Помоги проекту - поделись книгой:
Умерла в Полтаве 19 сентября 1935 года.
Александра Измайлович
Революционная партия тем дурна, что нагремит больше, чемрезультат стоит, нальёт крови гораздо больше, чем стоит вся полученная выгода. (Впрочем, кровь у них дешева.)
Родилась в 1878 в Санкт-Петербурге в дворянской семье. Отец был офицером-артиллеристом.
Известно, что в 1901 году Александра вступила в партию социалистов-революционеров. Участвовала в революции 1905–1907 годов. Состояла в членах Летучего боевого отряда Северной области.
Так, в 1904 году она пыталась убить минского губернатора П. Г. Курлова[66] и полицмейстера Д. Д. Норова. На дело отправлялись вместе с сестрой Екатериной Измайлович и эсером Иваном Пулиховым[67].
Покушение было запланировано в людном месте. Сначала Пулихов бросил в Курлова бомбу, которая не взорвалась. Поняв, что ситуация вышла из-под контроля, и Ивана вот-вот задержат, Измайлович выпустила пять пуль из пистолета в полицеймейстера Норова. Но, должно быть, волновалась или толком не умела пользоваться оружием, потому что в результате ранила ни в чём не повинных рядового Захара Потапова и почтальона Фому Гончарика, которые оказались в толпе зевак. Полицеймейстер не пострадал. Разумеется, оба террориста были тут же задержаны и разоружены. Оказалось, что они имели при себе пистолеты системы «браунинг», но Пулихов, наверное, так растерялся, что даже не вынул свой из кармана.
Несмотря на то что террористы не достигли своей цели, суд счёл возможным приговорить обоих к смертной казни, но позже Александре изменили наказание, приговорив её к бессрочной каторге.
Каторга пошла революционерке на пользу, там она свела знакомства с Марией Спиридоновой, Ириной Каховской. Из заключения её освободила революция 1917 года.
Далее Александра работала в Черниговской губернии, а затем приехала в Петроград, где баллотировалась в члены Учредительного Собрания от Петрограда, но не прошла. Зато на учредительном съезде партии левых эсеров 19–27 ноября была избрана в члены ЦК. С декабря 1917 года была членом Президиума ВЦИК.
В издательстве ПЛСР «Революционный социализм» А. Измайлович выпустила брошюру «Послеоктябрьские ошибки», в которых выказала себя ярой противницей Красного террора, за что подвергалась преследованиям со стороны советской власти. Сначала её отправили в ссылку, затем, уже в 1937 году, она была осуждена на 10 лет лишения свободы по обвинению в принадлежности к террористической организации, а 8 сентября 1941 года приговорена к смертной казни.
Вместе с другими политическими заключёнными была расстреляна 11 сентября в Медведевском лесу.
Посмертно реабилитирована.
Екатерина Измайлович
Революция — это братание идеи со штыком.
Родная сестра Александры Измайлович родилась в 1881 году в Санкт-Петербурге. Собственно в революцию пошла за старшей сестрой, вступила в партию социалистов-революционеров.
Получила задание ликвидировать главного командира Черноморского флота адмирала Чухнина[68]. 27 января 1906 года во дворце Чухнина, явившись к нему на приём под видом просительницы, выстрелила в жертву несколько раз из револьвера. Адмирал был ранен в плечо и в живот, но остался жив. По его приказу террористка была расстреляна матросским патрулём без суда и следствия.
Из воспоминаний денщика адмирала, в изложении М. А. Ромася[69]: «…Говорит, хочу видеть адмирала. Доложили. Принял без задержки. Только эдак через минуту-две — вдруг: бах, бах, бах! Как мы всегда неотлучно были при адмирале, вот первый я и вбежал. Стоит эта самая барышня одна, плюгавенькая, дохленькая и вся белая-белая как снег, стоит спокойно, не шевельнётся, а револьвер на полу около её ног валяется. — Это я стреляла в Чухнина, — говорит твёрдо: за расстрел „Очакова“. Смотрим, адмирала тут нет, только из другой комнаты выбежала жена его, кричит, как бы в безумии: „Берите её, мерзавку… скорей берите“. Я, конечно, позвал своего постоянного подручного. И что бы вы думали? Смотрим, а наш адмирал-то вылезает из-под дивана. Тут он уже вместе с женой закричал: „Берите скорей, берите её!“ Ну, вот мы её сволокли во двор и там покончили быстро…»
Ирина Каховская
«Не производит ли она на вас впечатления святой? — спрашивала меня не раз знакомая с.-д. меньшевичка. — Какая вера! Какая преданность! Знаете, у неё очень часто нет денег на поездки за Шлиссельбургскую заставу к рабочим, и она идёт чуть ли не десять вёрст пешком с Петербургской стороны. Только первые христиане так веровали да, пожалуй, первые русские социалисты. Теперь что-то мало таких, которые бы пешком ходили. Посмотрите на её лицо: бледное, спокойное, дышит глубокой верой в торжество социализма… И эти слова были верны. ‹…› За её простоту, за её искренность, за её глубокую веру в торжество рабочей революции, которая передавалась её слушателям, к ней относились с глубоким уважением и ценили её, как лучшего друга» (Я. В. Леонтьев. Жанна Д’Арк из сибирских колодниц. Книга памяти жертв политических репрессий Красноярского края. Т. 9).
Правнучатая племянница декабриста Петра Каховского[70], кстати, убийцы генерала Милорадовича[71], Ирина Константиновна Каховская родилась 15 августа 1887 года в местечке Тараща Киевской губернии.
Училась в Мариинском институте для сирот благородного происхождения в Петербурге, который окончила с серебряной медалью. На самом деле она не была круглой сиротой, у неё оставалась мать. Но, должно быть, факт потери кормильца был расценён достаточным для зачисления девочки на бесплатное обучение.
Далее Ирина поступила на историко-филологическое отделение Женского Педагогического института. Впереди её ждала карьера учительницы.
Но однажды в 1905 году Ирина отправилась на выступление Максима Горького и после этого прониклась идеями революции. Пригодилось также более раннее знакомство с Александрой Кол-лонтай. Благодаря последней Ирина стала секретарём партии большевиков в Петербурге. Впрочем, вскоре ей надоели грубоватые приёмы представителей этой парии, и она вступила в Союз эсеров-максималистов. С их подачи в 1906 года Ирина вела революционную пропаганду среди крестьян по сёлам Самарской губернии.
Первый арест произошёл 28 апреля 1907 года. Сидела сначала в Новинской женской тюрьме в Москве, а затем была отправлена в Мальцевскую тюрьму Нерчинской каторги, куда прибыла 16 июля 1908 года.
Тогда же к ней приехала её мать Августа Фёдоровна, которая находилась при дочери вплоть до её освобождения в 1914 году, когда Ирина Каховская вышла по амнистии.
После освобождения она поселилась в Чите, где участвовала в расколе партии эсеров на левое и правое крыло, примкнув к левому. Стала единственной женщиной на II Всероссийском съезде Советов и после вошла в Боевую организацию при ЦК, то есть Каховская подготавливала и осуществляла теракты.
Её первым заданием было подготовить и осуществить покушение на генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна[72], а также на марионеточного правителя гетмана Скоропадского[73]. Вместе с Ириной над заданием работал Борис Донской[74].
Выслеживали, составляли расписание дня, заучивали привычки — всё, чтобы выбрать наиболее подходящее время для нанесения удара. Решили, что Донской возьмёт на себя Эйхгорна, а Ирина прикончит Скоропадского. Собственно, убийства получились связанными друг с другом: так как в последнее время гетман почти никуда не выходил, было решено совершить убийства в два этапа. Сначала Донской добрался до резиденции генерала Эйхгорна и бросил в него бомбу. Позже, во время похорон Эйхгорна, Каховская должна была прикончить свою жертву — Скоропадского. Облачившись в траур, она предполагала затеряться в толпе таким образом, чтобы в какой-то момент оказаться на расстоянии, удобном для выстрела. Оптимально — совсем близко, стрелять пришлось бы не целясь. Но гетман покинул похороны до её приезда.
Пришлось возвращаться в загородную конспиративную квартиру, где Ирину и её подельников уже ждали немецкие жандармы. Несостоявшуюся убийцу пытали и постоянно допрашивали, но не получили признаний. В конце концов она была приговорена к смертной казни. Просидела несколько месяцев в тюрьме и была освобождена 24 ноября 1919 года в результате ноябрьской революции в Германии. После чего отправилась в Россию, где немедленно была арестована, теперь уже чекистами. Правда, на этот раз повезло: спустя 2 месяца Ирину освободил сам Владимир Ильич Ленин, до которого дошли слухи, что Каховская планировала убийство Деникина — врага обеих партий. Таким образом, её освободили с тем непременным условием, что она уничтожит общего врага.
Но Деникина она не убила, хотя всё рассчитала и подготовила верно. Вмешалось провидение: неожиданно оба её помощника в Ростове, где должно было состояться покушение, заболели тифом. Она и сама была нездорова. Во всяком случае, выехав из Ростова в Москву, Ирина вскоре ощутила первые симптомы болезни.
Уже будучи больной и беспомощной, Каховская была опять арестована большевиками, судима и вскоре выслана в Калугу. Там Ирина написала свои знаменитые мемуары, выходившие в Париже с предисловием Ромена Роллана, и ещё в Берлине. После чего в 1925 году её снова арестовали, обвиняя на этот раз в попытке возрождения левоэсеровской организации в Калуге.
Сначала Каховскую отправили в Ставрополь, затем в Самарканд, где уже отбывали свои наказания Спиридонова и Измаилович. Вместе с ними она сидела в тюрьмах Ташкента и Уфы.
Из своих 73 лет жизни Ирина провела в неволе и изгнании в общей сложности 45 лет.
Наталья Климова
Жизнь Климовой, её судьба потому и вписаны в человеческую память, что эта жизнь и судьба — «трещина, по которой раскололось время». И на одной стороне был «весь гуманизм девятнадцатого века, его жертвенность, его нравственный климат, его литература и искусство», а по другую — Хиросима, кровавая война и концентрационные лагеря, и средневековые пытки.
Родилась 18 (30) сентября 1885 в Рязани, в помещичьей семье, отец Сергей Семёнович Климов исполнял обязанности присяжного поверенного, председателя Рязанского отдела «Союза 17 октября», члена Госсовета.
После окончания Рязанской женской гимназии Наталья поступила на курсы Лохвицкой-Скалон в Санкт-Петербурге.
«Юность Наташи Калымовой
В мае 1906 года Н. Климова вступила в партию эсеров-максималистов и уже 12 августа 1906 года участвовала в покушении на Петра Столыпина (взрыв на Аптекарском острове). После этого была опознана и арестована.
В казематах петербургского АПЗ
Смертную казнь Наталье заменили бессрочной каторгой, откуда террористка сбежала в ночь с 30 июня на 1 июля 1909 года вместе с тринадцатью каторжанками и тюремной надзирательницей A. B. Тарасовой, мотивы участия которой до конца не понятны.
В 1911 году Наталья познакомилась с социал-революционером, боевиком и, так же, как и она, беглым политкаторжанином Иваном Столяровым и вышла за него замуж. Через год она уже не занималась революционными делами, полностью поглощённая заботой о муже и детях.
Когда в России свершилась революция 1917 года, супруг первым поехал в Россию, где ждал жену с детьми, но в 1918 году Наталья заболела испанкой и умерла.
Она похоронена на кладбище Булонь-Бийанкур.
О Наталье Климовой написал пронзительный рассказ «Золотая медаль» Варлам Тихонович Шаламов. Он помогал её дочери Наталье, освободившейся из ГУЛАГа, собирать материалы о матери.
Вам всем, наверное, известно, что переживаю я, когда смерть из далёкого, туманного будущего превратилась в вопрос нескольких дней и вырисовывается очень ясно, в виде плотно натянутой верёвки вокруг шеи. По крайней мере, я помню, как я часто пыталась представить себе психологию человека, находящегося в положении, в котором обретаюсь я сейчас… И я строила возможные комбинации… но то, что получилось, превзошло все мои ожидания и, наверное, удивит вас тоже.
Тот смутный страх, порою даже ужас, который я испытывала перед смертью, когда она была за сто вёрст, теперь, когда она за пять шагов, совершенно исчез… Появилось любопытство к ней и подчас чувство удовлетворения от сознания, что вот скоро… скоро… и я узнаю величайшую тайну. И даже нет сожаления жизни, а между тем, я страшно люблю её, и только теперь я познала такие её красоты, о которых и не снилось раньше, — точно смерть есть одна из фаз жизни, точно сознание не прерывается, и идёт всё дальше… а между тем, я грубейшая материалистка, хотя знаю, что для XX века это звучит слишком ненаучно, но, однако, ничего не могу поделать со своим внутренним убеждением.
Ни в какие «будущие жизни» абсолютно не верю и думаю, что в тот момент, когда я задохнусь от недостатка кислорода, сердце перестанет функционировать, навеки исчезнет существование моего «я», как определённой индивидуальности с её прошлым и настоящим. А если материи моего тела заблагорассудится превратиться в зелёную травку весны 1907 г., а энергии — в электричество, освещающее кабинет ‹…›, то какое мне до этого дело? И эта глубочайшая уверенность в полном исчезновении моего «я» почему-то теперь меня абсолютно не пугает. Не потому ли, что я не могу конкретно себе этого представить?
Я часто думаю, что оттого я так спокойно отношусь, вообще, к вопросу о смерти, что и вопроса такого нет совсем, ибо есть слово «смерть», но нет понятия «смерть». Есть слово «чернильница», и я понимаю его, представляю себе, что это такое. Есть слово «мысль», и я понимаю его и представляю себе его значение. Есть слово «смерть»; но я не понимаю его и не представляю себе. А поэтому все мои размышления о смерти никак не идут дальше ощущения верёвки на шее, ощущения сдавленного горла, красных и тёмных кругов в глазах…
Это, конечно, неприятно, но ужасного пока ничего нет. Многие операции хуже. К тому же, я надеюсь, что они так навострились, что вешают быстро и ловко. Совершенно не понимаю, почему «они» не расстреливают всех? Гораздо проще… а то отравляли бы… дали бы стакан яду выпить, просто, скоро и даже красиво, без палачей, без виселиц… и меньше расходов… попробую дать «им» совет при свидании…
Порою же приходят в голову… не мысли, ибо мысль есть логика, а так, фантазия, которая делает мысль о смерти прямо заманчивою… а что как все наши чувства, вся наука, вся так называемая действительность — есть сплошная иллюзия? а следовательно, и все умозаключения, логика… и моё материалистическое понимание? И там, где меня ждёт бесконечность, существует сознание «я»… О, бесконечность! И я начинаю с трепетным интересом, жгучим любопытством ждать смерти… И если «там», то сколько там интересной публики… всё человечество с его Ньютонами, Кантами, Шекспирами, Ницше, Белинскими ‹…›. Да, наконец, «туда» ушли, только что ушли девять моих товарищей, среди которых у меня были хорошие друзья.
Помню, обещались обязательно дать весточку «оттуда», и вот уже два месяца прошло… Эх, зачем человечество знанием разбивает прекраснейшие из фантазий…
Ну, а теперь о жизни…
Новые, странные и удивительно хорошие ощущения, мысли и настроения переживаю я здесь, в этой большой пустой и полутёмной камере. Доминирующее ощущение — это всепоглощающее чувство какой-то внутренней особенной свободы. Эх… это страшно трудно объяснить. И чувство это так сильно, так постоянно и так радостно, что, внимая ему, ликует каждый атом моего тела, и я испытываю огромное счастье жизни… Что это? Откуда? Я не знаю… сознание ли это, молодое, не боящееся страдания воли, свободно и смело подчиняющееся лишь велениям моего «я»?.. Не радость ли это раба, у которого, наконец, расковали цепи, и он может громко на весь мир крикнуть то, что он считает истиной?.. Или то гордость человека, взглянувшего в лицо самой смерти и спокойно и просто сказавшего ей: я не боюсь тебя? Не знаю, должно быть — последнее. Да, наверное, так.
Над человеком, над его волей, над его правдой вечно тяготеет суровая, таинственная, ужасная смерть: она леденит сердце, сковывает желания, вяжет волю, и только тот, кому удалось сбросить её со своих плеч, может радостно воскликнуть: «о, да, теперь я свободен, ибо нет в мире силы, перед которой склонилось бы моё желание». И мне удалось, и я свободна. Не мелькнёт ли у вас мысли, что всё это пустые фразы, фальшивые звуки, звучащие лишь на слишком натянутых струнах-нервах? У меня самой являлась эта мысль, и поэтому-то я так долго не решалась заговорить об этом.
Но вот уже целый месяц, как тщательная внимательная проверка приводит всё к тем же выводам, и только не уменьшается оно — это ощущение внутренней свободы, — но растёт с каждым днём, колеблясь лишь в яркости данной минуты… И ещё появилось одно ощущение, впрочем, оно не новое, а лишь забытое… забытое потому, что оно переживалось мной во всей полноте года 4–5 тому назад. Это то чувство, благодаря которому меня дома считали весёлой, бойкой и живой и с исчезновением которого стали называть меланхоличной, мямлей. Это то чувство, что заставляло не сходить, а сбегать с лестницы, не ходить по дому, а бегать, не стоять на месте — а прыгать. Это то чувство, заставляло ум с весёлым интересом и любовью работать надо всем окружающим, улыбаться белым снегам, весне и подснежникам, саду, горячему солнцу, разливу Оки, скрипу лыж в лунную ночь, свежести тенистого хуторского пруда… Это то чувство, что придаёт каждому простому движению и действию особую прелесть, особый смысл. Эта жизнерадостность… И теперь я снова чувствую в себе, снова струится она во мне, как алая горячая кровь моего тела, что делает его живым, гибким и ликующим.
Почему же она появилась опять теперь?.. Или, вернее, почему «она» не исчезла тогда? И вообще, что «она» такое: быть может, она просто инстинкт молодой, чисто животной жизни? быть может, она вовсе теперь и не проявлялась и что это опять-таки иллюзия взвинченных нервов? а исчезла не потому ли, что взрослым людям не полагается прыгать и скакать, и не потому ли, что я от природы безнадёжный меланхолик. Так думают многие. Так думала и я раньше; но теперь вижу, что ошибалась… ибо я видела бодрых, жизнерадостных стариков и бесконечное количество вялой, дряхлой, вечно стонущей молодёжи, ибо чувствую, что её присутствие не есть моя фантазия, ибо знаю (и теперь я говорю это уверенно), что я от природы не меланхолична и не нытик.
Жизнерадостность есть результат не только физической радости молодого существа, но и ощущение (и это главное) полнейшей гармонии внешних условий жизни и своего внутреннего мира, со своим «я», с его велениями и волей, с его понятиями истины — права — справедливости. И, приняв это определение, я чувствую, что могу ответить на остальное: исчезла она — жизнерадостность тогда потому, что исчезла внутренняя гармония, ибо с работой мысли умчались бесконечный разлад, как внутри самой психики, так и между сознательными «я» (как известной обособленной индивидуальностью) и внешним миром.
Сперва разлад между религией и логикой… затем разлад между молодой, пытливой, критической мыслью, с одной стороны, и рутиной, застоем и самоуверенным невежеством — с другой; отсюда бесконечные и порой весьма тяжёлые конфликты с различными авторитетами, с гимназией, со старшими вообще и сродными — в частности. И тем больше крепла мысль, чем шире становился её горизонт, тем больше и больше становилось различных разладов.
Постоянный глубокий разлад между понятиями «истина», «справедливость» и «должное» (моё «я» и его воля) и сущностью и формами всей внешней жизни… глубокий конфликт между этим «я» и общественными правами, экономическими и государственными принципами российской действительности. Он был всюду и везде… И в виде голодных босяков, истощённых рабочих на улице города… и в виде разряжённых, упитанных, тупо-самодовольных питерских автомобилистов… и в виде голодного, вырождающегося мужика… и в виде либералъствующего барина, «конституционалиста» (российского покроя) — земледельца, кулака и выжиги… и в виде стонущей и вялой интеллигенции… и в виде ‹…› тюрем, ‹…› самоуправства, дикости и безграничного, всепроникающего произвола российского и ещё во многих других видах родимой действительности.
Но этот последний всепроникающий разлад всё-таки не был главной причиной исчезновения жизнерадостности. Главной причиной был тут внутренний разлад, что создавался на почве его… это обычная, тяжёлая по своим последствиям болезнь русской интеллигенции. Появилась она с того момента, когда человек почувствовал, что его «истина», «право» и «должное» не есть для него пустая фраза, праздничное платье, а есть живая часть души его, и начал понимать всё яснее и яснее, что борьба с «русскими разладами» (в которых его истина, право и справедливость нарушались ежеминутно и ежесекундно) может дать удовлетворение, лишь на почве девиза: «всё или ничего»… Слишком глубоки, велики и сильны вековые разлады российские для того, чтобы им можно было отдать лишь часть души своей.
В переводе же на язык русской действительности девиз этот означал следующую альтернативу: или отдаться борьбе без возврата, без сожаления, борьбе, идущей на всё и не останавливающейся ни перед чем, и счастье своё видящей лишь в победе или смерти, — или, пользуясь всеми преимуществами привилегированного положения (в настоящем или близком будущем), отдаваясь науке, природе, личному счастью и семье, рабски подчиниться и открыто и честно признаться в полном равнодушии к тому, что когда-то считал «святая святых» души своей. Да, этот трудный выбор для человека, любящего свою истину и жаждущего жизни, такой трудный, что многие так и не могут решить его во всю свою жизнь и всю жизнь мучаются, изнывают и стонут так же, как и я мучилась, стонала и металась за эти последние два года, когда существование этой альтернативы стало для меня ясно, как божий день.
О, эти годы, лучшие молодые годы. При одном лишь воспоминании вся душа наполняется чем-то тяжёлым, удушливым и безысходным. Длинные дни… полные сомнения и безволия. С каждым днём всё более бледнели краски жизни… тускнел ум, исчезла не только жизнерадостность, но и простое желание жить, и мысль о самоубийстве осторожно, но властно начинала овладевать душой… Вперёд или назад? Назад… Но было уже поздно… Читала ли я книгу, слушала ли музыку, была ли между друзьями, отдавалась ли я ярким лучам весеннего солнца, любовалась ли нежной глубиной чашечки голубого колокольчика, слушала ли журчание речной струи, пронизанной лунным светом, возле меня и всюду на меня глядели суровые глаза жизни и, наклоняясь ко мне, её горячие губы шептали: — «Помнишь ли меня?» — исчезали и исчезали бесконечные горизонты мысли… Блёкли краски моря и солнца…, а в каждом звуке музыки я слышала: «помнишь ли меня», и я поняла, что меня исход… и что если я увижу ещё счастье, радость, то только там, впереди, быть может, на краю смерти.
С того момента, как я ‹…› уладила свой внутренний разлад, и начало появляться во мне то, что я называю жизнерадостностью.
Но лишь теперь могла я убедиться, — и убедиться бесповоротно, ‹…› в чём «моя» истинная правда и что нет в мире той силы, которая могла бы заставить меня от неё отказаться. А из этих ощущений родилось и новое. Я слышала о нём и читала, но никогда не понимала раньше. Это беспредельная, всепроникающая любовь (может быть, точнее определить — внимательная ко всему нежность). Это не та любовь инстинкта физической жизни, созвучная с таким же инстинктом природы, трепещущая перед смертью и цепляющаяся за жизнь даже тогда, когда она в тягость, а та бесконечно мировая любовь, что и самый факт личной смерти низводит на уровень не страшного, простого, незначительного, хотя и очень интересного явления.
Я испытываю её не всегда; во всей полноте лишь в те редкие, большие и странные минуты, но чувствую: она наложила на меня глубокий, ровный отпечаток; всё, о чём бы я ни думала, во что бы ни всматривалась, — всё вижу я через её призму. Знаете ли, что значит в одно такое мгновение вдруг почувствовать величайшее единство всего мира? Тончайшую и красивейшую связь между самой отдалённой звездой и вот этой микроскопической пылинкой, что лежит на крышке моего стола… Между величайшим гением человечества и зачатком нервной системы какого-то червя; между мной и маленькой белой, тончайшей структуры и красоты снежинкой, лучом весеннего солнца, ростом травы, зелёной пенистой волной, клеточкой живой протоплазмы или психикой какого-нибудь Петра, Ивана, живущего на том конце света…
Знаете ли вы, что значит видеть всю жизнь как на ладони? Видеть отчётливо и ясно все выпуклости и рельефы, которые казались непостижимо громадными… Все мелочи и детали, которые казались слишком микроскопическими для глаз?.. переживать всёэто, видеть это так близко… и в то же время чувствовать, что всё это так неизмеримо далеко, далеко. Знаете ли вы, что значит с нежной внимательностью любоваться всей этой громадой, трепетно и страстно любить каждое движение, каждое биение пульса молодой, только что развернувшейся жизни?.. И знать, что ни одна секунда не властна над тобой, что, одним словом, без страха, без сожаления ты можешь прервать её, навеки покончить с сознанием.
Серафима Клитчоглу
Недурна собой, среднего роста, краснощёкая, смуглая, еврейский тип, одета в тёмную накидку, на лице белая вуаль.
Серафима родилась в 1876 года в семье отставного статского советника, директора Амурского пароходного общества. С 17 лет поступила слушательницей на историко-филологическое отделение Высшихженских курсов в Петербурге. Народоволка. По окончании обучения в 1897 году поступила в Медицинский институт, тогда же примкнула к эсерам.
Для начала Серафиме доверили проводить агитацию среди молодёжи, кроме того она выполняла различные мелкие поручения: хранила у себя и распространяла нелегальную литературу, доставляла шрифт для типографии и готовые листовки. В 1898 году девушка в первый раз попала под наблюдение полиции, и вскоре её выслали в Саратов под гласный полицейский надзор. Но, как это почти всегда бывало, именно там Серафима связалась с местными эсерами, а с 1902 года вступила в Саратовский ЦК.
К слову, почему так получается, что у себя дома юный революционер или, ближе к нашей теме, революционерка очень редко сразу же получает какие-нибудь ответственные задания, а стоит оказаться в тюрьме, на каторге или хотя бы в ссылке, сразу же вокруг неофита начинают кружить хороводы? Это действительно так. Дома родители, родственники, друзья, учителя имеют возможность проследить за неразумным созданием. Во всяком случае, девушки редко когда могли иметь возможность ночевать вне дома — это же скандал и позор на всю оставшуюся жизнь. Другое дело, если девушка попадает в заведение, где она, с одной стороны, окружена «соратниками» и «учителями», которым просто не терпится излить на неё свою мудрость. Каторга, тюрьма, ссылка — прекрасная школа для молодых революционеров, и если до суда довольно часто это были всего лишь заблудшие овечки, пройдя узилище, они превращались в законченных преступниц. Именно по этой причине революционеры старались забирать юных революционеров из семей, увозя их в другие города или посылая на стажировку за границу.
Два года, с 1902-го по 1904-й, Серафима пыталась восстановить обескровленную после массовых арестов боевую организацию, в которой оказалась. Готовила покушение на министра внутренних дел В. К. Плеве. Двойной агент Евно Азеф доложил в департамент полиции о планах Клитчоглу, и за террористкой было установлено наблюдение, тем не менее ей удалось скрыться за границей. Летом 1903 года Серафима посетила Париж, Женеву, Ниццу, где встречалась с лидерами партии.
Получив паспорт на имя Тютчевой, Серафима вернулась в Петербург, где снова взялась за доверенную ей организацию убийства Плеве, для чего формировала боевой отряд. В январе Серафима встречалась с Евно Азефом, который тут же доложил в охранку о её намерениях, прося не спешить с арестом. Террористов имело смысл брать «на горячем», в противном случае им было бы нечего предъявить. Понятно, что революционер, готовящийся в определённый день бросать бомбу, не будет носить при себе ни оружие, ни запрещённую литературу и, задержи его раньше времени, легко сможет избежать наказания. Вопреки рекомендациям агента, директор департамента полиции А. А. Лопухин[75] поторопился и арестовал Клитчоглу и её товарищей всего через два дня после встречи с Азефом. Таким образом, он раскрыл изумительного агента (Азеф был не рядовым «революционером», он состоял в руководстве), мало этого: из 32 арестованных на свободу пришлось отпустить 26 человек! Кроме того, никто из задержанных не дал показаний. Это был провал долгое время готовящейся операции.
В результате в 1905 году Серафима была отправлена в Архангельскую губернию под гласный надзор на пять лет, откуда вскоре бежала за границу, а после провозглашения Манифеста 17 октября вернулась в Петербург и вновь занялась подготовкой покушений. В очередной раз она была арестована, но за недостаточностью улик отправлена к отцу.
Революционная деятельность закончилась вместе с замужеством. В браке Серафима родила троих детей.
Зинаида Коноплянникова
До последней минуты она держала себя с полным самообладанием, последней своей воли не объявила, от напутствия священника отказалась. Выслушав приговор, она отстегнула от платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач быстро управился с нею.
Родилась Зинаида 14 ноября 1878 года в Санкт-Петербурге. Получила образование в учительской семинарии, работала учительницей сельской школы в Гостилицах под Петергофом.
В первый раз обратила на себя внимание полиции в связи с обнаруженной у неё запрещённой литературой: «…у Коноплянниковой имеется большое количество книг, в которых говорится, что Бога нет, а потому не может быть и земного царя, а кроме книг печатных, у Коноплянниковой есть и рукописные сочинения такого же рода». Но арест произошёл лишь через год, когда она начала пропаганду революционных идей среди крестьян.
Несколько месяцев Зинаида провела в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Второй арест произошёл в 1905 году. Но опять же — повод ничтожный, через месяц она была отпущена. И напрасно: уже с 1906 года Зинаида сделалась членом Летучего боевого отряда Северной области.
Вскоре она получила задание — убийство генерал-майора Мина[76], одного из руководителей жестокого подавления вооружённого восстания в Москве в декабре 1905 года. Задание было исполнено 13 августа 1906 года на станции Новый Петергоф.
В 8 часов 7 минут утра хорошо одетая девушка подошла к экипажу, в котором находились Мин, его жена и дочь, и в упор из браунинга сделала четыре выстрела в спину генералу, от которых тот сразу скончался.
Зинаида была задержана, да она особенно и не пыталась сбежать. Давая на суде показания, Коноплянникова впервые использовала термин «красный террор». Была приговорена к смертной казни и стала первой женщиной XX века, повешенной в России.
Казнь состоялась 29 августа в 9 часов 26 минут в Шлиссельбург-ской крепости. Её последними словами стали стихи А. С. Пушкина: «Товарищ, верь, взойдёт она, звезда пленительного счастья».
Татьяна Леонтьева
Даже если заговор составляется иногда людьми умными, осуществляется он всегда кровожадным зверьём.
Родилась в 1885 году в семье якутского вице-губернатора, генерала Александра Леонтьева. Девушка получила образование в институте благородных девиц, воспитывалась в пансионе в Лозанне, в 1903–1904 годах там же училась на медицинском факультете.
С революционерами познакомилась в Швейцарии. Там же прониклась идеями политического террора, вступила в партию социалистов-революционеров, вошла в боевой актив.
Должно быть, революционеры давно подыскивали себе человека, который может быть представлен ко двору, аристократическое происхождение Татьяны давало ей такое преимущество. Для неё и жертва была выбрана соответствующая — Николай II!
Революционеры уже давно пытались отомстить государю за Кровавое воскресенье, но монарх отменил все царские балы в связи с началом Первой русской революции. А как славно было придумано: Татьяна является на бал, и там… на миру и смерть красна. В общем, от эффектного убийства на балу пришлось отказаться.
Весной 1905 года девушке сообщили, что с ней должен связаться её родной дядя, тоже революционер, который передаст ей чемодан с динамитом и составными частями бомб, но, должно быть, их предали: вслед за родственником на квартиру к Татьяне нагрянула полиция.
Несколько месяцев девушка просидела в одиночке Петропавловской крепости, в результате чего у неё стали появляться признаки душевного расстройства.
Отец Татьяны добился медицинского освидетельствования дочери, после чего она была признана психически ненормальной, и её отправили в лечебницу в Швейцарии. Это было ошибкой: как раз там находилась революционная организация, которую прекрасно знала Леонтьева и где, как это можно догадаться, прекрасно знали её.
Там она снова стала рваться в бой, прося немедленно дать ей задание, но на этот раз революционеры проявили похвальную осмотрительность, рекомендовав ей сначала вылечиться. И вправду, кому нужна психопатка с бомбой? Такая ведь и себя и других запросто погубит.
Обидевшись, Татьяна примкнула к другой террористической группе, где срочно были нужны смертницы.
О дальнейшей судьбе Татьяны Леонтьевой её бывшие друзья узнали из газет. В частности, 3 сентября (21 августа) 1906 года газета «Русское слово» писала: «В гостинице Юнгфрау вчера в полдень за табльдотом русская дама, лет 22-х, смертельно ранила несколькими выстрелами из револьвера Шарля Мюллера, парижского рантье, 73-х лет. Раненый скончался через час. Дама тотчас же была арестована. На следствии она показала, что ей было поручено убить бывшего министра Дурново, и отказалась от всяких дальнейших показаний».
Иными словами, она перепутала и вместо того, чтобы убить министра, прикончила ни в чём не повинного рантье (что же до министра Дурново, он прожил до 1915 года и умер своей смертью).
«Жертвой убийства стал семидесятилетний Шарль Мюллер, — писал в своих мемуарах начальник охранного отделения А. В. Герасимов[77], — рантье из Парижа и крупный миллионер. По свидетельствам современников, он был внешне похож на министра внутренних дел Дурново, на которого революционеры давно пытались устроить покушение. К тому же Дурново в своих заграничных поездках для конспирации пользовался фамилией Мюллер. Шарль Мюллер каждое лето приезжал в Интерлакен для лечения и поселился в том же отеле „Юнгфрау“, что и Татьяна Леонтьева. Девушка несколько дней наблюдала за ним, обедая с ним в одном зале, а 1 сентября 1906 года встала из-за своего столика, подошла вплотную к Мюллеру и сделала несколько выстрелов из браунинга. Уже после первого старик упал на пол и через несколько минут скончался».
За убийство Мюллера Леонтьева была приговорена к тюремному заключению. Но в тюрьме, вопреки прогнозам, она находилась недолго, так как была переведена в сумасшедший дом. Там Татьяна и встретила свой «день освобождения», правда, выпускать буйнопомешанную даму с манией убийства никто не стал. «Из Берна телеграфируют — („Утро России“, 19 (06) августа 1910 года). — Срок наказания Татьяны Леонтьевой заканчивается 28 сентября. В силу приговора, по отбытии наказания она должна быть выслана за пределы Швейцарии, но правительство решило, ввиду её болезни, оставить её в том же доме для умалишённых, в котором она находится теперь. Родители её, живущие в Берне, обязались платить за её содержание».
Татьяна Леонтьева скончалась в психиатрической больнице в Мюнсингене в 1922 году.
Ольга Любатович (по мужу Джабадари)
Двадцать огромных томов никогда не сделают революции; её сделают маленькие брошюрки по двадцать су.
Родилась в 1853 году в Москве, дворянка, дочь коллежского асессора, отставного инженера Московского Межевого института, владельца кирпичного завода в Москве. Проходила обучение во 2-й Московской женской гимназии. Затем в Цюрихском университете на медицинском факультете. Возможно, она смогла бы сделать неплохую карьеру медсестры, фельдшерицы или даже врача. Во всяком случае, училась она прилежно. Но там Ольга познакомилась с Верой Фигнер, которая, собственно, и привела её под белы рученьки в женский революционный кружок С. И. Бардиной[78].
Поначалу Ольге доверялись достаточно простые и неопасные дела, она должна была помогать русским эмигрантам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, говоря проще, за гранью бедности. Ничего предосудительного в такой деятельности нет, как раз наоборот: даже принцессы крови занимаются благотворительностью. Но параллельно девушка вошла в кружок «Фричей».
Зарекомендовав себя как надёжный человек, Ольга была отправлена исполнительным комитетом сначала в Париж, затем вместе с сестрой Верой в Черногорию. Их отец был выходцем из тех мест, так что никто бы не удивился, узнай, что сёстры поехали навестить родню. Ну, может быть, только посетовали бы, негоже де молодым барышням путешествовать практически в одиночестве. Впрочем, эмансипэ.
Странности начались, когда, вернувшись в Россию, дочь владельца кирпичного завода вдруг ни с того ни с сего отправилась служить на бумагопрядильную фабрику города Тулы простой работницей. Едва только полиция обнаружила сей странный факт и заинтересовались им, за Ольгой было установлено наблюдение, и не зря. В свободное от работы время девушка распространяла среди рабочих социалистические учения.
В результате она была арестована и целых три года провела в тюрьме. Второй суд состоялся в 1877 году, на «процессе 50-ти» Ольга была приговорена к каторге, которую впрочем, тут же заменили ссылкой в Ялуторовск (Тобольская губерния). 22 июля 1878 года Любатович бежала из ссылки. Скрывалась, сначала переезжая из одного города в другой, затем, после убийства Н. В. Мезенцова, была отправлена за границу, где вступила в партию «Народная воля» и сразу же вошла в Исполнительный комитет.
В 1880 году, забрав мужа Н. А. Морозова[79], Ольга отправилась в Женеву, дабы там спокойно родить. В октябре того же года у неё появилась дочь. Сразу после родов Ольги супруги возвратились в Петербург, чтобы поселиться на одной из конспиративных квартир под именем Хитрово. Там Ольга снова попала в поле зрения полиции. После этого семье было строжайше приказано не покидать квартиры вплоть до дальнейших распоряжений, что не помешало им, однако, сбежать из-под ареста.
Решили бежать каждый в свою сторону, так как полиция будет искать молодую пару с грудным младенцем на руках. В результате Морозов отправился в деревню Стошки, где и был вскоре арестован, а Ольга с ребёнком сумела добраться до Женевы.
В мае, оставив дочку своим знакомым, Ольга возвратилась в Санкт-Петербург, дабы освободить мужа. Она снова проживала по чужим документом, сначала как Ольга Дорошенко, затем как Мария Святская. Под этим именем она и была, в конце концов, арестована в Москве.
Ольгу приговорили к ссылке в Тобольскую губернию, к тому времени её дочка умерла от менингита. В ссылке Ольга вышла замуж во второй раз за Ивана Спиридоновича Джабадари, после освобождения уехала вместе с ним в Грузию.
Поделиться книгой: