, — с самим расте­нием. Конечно, критики могут сердиться и выходить из себя по поводу того, что Гораций — не Ювенал, что Фет — не Не­красов, что г-н Чехов — не г-н Короленко, но это комичное не­годование будет так же праздно, неразумно и ненаучно, как негодование биолога по поводу того, что у данной разновиднос­ти пять, а не шесть лепестков, что артериальная кровь красно­го, а не черного цвета.

Трудно заподозрить такого художника, как Шиллер, в об­щественном индифферентизме, в отсутствии идейности и глу­боко прочувствованной, органически связанной с свойствами его темперамента и, следовательно, вполне законной тенден­циозности, а между тем и он определяет творческий акт как что-то непроизвольное, стихийное, над чем не властны ника­кие внешние предписания, теоретические формулы и рассу­дочные требования:

«Не мне управлять песнопевца душой», ■

Певцу отвечает властитель: «Он высшую силу признал над собой, —

Минута ему повелитель. По воздуху вихорь свободно шумит, Кто знает, откуда, куда он летит? Из бездны поток выбегает:

Так песнь зарождает души глубина, И темное чувство, из дивного сна При звуках воспрянув, пылает» 12.

Н. К. МИХАЙЛОВСКИЙ Об отцах и детях и о г-не Чехове

Между Н. В. Шелгуновым1 (в «Русской мысли») и газетой «Неделя» все еще тянется полемика2, на которую я когда-то обратил внимание читателей «Русских ведомостей»3. Из мар­товской книжки «Русской мысли» я узнал, что, по мнению «Недели», изложенному почтенною газетою в статье «Отцы и дети нашего времени», полемика эта «является только одним из эпизодов в тех бесконечных пререканиях, которые всегда ведут между собою отцы и дети»4. Дети — это «Неделя». От «детей» мы привыкли ждать молодости, свежести, силы, даже некоторой бурности, а потому встретить в роли «дити» почтен­ного редактора «Недели» г-на Гайдебурова5 как будто и неожи­данно немножко. Приглядываясь, однако, к «детям», пред­ставляемым «Неделей», мы не найдем тут ничего странного или удивительного. В той же мартовской книжке «Русской мысли» приведена следующая выписка из статьи «Недели», громко озаглавленной («Неделя» вообще любит громкие загла­вия) «Новое литературное поколение». «Новое поколение (80-х годов) родилось скептиком, и идеалы отцов и дедов оказались над ним бессильными. Оно не чувствует ненависти и презре­ния к обыденной человеческой жизни, не признает обязаннос­ти быть героем, не верит в возможность идеальных людей. Все эти идеалы — сухие, логические произведения индивидуаль­ной мысли, и для нового поколения осталась только действи­тельность, в которой ему суждено жить, и которую оно потому и признало. Оно приняло свою судьбу спокойно и безропотно, оно прониклось сознанием, что все в жизни вытекает из одно­го и того же источника — природы, все являет собою одну и ту же тайну бытия и возвращается к пантеистическому миросо­зерцанию» 6.

Таковы современные «дети». Немудрено, что г-н Гайдебуров, «родившийся», может быть, и не «скептиком» и фигурирую­щий в литературе лет тридцать с лишком, находит себе место среди этих старообразных детей. Вообще, дело, очевидно, не в возрасте, и это очень удобно. Как только вы увидели человека, для которого «осталась только действительность», и который этим вполне доволен, так и знайте, что это «дитя», «новое поко­ление». Странные дети, можно сказать, небывалые дети, но если они сами себя так называют, так и господь с ними. И я могу с чистою совестью сказать: «О дети, дети, как опасны ваши лета!» Хотя дело и не в возрасте. Нынешние дети, или, собственно, те, которые так сами себя называют в «Неделе», не щеголяют обыч­ными свойствами молодости; нет, они старше, солиднее своих отцов и дедов, а потому не стоят перед ними и опасности, обычно грозящие молодости, — опасности страстного увлечения, риска, горячей веры и надежды. Но та самоуверенность, которая в на­стоящей молодости является лишь естественным показателем избытка силы, не искушенной опытом, в них, в этих современ­ных «детях», чревата иными опасностями. Полагая, что только и света, что в окошке, гордо отрезывая себя от идеалов отцов и дедов, даже от всяких идеалов, вполне довольствуясь «действи­тельностью», эти люди обрекают себя на жизнь тусклую из тус­клых. Они сознают это и не боятся: им как раз по плечу эта жизнь. Но в прежнее время они в этом не сознались бы публич­но, потому что ведь в самом деле стыдно, а ныне они заявляют свою тусклость всенародно. Они считают себя солью земли, ко­торой мешает только какая-нибудь горсточка «отцов», оберега­ющих былые идеалы, а все остальное, дескать, с ними, готово признать их своими выразителями и вождями; они — «новое ли­тературное поколение». По существу дела, это только смешно. Возражая «Неделе», г-н Шелгунов справедливо говорит, что ссылка на тургеневскую формулу «отцов и детей» не имеет в данном случае никакого смысла. Современные «дети», то есть опять-таки те, которые сами себя так называют в «Неделе», от­крещиваясь от идеалов отцов и дедов, не блистают ни таланта­ми, ни знаниями, ни оригинальностью физиономии, ни даже численностью. Они представляют собою нечто вроде тусклого туманного пятна, расплывающегося в общем фоне той апатии, бессодержательности, того отсутствия всякого присутствия, ко­торое характеризует теперешнее трудное время вообще. Они только вторят течению реакции против идеалов недавнего про­шлого, ничего нового и положительного им не противопоставляя и не обладая двусмысленным мужеством и последовательностью открытых реакционеров. Но трудное время пройдет, потому что это именно только вопрос трудного времени7 — может быть, и долгого, а может быть, совсем не долгого; волна реакции отхлы­нет, и я не поздравляю тех раков, которые останутся на мели. Вообще эти «дети» — явление до такой степени мизерное, что, может быть, г-н Шелгунов делает даже ошибку, уделяя им столько внимания. Но отметить его все-таки следует и именно в его связи с общим настроением минуты.

«Для нас существует только действительность, в которой нам суждено жить»; «идеалы отцов и дедов над нами бессиль­ны» — эти подлежащие, сказуемые, определения и дополне­ния можно встретить не в одной «Неделе», а и в таких местах, где отнюдь не гоняются за наименованием «детей». Это то же самое «наше время — не время широких задач», которое ког­да-то громил и осмеивал Щедрин как нечто постыдное8, а ныне оно расползлось и осложнилось наклонностью к оплева- нию многого из того, что еще недавно было общепризнано до­рогим. Чем же это дорогое заменяется ныне?

Недавно я прочитал в одной большой газете неоднократное заявление, что «Островский устарел»9. Известие это меня очень заинтересовало. Я полагал, что Островский принадле­жит к числу писателей, которые не стареют или, по крайней мере, живут так долго, что об их устарелости можно говорить только в том случае, если на смену им явилось что-нибудь осо­бенно яркое и крупное. Должно быть, подумал я, наша драма­тическая литература сделала гигантские шаги после Остров­ского, и надо мне с этой литературой познакомиться. Но это оказалось делом нелегким. Драмы Островского, равно как и некоторых других «отцов», как например, Писемского, Поте- хина10, печатались в свое время в журналах. Ныне этого нет совсем, и когда я, наконец, достал несколько литографирован­ных драматических произведений, имевших наибольший успех в прошлый театральный сезон, я понял, почему они ли­тографированы, а не напечатаны в журналах! Как ни далеко отошли наши теперешние журналы от недавних преданий, но это все-таки литература, а те драматические произведения, которые я прочитал, не имеют ничего общего с литературой. Это истинно «детские» произведения и по форме и по содержа­нию. Время, породившее эти малости, любующееся на них (по­вторяю, я читал пьесы, имевшие наибольший успех, то есть чаще всего дававшиеся), может считать себя несчастным вре­менем. И к этому, как ко всякому сознанному несчастию, можно, даже должно, отнестись с сочувствием. Как в самом деле не пожалеть этих бедных актеров, обреченных изображать не живых людей, а каких-то говорящих кукол и произносить речи либо совершенно бессмысленные, либо наполненные азбучною моралью; как не пожалеть и зрителей и самих авторов, выступа­ющих с детскими вещами? Но если при этом говорят, что «Ост­ровский устарел», так уж это не сожаления, а смеха достойно.

Я хотел было предложить вам пересмотреть вместе со мной те пять-шесть новейших драматических произведений, с которыми я познакомился, но откладываю это до другого раза. Факт отсут­ствия драматической литературы во всяком случае налицо, и никто, я полагаю, с этим спорить не станет. А если бы «Неделя» или кто другой, довольный ходом дел вообще и «новым литера­турным поколением» в частности, и пожелал спорить, то я спро­сил бы: отчего же вы не печатаете этих прекрасных драм и коме­дий? Откладывая на неопределенное время беседу о новейшей драматической quasi-литературе, я лишаю себя большого раз­влечения, потому что тут есть над чем посмеяться, хотя есть и погоревать об чем. Но с этим торопиться нечего, ввиду непрере­каемости факта исчезновения драматической литературы. Ну и пусть радуются этому факту те, для кого «осталась только дей­ствительность, в которой им суждено жить, и которую они по­тому и признали».

Любопытнее, может быть, было бы пересмотреть критиков, публицистов, поэтов «действительности». Но я пока и от этого уклонюсь. Передо мной лежит маленькая книжка, имеющая близкое отношение к нашей теме, и на ней-то я и сосредото­чусь на этот раз. Книжка эта — новый, только что вышедший сборник рассказов г-на Чехова под заглавием «Хмурые люди» п.

Признаться сказать, я начал читать книжку с конца, заинте­ресовавшись оригинальным заглавием последнего рассказа — «Шампанское», потом прочитал в беспорядке остальное, наме­ренно откладывая под конец самый большой рассказ — «Скуч­ная история»; откладывал потому, что боялся того неприятного впечатления, которое рассчитывал получить от этого рассказа, а почему рассчитывал получить неприятность, сейчас скажу. В рассказе «Шампанское» я остановился на следующих хорошень­ких строчках: «Два облачка уже отошли от луны и стояли по­одаль с таким видом, как будто шептались об чем-то таком, чего не должна знать луна. Легкий ветерок пробежал по степи, неся глухой шум ушедшего поезда». В рассказе «Почта» опять хоро­шенькие строки в том же вкусе: «Колокольчик что-то прозвя- кал бубенчикам, бубенчики ласково ответили ему. Тарантас взвизгнул, тронулся, колокольчик заплакал, бубенчики засмея­лись». Или вот еще, в рассказе «Холодная кровь»: «Старик встает и вместе со своей длинной тенью осторожно спускается из вагона в потемки». Как это в самом деле мило, и таких милых штришков много разбросано в книжке, как, впрочем, и всегда в рассказах г-на Чехова. Все у него живет: облака тайком от луны шепчутся, колокольчики плачут, бубенчики смеются, тень вме­сте с человеком из вагона выходит. Это своего рода, пожалуй, пантеистическая черта очень способствует красоте рассказа и свидетельствует о поэтическом настроении автора. Но, странное дело, несмотря на готовность автора оживить всю природу, все неживое и одухотворить все неодушевленное, от книжки его жизнью все-таки не веет. И это отнюдь не потому, что он взялся изобразить «Хмурых людей». Заглавие это совсем не соответ­ствует содержанию сборника и выбрано совершенно произволь­но. Есть в сборнике и действительно хмурые люди, но есть та­кие, которых этот эпитет вовсе не характеризует. В каком смысле может быть назван хмурым человеком, например, купец Авдеев («Беда»), который выпивает, закусывает икрой и попада­ет в тюрьму, а потом в Сибирь за то, что подписывал, не читая, какие-то банковые отчеты? Нет, не в хмурых людях тут дело, а, может быть, именно в том, что г-ну Чехову все едино — что чело­век, что его тень, что колокольчик, что самоубийца12.

Г-н Чехов пока единственный действительно талантливый беллетрист из того литературного поколения, которое может сказать о себе, что для него «существует только действитель­ность, в которой ему суждено жить», и что «идеалы отцов и де­дов над ними бессильны». И я не знаю зрелища печальнее, чем этот даром пропадающий талант. Бог с ними, с этими ста­рообразными «детьми», упражняющимися в критике и публи­цистике: их бездарность равняется их душевной черствости, и едва ли что-нибудь яркое вышло бы из них и при лучших усло­виях. Но г-н Чехов талантлив. Он мог бы и светить и греть, если бы не та несчастная «действительность, в которой сужде­но жить». Возьмите любого из талантливых «отцов» и «дедов», то есть писателей, сложившихся в умственной атмосфере соро­ковых или шестидесятых годов. Начните с вершин, вроде Сал­тыкова, Островского, Достоевского, Тургенева, и кончите — ну хоть г-ном Лейкиным, тридцатилетний юбилей которого празднуется на днях 13. Какие это все определенные, закончен­ные физиономии и как определенны их взаимные отношения с читателем! Я помянул г-на Лейкина, талант которого отнюдь не из крупных и который вдобавок потратил свое дарование на 7000 (так пишут в газетах) пустяковых рассказов. Однако и он имеет свой определенный круг читателей, которых смешит или трогает. Немножко надоедливы все эти «разделюции» (вместо «резолюции»), «насыпь еще лампадочку» (вместо «налей еще рюмку»), «к подножию ног твоих» и т. п. Но есть среда, где все это нужно, где г-н Лейкин всегда равно желанный и дорогой гость. Тем паче надо это сказать о вершинах. «Писатель пописы­вает, а читатель почитывает» 14, — эта горькая фраза Салтыкова вовсе не справедлива по отношению к нему и его сверстникам. Их произведения читатель не только почитывал, — он спорил об них, умилялся или негодовал, ловил мысль, горел чувством — словом, жил ими. Между писателями и читателями была посто­янная связь, может быть не столь прочная, как было бы жела­тельно, но несомненная, живая. Повторяю, такая связь суще­ствует даже для г-на Лейкина, а для неизмеримо более талантливого и серьезного г-на Чехова ее нет. Он действительно пописывает, а читатель его почитывает. Г-н Чехов и сам не жи­вет в своих произведениях, а так себе, гуляет мимо жизни и, гу- ляючи, ухватит то одно, то другое. Почему именно это, а не то? почему то, а не другое?

Выбор тем г-на Чехова поражает своею случайностью. Везут по железной дороге быков в столицу на убой. Г-н Чехов заин­тересовывается этим и пишет рассказ под названием «Холод­ная кровь», хотя даже понять трудно, причем тут «холодная кровь». Фигурирует, правда, в рассказе один очень хладно­кровный человек (сын грузоотправителя), но он вовсе не со­ставляет центра рассказа, да и вообще в нем никакого центра нет, просто не за что ухватиться. Почту везут, по дороге таран­тас встряхивает, почтальон вываливается и сердится. Это — рассказ «Почта». Зачем он мне? Не мне лично, конечно. Мне и «подножие ног» г-на Лейкина не нужно, но где-нибудь в трак­тире или в бакалейной лавке это «подножие ног» произведет свой эффект; а от «Почты» никому, решительно никому ни тепла, ни радости, хотя именно в этом рассказе бубенчики так мило пересмеиваются с колокольчиками. И рядом вдруг «Спать хочется» — рассказ о том, как тринадцатилетняя дев­чонка Варька, состоящая в няньках у сапожника и не имею­щая ни минуты покоя, убивает порученного ей грудного ребен­ка потому, что именно он мешает ей спать. И рассказывается это тем же тоном, с теми же милыми колокольчиками и бубен­чиками, с тою же «холодною кровью», как и про быков или про почту, которая выехала с одной станции и приехала на дру­гую.

Нет, не «хмурых людей» надо бы поставить в заглавие всего этого сборника, а вот разве «холодную кровь»: г-н Чехов с хо­лодною кровью пописывает, а читатель с холодною кровью по­читывает.

Так думал я, пока, наконец, не дошел до «Скучной исто­рии». Этой сравнительно довольно большой вещи я боялся. Дело в том, что к маленьким рассказцам г-на Чехова, занима­ющим один газетный фельетон или пять-шесть страничек ма­ленького формата в книжке, мы уже привыкли, и этот стран­ный переплет хорошеньких колокольчиков с убийцами и людей с быками не особенно утомляет, когда он разбит на маленькие, оборванные клочки. А в «Степи», первой большой вещи г-на Че­хова, самая талантливость этого переплета является уже источ­ником неприятного утомления: идешь по этой степи, и, кажет­ся, конца ей нет. В «Иванове», комедии, не имевшей, к счастью, успеха и на сцене, г-н Чехов явился пропагандистом двух вышеприведенных «детских» тезисов: «идеалы отцов и де­дов над нами бессильны»; «для нас существует только действи­тельность, в которой нам суждено жить, и которую мы потому и признали». Эта проповедь была уже даже и не талантлива, да и как может быть талантлива идеализация отсутствия идеалов? Не везет г-ну Чехову на большие вещи. Может быть, и «Скучная история» есть действительно скучный набор случайных впечат­лений или же опять что-нибудь вроде «Иванова», опять пропа­ганда тусклого, серого, умеренного н аккуратного жития.

Я ошибся самым приятным образом. «Скучная история» есть лучшее и значительнейшее из всего, что до сих пор написал г-н Чехов. Ничего общего с распущенностью и случайностью впе­чатлений в «Степи»; ничего общего с идеализацией серой жизни в «Иванове». И даже совсем напротив.

«Скучная история» имеет подзаглавие: «Из записок старого человека». Этот старый человек, Николай Степанович «такой- то», есть знаменитый профессор, ученый, умный, талантли­вый, честный. Таким он сам себя рекомендует и, судя по сооб­щаемым им фактам, говорит правду. Жизнь его, вообще говоря, сложилась недурно, но к шестидесяти двум годам подобрались разные облачка: некоторая денежная запутанность, кое-какие семейные дрязги, хворость, главное —хворость. Николай Степа­нович, как профессор по медицинской части, понимает, что смерть не за горами, и что было бы с его стороны добросовестно уступить кафедру человеку более молодому и свежему, но этого он сделать не в силах. «Пусть судит меня бог, — он говорит, — у меня не хватает мужества поступить по совести»: он слишком привык к своему профессорскому делу, слишком любит его. «Как 20—30 лет назад, так и теперь, перед смертью, меня инте­ресует одна только наука. Испуская последний вздох, я все-таки буду верить, что наука — самое важное, самое прекрасное и са­мое нужное в жизни человека, что она всегда была и будет выс­шим проявлением любви, и что только ею одною человек побе­дит природу и себя». Это не мешает, однако, Николаю Степановичу иметь и высказывать свои мнения о литературе, о театре, о разных житейских делах: мнения не бог знает какой оригинальности и премудрости, но с преданного своему делу уче­ного-специалиста нельзя в этом отношении многого и спраши­вать. И вот этого «прекрасного, редкого человека», как его атте­стует другой, несомненно тоже хороший человек, начинают посещать странные мысли. Ему кажется, что «все гадко, не для чего жить, а те 62 года, которые уже прожиты, следует считать пропащими». С особенною силою эти мрачные мысли возникают в Николае Степановиче при следующих обстоятельствах. Пона­добилось ему ехать в Харьков, чтобы собрать сведения о предпо­лагаемом женихе его дочери. Поездка эта не особенно хорошо мотивирована. Предполагаемый жених, которого, мимоходом сказать, Николай Степанович терпеть не может, еще не делал предложения; в Харькове у Николая Степановича есть знако­мые, вообще решительно не видно, почему шестидесятидвухлет­ний знаменитый профессор должен сам ехать для собирания све­дений о женихе. Но это все равно. Приехал больной, слабый старик в Харьков и, натурально, загрустил. А тут еще телеграм­ма: дочь тайно обвенчалась (опять-таки неизвестно, почему тай­но), и надо ехать назад. Тяжелая, бессонная ночь. Николай Сте­панович сидит в постели, обняв руками колена, и думает. между прочим, так: «Чего я хочу? Я хочу, чтобы наши жены, дети, друзья, ученики любили в нас не имя, не фирму и не яр­лык, а обыкновенных людей. Еще что? Я хотел бы иметь помощ­ников и наследников. Еще что? Хотелось бы проснуться лет че­рез сто и хоть одним глазом взглянуть, что будет с наукой. Хотел бы пожить еще лет десять. Дальше что? А дальше ниче­го. Я думаю, долго думаю и ничего не могу еще придумать. И сколько бы я ни думал, и куда бы ни разбрасывались мои мыс­ли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, чего-то очень важного. В моем пристрастии к науке, в моем же­лании жить, в этом сиденье на чужой кровати и стремлении по­знать самого себя, во всех мыслях, чувствах и понятиях, какие я составляю обо всем, нет чего-то общего, что связывало бы все это в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литерату­ре, учениках и во всех картинах, которые рисует мое воображе­ние, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называ­ется общей идеей или богом живого человека. А коли нет этого, то, значит, нет и ничего.»

Душевный мрак все сгущается, как вдруг в комнату Нико­лая Степановича совершенно неожиданно является некая Катя. Это — его воспитанница, дочь его умершего друга, моло­дая женщина, хорошая, умная, живая, но претерпевшая мно­го бед и в конце концов одинокая. Наскоро поздоровавшись со своим воспитателем, она, задыхаясь и дрожа всем телом, умо­ляет старика помочь ей советом, научить ее, как ей жить, что делать.

«— Помогите! — рыдает она, хватая меня за руку и целуя ее. — Ведь вы мой отец, мой единственный друг! Ведь вы умны, образованны, долго жили! Вы были учителем! Говорите же, что мне делать?

По совести, Катя, не знаю.

Я растерялся, сконфужен, тронут рыданиями и едва стою на ногах.

Давай, Катя, завтракать, — говорю я, натянуто улыба­ясь. — Будет плакать».

И больше ничего бедная Катя и не добивается от знаменито­го профессора, которого она не без основания считает «пре­красным, редким человеком». Он даже не дает ей высказать­ся, выложить свое горе и уже тем самым облегчить его. Он только растерянно и беспомощно повторяет: «давай завтра­кать!» да «будет плакать!». Обескураженная Катя уходит. Ни­колай Степанович рассказывает: «Лицо, грудь и перчатки у нее мокрые от слез, но выражение лица уже сухо, сурово. Я гляжу на нее, и мне стыдно, что я счастливее ее. Отсутствие того, что товарищи-философы называют общею идеею, я заме­тил в себе только незадолго перед смертью, на закате своих дней, а ведь душа этой бедняжки не знала и не будет знать приюта всю жизнь, всю жизнь!»

Да, это трагедия! И, надо отдать справедливость автору, хо­рошо поставленная трагедия. Но надо присмотреться к ней не­сколько ближе.

Николаю Степановичу шестьдесят два года, он припоминает в числе своих друзей Пирогова, Кавелина15, Некрасова. Это, ко­нечно, вполне возможно, но едва ли типично. Мало ли есть не­сомненных житейских возможностей, которые, однако, слиш­ком индивидуальны, слишком случайны, чтобы правомерно сде­латься объектом художественного воспроизведения во всех своих конкретных подробностях. Без всякого сомнения, у Пирогова, Кавелина, Некрасова мог быть современник и друг, который при многих отличных качествах ума и сердца всю жизнь про­жил без того, «что называется общей идеей или богом живого человека». Всяко бывает. Но если читатель припоминает авто­биографию Пирогова, литературную деятельность Кавелина, ли­тературную деятельность Некрасова, биографии других знаме­нитых русских людей, воспитавшихся около того же времени, например, Белинского, Герцена, и т. д., то согласится, я думаю, что отсутствие «общей идеи» отнюдь для этого времени не ха­рактерно. Люди всегда люди. Они и в те времена падали, укло­нялись от своего бога, становились в практическое противоречие с самими собой, но они всегда, по крайней мере, искали «общей идеи», и никоим образом нельзя сказать о них, как говорит о себе Николай Степанович, что они только перед смертью опом­нились. Пусть их общие идеи, эти ныне по-детски отвергаемые идеалы отцов и дедов, были на тот или другой взгляд ложны, неосновательны, недостаточно выработаны, все, что хотите, но они были или же составляли предмет жадных поисков. Для лю­дей, воспитавшихся в той умственной и нравственной атмосфе­ре, какую г-н Чехов усвоивает Николаю Степановичу, нет даже ничего характернее этой погони за общими идеалами, которые связывали бы все концы с концами в нечто цельное и непрерыв­ное. Мне кажется поэтому, что, обсуждая фигуру Николая Сте­пановича и его печальный конец, можно совершенно отрешиться от показаний автора насчет его возраста и дружеских связей, — дело не в них совсем; не в силу условий своей молодости так тускло и жалобно доживает свои последние дни Николай Степа­нович, а напротив того — вопреки им. Очевидно, перед г-ном Че­ховым рисовался какой-то психологический тип, который он чисто случайно и в этом смысле художественно незаконно обре­менил шестьюдесятью двумя годами и дружбой с Пироговым, Кавелиным, Некрасовым. Может быть, случайность эта объяс­няется просто тем, что автору нужно было именно предсмертное просветление, и этою надобностью обусловился выбор старика, а так как этот старик должен быть, по замыслу, хорошим и выда­ющимся человеком, то для сгущения красок автор наградил его дружбой с хорошими тоже и выдающимися людьми.