Помоги проекту - поделись книгой:
За следующие пару часов накал страстей в Соборе достиг невероятного уровня. И в этот самым момент Иоасаф и предложил проголосовать…
Вселенский Собор в самых жестких и резких формулировках осудил деятельность московской митрополии. Митрополита он отлучил от церкви, как и Иоанна свет Васильевича и еще с десяток влиятельных людей, так или иначе связанных с «делом колдуна». А саму митрополию упразднял, подчиняя эти земли Киевской, Галицкой и всея Руси митрополии. Самого же Андрея признавали демоном, сбежавшем из Преисподней, и не только предавали анафеме, но и отрицали само возможность его крещения, ибо демон не мог и не может быть крещен, так как сие есть поруха законов небесных. А посему парня ставили вне законов людских и божественных.
Но судьба молодого сотника, которой уделили столько внимания в решении Собора, была совершенно ничтожной мелочью по сравнению с тем, чем грозило это решение Москве. Ведь тут все шло одно к одному. Начиная с отлучения Царя с митрополитом и заканчивая передачи духовной власти над территорией Восточной Руси в Вильно. Коллапс! Катастрофа! Это ведь верный способ пусть державу на дно. Однако страх перед гневом султана и в целом нездоровая обстановка, созданная правильно поданными показаниями, сделала свое дело. Поэтому, когда Сулейману зачитали это решение даже он несколько опешил.
— Вы не увлеклись?
— О Великолепный, — глубоко и с почтением поклонившись, произнес Патриарх. — Сие лишь малая толика нашего праведного гнева. Ибо они погрязли в ереси.
— Передача духовной власти над Москвой в Литву может опасно ее усилить.
— О нет, — с улыбкой ответил Патриарх. — Там стоит Милостью Всевышнего Макарий II, который вот уже двадцать лет не в состоянии навести порядка в своей митрополии. Передача под его руки Московских земель не только усилит беспорядки, но и распространит их на восточные земли.
— В Литве же эти беспорядке связаны с делами латинян.
— О нет! Не только. Местные иерархи борются между собой за доходные приходы и кафедры. Латиняне там, конечно, участвуют. Но местные и без латинян прекрасно справляются. Постановка Макария полностью соответствует твоим интересам. Посему расширение его власти тебе на пользу, о Великолепный!
— А кто там второй претендент на престол Москвы?
— Владимир князь Старицкий.
— И что он за человек?
— Трус, — чуть помедлив, произнес Иоасаф. — Три года назад Иоанн Московский тяжело заболел. Мог умереть. Бояре, недовольные его правлением, собрались вокруг Владимира и стали пророчить ему царство, вместо новорожденного сына Иоанна. Царь же был в меньшинстве и беспомощности. Однако Владимир испугался. Если бы решился, то Иоанн не пережил бы своей болезни…
— Трус — это хорошо, — согласился Сулейман. — Но не воспользуется ли сложившимся положением Сигизмунд?
— Так он тоже трус, — расплылся в улыбке Иоасаф. — Не решительный и очень осторожный. Он даже маму свою поставить на место не может, которая ему жен травит. Уже двух сгубила. И голову крутит. Да и вообще, — махнул рукой Патриарх, — слабый он человек. Беда случится, если кто-то из магнатов оживится и пойдет войной на Москву. Но мы всегда можем с помощью крымчаков решить этот вопрос.
— Хорошо, — благодушно улыбнувшись, произнес султан. — Твои слова радуют мое сердце.
Мысленно же он уже прикидывал, как можно было бы восстановить пусть косвенный, но контроль над Хаджи-Тарханом и возродить Казанское ханство. Это было очень важной задачей, ибо Османская Империя к 1555 году держала в своих руках не только Малую Азию, но и Левант с Египтом. Из-за чего вся торговля по Великому шелковому пути, а также Индийская торговля через Персидский залив и Красное море было у нее в руках. Что, в свою очередь, позволяло крепко держать за глотку Персию. Дела же Иоанна Московского совершенно не входили в планы османских правителей. Ибо речной путь в Каспий, идущий в обход их контроля, нарушал их монополию на торговлю с экзотическими странами. Очень выгодную торговлю. Торговлю, на которой держалось могущество Империи…
[1] Сахир — это колдун в исламской традиции, кубулган — это оборотень в тюркской и монгольской традиции.
[2] Акче — небольшая серебряная монета. Изначально имела около 1,15 г серебра. В конце правления Сулеймана I Великолепного начали портить качество металла, снижая содержание серебра. Но в 1554 году стандарт еще держался. Поэтому 100 тысяч акче был равен примерно 1 691 счетному рублю.
Глава 10
Жизнь шла своим чередом. Преимущественно норовя по привычке маршировать через задницу. Но Андрей с этим методично боролся, наводя где только мог порядок и генерируя инструкции. А потом еще и твердой рукой вводя их обязательное и неукоснительное исполнение.
Получалось, ясно дело, с переменным успехом. Но он продолжал двигаться к своей цели с изрядным упорством. А злые языки бы даже сказали, что и с упрямством, достойным лучшего применения. Но на то они и злые языки, чтобы гадости всякие вещать.
А ведь там, в XXI веке, он эти инструкции терпеть не мог, немало рефлексируя из-за любых попыток загнать его в рамки. Но здесь вам не тут, как говаривал Виктор Черномырдин. Оказавшись в ситуации, в которой нужно управлять толпой людей в ручном режиме он очень сильно пересмотрел свое отношение к «ущемлению прав и свобод», а также прочим либеральным ценностям. Особенно на фоне категорически слабой квалификации личного состава, в первую очередь, конечно, командного.
Кроме того, несмотря на кажущееся изобилие рабочих рук, у него каждый человек был на счету. В первую очередь из-за этой невысокой квалификации командиров. Ну и общая дремучесть личного состава сказывалась. Вы когда-нибудь видели, как строительная бригада, набранная из пастухов, всю жизнь проведших на пастбищах, ремонтирует современный офис крупной организации? Не имея при этом ни навыков, ни понимания того, что они делают, трудясь под руководство одного прораба, готового уже либо самому повеситься, либо их всех перестрелять от отчаяния[1]? Андрей вляпался в близкую ситуацию. Из-за чего после очень недолгих колебаний начал практиковать не только материальное стимулирование, но и физические наказания.
Публичная порка взрослых людей за провинность — для человека XXI века — это дикость. И для Андрея тоже. Была. Когда-то в прошлом. Теперь же в его вотчине редкий день никого не пороли.
Разумеется, он не зверствовал и не пытался никого калечить. Да и даже выводить из строя. Иначе кто работать то будет? Просто делал провинившимся больно и формировал у них условный рефлекс по методу физиолога Павлова. Если Андрей сказал что-то делать, то это нужно делать. Причем в нужное время и так, как он сказал, а не строя из себя художника, который «так видит».
Самодурство.
В какой-то степени.
Но очень действенное. Ибо градус упорядоченности и организованности в хозяйстве вотчины рос день ото дня. И уже сейчас не шел ни в какое сравнение с тем, что было по осени, когда Андрей вернулся из похода. Конечно, до знаменитого прусского порядка ему было еще как до Луны в присядку. Но так ведь молодой сотник и не стремился к этому.
Тем более, что он не был глух к словам, поддерживая обратную связь с подчиненными. И внимательно выслушивал даже самых простых работников по тем или иным вопросам. И даже время от времени корректировал инструкции, из-за сведений, полученных от них.
Но в целом — давил, стремясь насаждать порядок.
Понятно, что зарегулировать все мелочи было невозможно даже теоретически. Да и Андрею его инструкции требовались не для прикрытия собственной задницы при очередной проверке или ЧП[2], а, чтобы все работало. Но даже при работе крупным мазками корректуры они требовали изрядной, причем регулярной.
Андрей стремился к некоему идеалу, в котором за каждое конкретное дело в любой момент времени всегда отвечал один человек. И у этого самого человека были все необходимые полномочия для решения большинства вопросов по делу, за которое он отвечает.
Получалось непросто.
Особенно в связи с тем, что практическим руководством Андрей в прошлом не занимался и все его знания носили теоретический характер. Конечно, это было намного лучше, чем если бы теории он не знал вообще, будучи чистым практиком.
Почему лучше? Так ведь он хотя бы понимал, из-за чего набил себе шишки, а не шел вперед с крепко зажмуренными глазами, на ощупь. Но в целом проблем хватало. И если многие технологии он не только в теории, но и на практике освоил ДО попадания в прошлое, но управлению он должного внимание не уделил. Да, теорию изучил, и отец в свое время немалое поведал. Но в жизни сильно больше кочек и канав, чем на бумаге.
Впрочем, несмотря ни на что, он продвигался вперед в плане своего обучения и развития в этой стезе с очень неплохим темпом. По схеме год за десять[3]. Матерея на глазах. Даже поход минувшего 1554 года не так на него повлиял, как управление пестрым вотчинным хозяйством. Ведь в нем постоянно требовалось его участие на самых разных направлениях. Где-то вынужденно, а где-то и по его инициативе. Так как он не позволял себе закрывать глаза на замеченные им проблемы и неустройства. Это ведь были проблемы и неустройства в ЕГО хозяйстве или там в ЕГО сотне, которую он к весне уже воспринимал как часть своего бизнеса. Учил, гонял, тренировал и снаряжал…
При этом у Андрея было странное ощущение, будто бы он не успевает. Ничего не успевает. Вот он и трудился словно одержимый. Просыпался рано утром, вскакивая так, будто его током ударили. Вечером же, а точнее уже ночью, просто падал и отключался, немедленно засыпая, едва его голова касалась подушки.
Но сегодня был особый день.
Сегодня он ближе к обеду остановился и задумался. Марфа. Он ведь ее практически не видит и общается разве что по своему делу, да и то — на бегу. А она — жена. А с женой что? Ну, кроме секса. Правильно. Нужно общаться. Хотя бы ее выслушивать. Чем она живет? Чего хочет? Как себя чувствует?
Понятное дело, что Марфа никуда с этой подводной лодки не денется. Но зачем самому себе гадить? В конце концов построить бизнес и провалиться в построении семьи как минимум обидно. Да и глупо, ибо именно эта женщина будет воспитывать его детей. А потом всю жизнь иметь на них немалое влияние. Поэтому нельзя о ней забывать…
Вот парень и решил, отложив на время свои дела, отправиться к жене. Ненадолго. Хотя бы на полчаса. Чтобы просто уделить ей внимание…
— Где Марфа? — спросил он у первого встречного.
— Так… — растерялся он. — Так не ведаю я, хозяин.
— В учебной палате она, — тут же включилась женщина, что проходила мимо с пустой кадушкой.
— Интересно… — пробурчал себе под нос Андрей и направился в помещение, которое было оборудовано под учебный класс.
Ну как помещение? Землянка.
Со свободными помещениями имелись сложности. Вот и возвели на территории между старой крепостью и окружающей ее новой стеной, еще одну небольшую землянку.
По большому счету сия землянка была единственной постройкой на в вотчине, имеющей очень периодическую и довольно незначительную загрузку. Но выбора не было. Так как очень уж специфическое местечко и использовать ее для чего-то еще Андрей не считал правильным, продолжая потихоньку оснащать и оборудовать.
Например, кроме большой доски, он там уже поставил три парты, изготовленных группой плотника Ильи. Пытаясь подражать тем образцам, которые он неоднократно видел. Понятно, не современным партам XXI века. Они ему еще со школы категорически не нравились. Дурацкие маленькие столики, малопригодные для занятий. Нет. Он ориентировался на что-то в духе двухместной парты Эрисмана с некоторыми более поздними доработками[4].
Поначалу он хотел ставить одноместный его вариант, но передумал. По ряду соображений.
С одной стороны, двухместную изготовить было не сильно сложнее, чем одноместную. Из-за чего перегруженные плотники просто не смогли бы просто к весне изготовить даже шесть штук. И три то удалось сделать трудом.
С другой стороны, у Андрей к весне на руках имелось всего по три учебника каждого вида. Исправленных версий того самого «Букваря» и «Арифметики начальной». Больше они с Марфа просто не успели сделать. Рукописные ведь. И то, что быстрого тиражирования не добиться, было понятно в самом начале. Поэтому молодой сотник и сделал ставку на двухместные парты, планируя компенсировать через это дефицит учебников. Сидя рядом ведь и одним можно пользоваться.
Ему хотелось оборудовать учебный класс шкафом, для хранения инвентаря. Но, увы, Руки до этого не доходили. Поэтому и мел, и тряпки, и указка, и восковые таблички со палочками для письма, и все учебники и прочее хранилось в двух небольших сундуках в дальнем конце землянки. Лампы и запас светильного масла отдельно, все остальное — отдельно.
Парень не жадничал, выделяя по небольшой лампе на каждую парту, плюс две штуки у доски. Из-за чего в землянке было достаточно светло во время занятий…
Андрей подошел к землянке.
Внутри слышали какие-то голоса. Тихо.
Он потянул на себя дверь и вошел в сени.
Голоса стихли.
Пахло светильным маслом. Не сильно. Так, словно кто-то их использовал. А сквозь мелкие щели в двери пробивался свет, нарушая темноту сеней.
Молодой вотчинник потянул на себя вторую дверь и вошел в землянку.
У входа стояла Марфа с мелом в руках. На доске красовалась простенькая картинка.
— Доброго дня, — произнес он.
Марфа молча кивнула, а в ее глазах читался некоторый испуг.
Андрей повернулся на класс. За партами сидели девочки — те самые юные особы, старшего подросткового возраста, из числа освобожденных из полона. Они почти синхронно встали и поклонились.
— Учитесь?
— Учимся хозяин, — хором ответили они.
— Это хорошо. Молодцы. Садитесь. Марфа, — произнес он и кивнул на дверь. — На минуточку.
И они вышли.
Но не в сени, а на улицу.
Здесь, конечно, суетились люди, но не слишком близко. Учебная землянка располагалась достаточно удобно в этом плане.
— И как это понимать?
— Учу их рисовать скетчи. Отобрала наиболее пригодных и теперь готовлю.
— Только рисовать?
— Еще чтению, письму и счету, — чуть помедлив, ответила она.
— А почему мне не сказала?
— Как не сказала? Сказала. Но ты отмахнулся. Сказал, что занят и доверяешь мне.
— Ясно… — хмыкнул Андрей. — Только я этого не помню. Впрочем, не важно. Для чего они тебе?
— А книги ты и дальше сам хочешь переписывать? Не надорвешься? Да и рисовальщицы нужны для ковров.
— Почему девочки? Сама же знаешь, какой на дворе год.
— Девочки более собраны, аккуратны, внимательны и ответственны.
— Плохая идея… — покачал Андрей головой. — У нас и так с церковью не сильно все складывается. Решила добавить поленьев в наш костер?
— Они делают большие успехи.
— Это без всякого сомнения должно согреть душу судей.
— С какой это поры ты стал думать об этом? Сам всякую чертовщину творишь, а мне нельзя?
— Нельзя. Ты не должна быть под ударом.
— Да ну, — отмахнулась она. — Не будь наивным. Если до тебя доберутся, то мне не жить. Удавят и тебя, и меня, и нашего сына, и всех, кто был к нам близок. Ты уже достаточно наследил, чтобы тут все постарались бы выжечь.
— Нам ведь сильно много учебников не нужно. По десятку, край по два. И достаточно. Или ты хочешь ими торговать? Но тогда нужно делать типографию и искать мастера-резчика для гравюр, да литейщика для литер и так далее, а их на Руси днем с огнем не сыщешь. В общем — это еще одно производство, причем не самое простое.
— Типография — это хорошо. И не только для учебников.
— В самом деле? Ты хочешь начать печатать псалтырь или часослов? Вообще-то в Москве уже есть типография Ганса Мессингейма — датского книгопечатника, приглашенного Царем. С ним конкурировать нам совсем не нужно.
— А разве первопечатником на Москве не был Иван Федоров? — удивилась Марфа.
— Оказывается, что нет. Когда я был в Москве, посещал эту типографию. Иван там подмастерьем трудится. И работают они над книгами духовного содержания. За что, насколько я помню историю, и поплатятся, так как подрывают бизнес переписчиков монастырских.
— Можешь не переживать, с этими зубрами конкурировать я не собираюсь.
— Вот как? И на кой бес нам тогда типография?
— Я практически закончила книгу сказок и поваренную книгу.
— Что?! — ошалело переспросил Андрей. — А чего молчала?
— Я говорила, — обворожительно улыбнулась она. — Но тебе было не до этого.
Поделиться книгой: