Помоги проекту - поделись книгой:
Понты.
Без всякого сомнения — понты.
Но это сделать было необходимо, чтобы соответствовать высокому статусу царских подарков. Да и вообще — в это время командир должен был выделяться на поле боя. Так что, было бы под рукой золото — позолотил бы…
Еще немного покрутившись, парень велел привезти ему коня, и вскочив на него начал примеряться уже на нем.
Набедренники легли правильно, не топорщась. Корпусной доспех тоже нигде ни во что не упирался.
Он поправил саблю. Принял щит с копьем. И немного проехался.
— Красота! Какая же красота! — без тени лести искренно воскликнул дядя Фома, наблюдая за тем, как лучи солнца играют на посеребренном металле. Да еще и конский хвост добавлял общей эффектности.
— Не хватает только плаща, — добавила Марфа, так же стоявшая невдалеке и любовавшаяся новым комплектом снаряжения мужа.
Копье, кстати, у него было теперь клееное, полое, восьмигранное. По типу того, что применяли польские крылатые гусары. Разве что несколько короче и полегче, ибо слишком большая длина была пока без надобности. Его склеивали из реек трапециевидного сечения, получаемых обработкой заготовки рубанком по лекалу. Сами же заготовки, также, по лекалу, распиливали пилой на специальном станке. Плотник Игнатий уже настолько привык к пиле, что и не мыслил свою работу без нее. Причем к разным пилам, каковых у него уже имелось с десяток.
Сабля Андрея висела также, по-новому. Непривычно для местных.
На широком кожаном ремне, перекинутом через плечо. На этом ремне имелись три лапки-лямки для надежной фиксации ножен. Так что получалось, что сабля висела на манер шпаги. В седле может быть и не лучший вариант, но парню приходилось носить ее практически всегда. Поэтому он и пошел на эту доработку. В те же годы саблю носили на плетеной бечевке, охваченной вокруг пояса. Не самый лучший вариант, но дешевый и популярный…
Щит остался старый. Клееный. Каплевидный. Украшенный хризмой и волком.
Луку со стрелами в таком комплекте было не место. Однако Андрей его приладил, расположив в саадаке, притороченным к седлу с передней части. Оптимально-то, конечно, заменить его парой рейтарских пистолетов. Но… увы… их под рукой не имелось. Хотя купцы из Пскова получили от него заказ на их приобретение. Одной пары с колесцовым замком, чтобы прикрыться легендой для будущего технологического скачка — дескать, копировал.
Воинов своей сотни он «упаковывал» примерно также[2]. Само собой, не серебря металл. Только шлемы им давал попроще и, преимущественно, переделанные, ставя на них личину «сову» и круговую бармицу панцирного плетения. Кстати, «сова» эта стала другой. Не обычной, как летом, а больше походила на позднюю, русскую с большим, профильным «носом». Технологически — практически тоже самое, но эта геометрия удаляла металл от лица и облегчала дыхание воина.
А чтобы отделять десятников и урядников от простых воинов он этим ребятам на шлем также ставил держатели для конских хвостов. Только красил их в красный для десятников и черный для урядников…
— Дело говоришь! — воскликнул Андрей, услышав слова Марфы.
— Жена мужу дурного не пожелает!
— Я о другом, — отмахнулся он. — Чтобы десятки и отделения можно было глазом определить в бою плащи нужны. Легкие. Короткие. Накинутые с заходом на левое плечо. А на плащах тех знаки изображать.
— Так на кой бес сие? — удивился Кондрат.
— А ты глянь на воинов — лица закрыты панцирем. Как ты своего воя от того, что под рукой Спиридона или Данилы отличишь?
— А надо?
— А вдруг понадобится? Или сам воин в пылу боя запутается. А так глянул — и все сразу видно.
— Да ну, — снова махнул рукой Кондрат. — Чай люди не чужие. Разберутся. И голос мой они ведают.
— Голос… вот черт!
— Что?
— Чем ты командуешь то? Правильно! Ротом! Если бы мне кричать не требовалось, я бы личину сию подъемной делать не стал. Ведь открыл ее, да рявкнул — все и услышали. Все лучше, чем вот так — через кольчугу орать. Надо вам шлемы переделать. Вместо «совы» личину полную поставить.
— Ну… — растерялся Кондрат.
Личина Андрея уже давно манила многих. И теперь перспектива ее обретения немало Кондрата обрадовала. Так что он после недолгих колебаний согласился с «цветовой дифференциацией штанов» предлагаемой Андреем. Тот ведь пошел дальше. И решил кроме небольшого плаща-накидки с символикой еще и на портки нашивать по бокам лампасы. У каждого десятка — своего цвета.
— А почто ты не желаешь наджаки[3] взять? — Спросил Данила. — На одно копье ведь уповаешь и сабельку.
— Снова ты за свое?
— Снова. Уступи. И я охотно поддержку тебя в сей глупой забаве.
— Глупой?
— Ну а что это как не глупость? На штаны что-то нашивать. На плечи что-то накидывать, чтобы отличать где кто. И так справимся. Разве у нас иных дел нет.
— Я согласен, — поддержал Данилу Спиридон.
— И Я.
— Видишь, общество просит.
— А справится ли Илья? — попытался соскочить с неприятной темы Андрей. — У него много дел по броням и шлемам. Особенно теперь, когда с личинами придется возиться.
— Так наджак — штука нехитрая. С ним и подмастерья его совладают. А польза с него великая. Коли рубка предстоит с ханской армией — панцири им бить — одна радость. Не то, что саблей.
— Тогда надо не наджак делать, а кончар, — возразил Андрей. — Или что-то похожее.
— Так ты шути, да знай меру, — расплылся в улыбке Спиридон. — Кончар — стоит сколько? Это дорогое оружие. Неужто подмастерья справятся? Ну, может и справятся. Да только сколько до весны они их сделают? А наджак проще топора.
— Так уж и проще? — скептически переспросил молодой сотник. — Но твоя правда. Кончар дело доброе, но быстро их не сделать. Клинок ковать не топор. Тут навык нужен.
— Сойдемся в сговоре стало быть?
— Сойдемся, — нехотя согласился Андрей.
Его совершенно не радовала необходимость вооружать войско клевцами. Да, определенный резон в словах десятников был. Но он видел будущее сотни совсем иначе. Не говоря уже о том, что это лишний килограмм веса. А ведь кони у него под сотней все еще были легких пород, перегружать которых он не хотел…
К слову о лошадях.
Опыт кампании 1554 года утвердил Андрея в том мнении, что кони далеко не везде могут форсировать реки. Даже мелкие. И пройти они могут не всюду. И, в принципе, легкие повозки вполне проходимы там же. То есть, обоз строить на вьючных конях не самый рациональный вариант. Да, для походов где-то в горах это выглядело бы разумно. Но не в степи.
Почему его заинтересовали повозки? Потому на вьюках лошадь в состоянии тащить по относительно пересеченной местности около пятой части своего веса. Шагом. А в повозке — может тянуть полный вес[4]. Поэтому кроме серьезных работ по оснащению отряда доспехами, Андрей занимался изготовлением обозного хозяйства для сотни.
За основу походной повозки он взял бухарскую или туркестанскую арбу. То есть, двухколесную, довольно узкую повозку с колесами большого диаметра, которые требовались для комфортного преодоления канав, ручьев и бродов. Конструкция ее проста. Скорее даже примитивна. К центральной деревянной балке крепились оглобли. К ней же, с торцов, полуоси для колес, в роли которых могла даже выступать сама балка, обточенная в тех местах до нужного диаметра. А сверху ставился кузов нужного типа. Лошадь же впрягали в эту повозку обычным образом, используя дугу, хомут и прочее.
Полуоси в текущем исполнении были короткими, но металлическими и кованными. В балку они вставлялись по просверленном отверстию, а потом фиксировались обручами.
Колеса тоже немало отличались от обычных в те годы. Они хоть и были два аршина в диаметре, но обод имели двухчастный, то есть, состоящий из двух распаренных и согнутых деревяшек. В те годы так не поступали, набирая обоз и большого количество мелких, массивных сегментов. А тут всегда два сегмента, но куда более легких и изящных, да еще охваченных тонкой полосой железа.
Ступица каждого колеса имела четыре обода снаружи и два внутри. Что позволяло, смазав ее дегтем и надев на кованую полуось, получить трение металл по металлу. Отчего повозка катилась не в пример легче, чем если бы шло трение дерево по дереву или металл по дереву. Возни, конечно, много, но польза великая, заметно поднимающая и проходимость, и грузоподъемность.
На базе этой повозки Андрей начал разворачивать обозный парк самых обычных грузовых повозок, для перевозки запаса копий, стрел, щитов, фуража и продовольствия. Каждая из которых заменяла пять-шесть вьючных лошадей.
Очень хотелось построить и походную кухню, и бочку для воды со стационарным фильтром. Но увы, рабочих рук и времени на этой не оставалось. Ибо доспехи, стрелы, копья и щиты выглядели куда более приоритетной задачей. Да и бытовухи хватало. Все было настолько плохо, что молодой сотник не был уверен в том, что к весне сумеет полностью укомплектовать сотню даже обычными повозками, не то, что специальными.
А фоном шла борьба Андрея со своими помещиками. Они попросту не привыкли к тому, чтобы их запасы везли не на их собственных заводных али вьючных конях. И это было одной из причин, по которой Андрей старался не мытьем, так каканьем внедрить единый, общий обоз сотни. Чтобы со службы не уходили до срока, как это было принято у помещиков повсеместно. Поиздержались? Пора и честь знать. А тут — нет. Вместе вышли — вместе ушли.
Понятное дело, что, если человек захочет — удерет. Однако молодой сотник прикладывал все усилия, чтобы сколотить из сотни настоящую боевую часть. Притом налегая больше не на боевую подготовку, а на организационную. Чтобы каждое отделение притерлось и сработалось. Чтобы каждый в десятке отчетливо себя осознавал его частью не формально и на словах, а на деле. Про сотню и речи не шло.
Получалось вяло.
Приходилось преодолевать массу стереотипов и дурных привычек.
Ведь поместные дворяне — суть мелкие собственники, которым служба не шибко-то и нужна. Им бы с поместьем своим разобраться. Людишками его заселить. Зерном засеять. Ну и так далее. А служба? Она выступала по сути этаким необходимым злом.
Посему Андрей ни раз и ни два возносил благодарственные молитвы Всевышнему за то, что его забросило сюда — в бедный край, да еще после разорения. Так как окажись он на Московской службе, так бы легко дела не пошли. Там у людей имелись обжитые поместья. А здесь основная масса выступала голью перекатной. И была готова идти на уступки. Большие уступки.
Впрочем, сильно молодой сотник не раскатывал губу. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что, как только эти помещики обрету финансовое благополучие, так сразу бросятся наводить порядок в свои поместья. И, разумеется, забьют на службу в той степени, в которой это возможно. Поэтому он ловил момент, пока он был…
[1] Обычно грели до 100–150 градусов по Цельсию.
[2] К этому времени у Ильи уже был небольшой комплекс для механизации производства типовой стрельчатой ламеллярной пластины. Колхоз, конечно, из примитивных рычажных прессов. Но все это работало, облегчая калибровку пластины (30х100 мм) по толщине металла, пробивку профиля со стопорным ребром, обрубку и прорубку отверстий.
[3] Наджак — польский клевец, бытовавший в XV–XVIIвеках. Именовался также обухом или чеканом.
[4] По твердой, ровной поверхности — до трех своих весов.
Глава 9
Волнения в Москве не остались без внимания Константинополя. Причем, не только со стороны непосредственного руководства в лице Патриарха, но и султана. Ведь Патриарх в Османской Империи являлся чиновником султана, как, впрочем, и в Византийской Империи. И вот эти руководители серьезно обеспокоились происходящими на Руси проблемами. Но каждый — со своей стороны.
Если Патриарх немало был раздосадован явным успехом партии Сильвестра, то султан пришел в ярость от новостей, будто бы Андрей — посланник Всевышнего для защиты людей от ислама.
О! Сулеймана I Великолепного это задело до глубины души. И не столько из-за слов про защиту от ислама. Нет. Мало ли что кафиры там болтают. Причина такой болезненной реакции упиралась в рассказы, пришедшие из Крыма о зверствах сахира и кубулгана[1].
Сначала его ушей достигли новости о кубулгане, что ночью обращался в огромного белого волка и резал правоверных воинов, словно беззащитных овец. Потом, на следующий год, Сулейман узнал историю битвы у курганов. Само собой, приукрашенную. И там тот же самый кубулган высутпил еще и сахиром, который поднял мертвых из могил, бросив их в атаку. А потом устроил жуткую языческую гекатомбу, принеся в жертву пленных и раненых, не пощадив никого.
Но на этом мерзкий сахир не остановился.
Он несколько седмиц водил за нос крупный отряд правоверных, старавшийся его изловить и справедливо покарать. Причем водил за нос, применяя свою мерзкую магию. То духов призовет. То волков. То проведет своих людей невидимыми. И так далее. Ужасы ужасные о нем болтали. Тем более, что в конце этой прогулки он под удар всего тульского полка подвел преследователей. И там в том бою творилось что-то невероятное. Туляки бросились в бой с волчьим воем, одержимые волей сахира. Он же сам, проявив свою проявил свою природу, дрался, и ни сабля его не могла взять, ни копье, а глаза его пылали огнем Преисподней, словно не с человеком правоверные дрались, а с шайтаном.
И тут после таких колоритных описаний, до ушей Сулеймана I Великолепного доходят вести о том, что в Москве этого нечестивца и мерзавца провозгласили защитником христиан, посланный самим Всевышним. О! Как он взбесился! Обычно сдержанный и рассудительный, тут он не мог рассуждать рационально. Тем более, что Давлет Гирай, хан Крыма и его верный вассал прислал ему очевидцев. И те плакали, рассказывая о своих бедах. О том, как тяжело с нечистой силой воевать. И они были искренне в своих словах, ибо верили в то, что говорили.
Посему Сулейман приказал своему верному слуге — Патриарху Константинополя самым решительным образом осудить все эти телодвижения. Если потребуется — пойдя на крайние меры вплоть до отлучения от церкви и придания анафеме. И не столько Андрея, сколько тех, кто считал его посланником Всевышнего. С Андреем-то все понятно. Колдун и оборотень, в которого вселился демон, что губит жизни правоверных на потеху своей черной души. Отчего Сулейман, не сомневаясь ни секунды, провозгласил, что даст за голову сахира Андоника из Тулы сто тысяч акче[2], а за живого — в три раза больше.
Патриарх Дионисий II растерялся от таких жестких и резкий указаний своего руководства. Его финансовое положение было очень тяжелым. Из-за чего он успел отличиться к 1554 году не только торговлей церковными должностями, но и попытками сбора средств среди латинян. В той же Венеции.
Кризис на Руси он планировал обернуть к своей выгоде. Прежде всего финансовой. Для чего совершенно не был готов идти на столь решительные меры.
Кроме того, судя по сведениям, что до него дошли, вопрос о божественном послании Андрея вполне серьезно обсуждали на самом высоком уровне. А в соседней Литве уже пошла волна слухов, будто бы доминиканские монахи смогли установить верность сего обстоятельства. Тут много кого требовалось бы прижать к ногтю. Дионисий не был дураком и отчетливо понимал, что нет смысла отдавать приказы, которые не выполнят. Особенно в кризисные моменты. Но султан отдал четкий и однозначный приказ, неисполнение которого могло стоить Дионисию престола. Беда была же еще и в том, что его исполнение, скорее всего, вело к тому же самому результату. Поэтому Патриарх решил приказ саботировать, максимально затягивая. И провозгласил созыв Вселенского собора для обсуждения Московской ереси.
Реакция султана не заставила себя ждать.
Он легко догадался, что Дионисий не спешит выполнять его приказ. А потому не только сместил его с кафедры, сурового наказав, но и увеличил сумму вхождения на нее до пяти тысяч дукатов.
Патриарший престол занял Иоасаф II. Однако и он не стал отказываться от созыва Вселенского собора. Но уже по другим причинам.
— Сила постановления Вселенского собора безгранично выше моих слов, — смиренно произнес Иоасаф. — Посему его и нужно собрать. Дабы ересь сия была отвергнута всеми. Даже теми, кто бы усомнился в моих словах.
— Ты уверен, что Собор его осудит?
— О да, О Великолепный, — с почтением произнес Иоасаф, глубоко поклонившись, чтобы скрыть едкую ухмылку.
А то у Собора был выбор? Ведь Патриархи Константинополя, Антиохии, Иерусалима и Александрии были слугами султана. И судьба Дионисия, которого не только свергли с кафедры, но и казнили, конфисковав все имущество, выступало неплохим уроком для всех.
Посему 3 марта и начался Собор…
Иоасаф привел в качестве свидетелей тех самых людей, что прибыли из Крымского ханства к султану. И они рассказывали ярко, искренне, в сочных красках то, во что сами поверили. Стоя перед иерархами и клянясь в своих словах на Коране, ибо были мусульманами.
А потом Патриарх привлек к ответу священников, что прибыли из Москвы. И которые поведали все, что нужно о происходящих там событиях. О том, что это все происки митрополита Макария. Что это он поручил начать распускать слухи о том, что этот сахир — воскресший старинный князь, посланный Всевышним на помощь православным. И о том, что взволновавшаяся толпа в Москве, ведомая Сильвестром, требует у поместного Собора признать чудом то, что творил Андрей. О том, что Царь дарил этому колдуну и дорогого коня, и шубу со своего плеча, проявляя уважение чуть ли не как к брату. И так далее.
И чем больше шли эти опросы, тем сильнее закипали иерархи. Тут и без всякого султаны им становилось понятно, что дело зашло слишком далеко и кто-то в далекой Московии выпустил древнее зло. Да, определенные странности в показаниях они находили. Вроде убеждения словом старшин отказаться от долгов своих. Но рассказы участников сражения при Селезневке о том, как этот колдун смог повлиять на полк, что словно обезумел, многое объясняло.
— Колдун! Мерзкий колдун! Чернокнижник!
— Еретики! Проклятые еретики!
— Вероотступники! Как они посмели?
Все чаще и чаще раздавалась с мест. Патриарх Иоасаф был доволен тем оркестром, которым он дирижировал. Султан же, наблюдавший за ним, инкогнито через смотровое окошко, тоже.
— Если Собор примет нужно решение, я награжу тебя, — благосклонно произнес явно подобревший Сулейман.
— Величайшей наградой, о Великолепный, будет отмена платежа для вступления на кафедру. Из-за нее многие злые языки обвиняют нас в симонии.
— У всего есть пределы, — сразу как-то посуровел Сулейман. — Уменьшить — уменьшу. Пять тысяч дукатов это действительно слишком большие деньги. Но отменять — идти против традиции.
— Твоя воля — закон, о Великолепный! — смиренно произнес Иоасаф, вновь поклонившись.
— Рад, что ты это понимаешь, — холодно ответил султан и удалился. Терять эти деньги от одной лишь смены Патриархов он не желал. Не очень большие деньги, но и не малые. Приятный бонус для его казны. Как и уменьшать эту сумму до тысячи, что была утверждена в стародавние времена, тоже. В этом случае иерархи относились слишком безответственно к выбору своего предводителя. Ведь султан мог его свергнуть в любой момент, если тот вел себя недостаточно лояльно по отношению к нему.
Иоасаф же, когда султан удалился, убрал смиренное выражение лица и жестко сверкнув глазами, вернулся к управлению Собором. Он не собирался отступать так легко. И, планировал выжать максимум, чтобы решить этот финансовый вопрос. И, если повезет, получить какие-либо еще льготы. Слишком уж безрадостным было положение православного духовенство.
Поделиться книгой: