Никта

B. снимает свои тапки, выбрасывает и тут же начинает поеживаться.

Приходят люди и начинают гротескно ужасаться. Несколько человек тоже сбрасывают тапки, становятся рядом с H. и B., притопывают, согреваясь, дуют на руки. Вскоре некоторые не выдерживают и снова надевают тапки, уходя в толпу.

Толпа: Им холодно! Им холодно! Помогите им!

Толпа надевает тапки на босых, кроме H. и B., босые не сопротивляются. К этому времени B. перестает ежиться.

H.: Ну как?

B.: Уже не мерзну.

Толпа: Нет, мерзнешь!

B.: Не мерзну!

Толпа: Спасите человека, не ведает, что творит!

Толпа оттирает H. в сторону, и окружает B.

Толпа: Одевайте его, одевайте скорей! Где его тапки?

Происходит суматоха, затем толпа расступается. На B. разные тапки, один — красный, другой — синий.

I.: И как нам теперь с ним обходиться, как с синетапковым или с краснотапковым?

C.: Как с синетапковым, очевидно и дураку! Это все афера, чтоб не помогать с булыжником.

J.: Нет, как с краснотапковым! Так могут поступать только краснотапковые.

C. и J. начинают драться. Выходит D., и все затихают.

D.: Убейте уродца, и дело с концом!

Толпа (хватаетВ. и уводит, радостно): Убивать, убивать!

D. (оглядываясь на остающегося в одиночестве H.): За тобой мы еще вернемся!

H. убегает. B. босиком бродит с обратной стороны арки, где был вначале. К нему выходит А..

B.: Страна безумцев!

А.: Вы выбрали тапки на следующий заход?

B.: Что?! Нет! Я туда ни ногой!

B. упирается, А. сует ему одной рукой красные тапки, другой рукой пихает его в арку.

А.: Вперед! Кто-то должен им объяснить, что тапки — это просто тапки!

B. (берет тапки): Почему именно я?

А. (останавливаясь): Я всем это говорю, не только вам!

B.: А они что?

А.: Забывают.

B. (распаляясь): Спрячьте вообще эти чертовы тапки! И без них можно жить спокойно. Вы думаете, что в них удобнее? Как бы не так. В тамошней ситуации совершенно наоборот. И вообще, скажу я вам…

А. (неожиданно толкнув B. в арку): Вот видите, как убедительно у вас получается! Продолжайте в том же духе!

А. уходит. B. пытается подняться, но прибегает толпа синетапковых и топчет его вместе с прибежавшим и бросившимся людям под ноги C..

Когда толпа и C. уходят, B. больше не поднимается.

Конец.

Электронное письмо

«Уважаемый Стефан,

Для детской пьесы это слишком жестоко. Уберите насилие. Персонажей-букв лучше заменить на животных. Историю лучше закончить дружбой.

Мадлен»

Ответное письмо

«Мадлен,

С чего вы взяли, что это детская пьеса?! Это сюр для взрослых, который, к тому же, поймет не каждый (как мы видим на вашем примере).

Я назвал персонажей буквами для удобства, потому что их имена и личности здесь не важны. Потому они и должны быть одеты в балахоны, это подчеркивает их равенство. Единственное, что различает персонажей — это цвет тапок, то есть гендер! Мужчины в синих тапках, женщины в красных. Краснотапковые женщины таскаются с булыжниками (то есть, детьми и прочими домашними заботами), и выпячивают свои тяготы. Они забыли, что надо жить для счастья, они заполучают это бремя ради самого бремени, ради того, чтобы гордиться своим страданием!

В итоге женщины делятся на два вида: как F., привыкшая использовать мужчин, и как G., которая ведет себя как подстилка.

Мужчины вынуждены уходить на войну во время призыва, т. е. „синетапковые убивают других синетапковых, так принято испокон веков“. И в то же время многие мужчины считают женщин неспособными к работе „только для синетапковых“. Это же все очевидно!

B. не хочет жить по обычаям синих и красит свои тапки в красный цвет, это мужчина с женскими интересами и привычками. Но остальные прознают о том и подвергают крайнему остракизму.

H. проповедует принцип андрогинности, то есть, не носит никаких тапок. Для общества он „босой“, общество не понимает, как можно жить, отвергая рамки полов. Другие люди, сбрасывающие тапки вслед за H. и B., пошли за андрогинностью как за веянием моды.

Общество категорически осудило андрогинов, сочло их убогонькими и помогло вернуть тапки. Те с радостью вернулись к обычной жизни. H. Пришлось спасаться бегством, как проповеднику неприемлемого учения.

B. остался в двух разных тапках, как принявший в себе и мужское, и женское начало. Он достиг гармонии инь-ян, но для общества, катающего булыжники „потому, что так принято“ и убивающего своих братьев, B. — изгой.

A. — это Ангел, который знает, что пол — лишь формальность. Он объясняет это каждому человеку перед рождением, но люди все забывают, оказавшись в уродливом обществе. В следующей жизни B. родится женщиной в красных тапках…

Как это все можно было принять за пьесу для детей? Это же сюрреализм, перфоманс! Вы вообще знаете, что такое перфоманс?»

Стефан

Сотни крошечных гномов били Стефана по голове еще более миниатюрными молоточками. Судя по их репликам, гномы были недовольны тем, что Стефан отказался быть их Белоснежкой.

Агент вскочил на своей лежанке, наваждение с гномами сгинуло, но голова продолжала гудеть. «Чтоб я еще раз так надрался», — подумал Стефан, хотя ему смутно вспоминалось, что выпил он не так уж и много.

— Мы с Ониксом утром оттащили тебя обратно на матрас. Нашли на полу… Кажется, ты ночью упал и треснулся о ножку кровати, — сказала Мари. Она убиралась в кухонном углу, а ее мужа нигде не было видно. — Запнулся, наверное. Ноги-то подкашивались.

Память мгновенно вернулась к Стефану.

— Ночью я видел бледного высокого человека прямо здесь, в этой комнате! Думаю, он забрался через окно с крыши.

— Домушник? — напряглась Мари. Она отправилась к своему ноутбуку, принялась ворошить мусор на столе, открыла шкафчик. Стефан решил, что та проверяет, на месте ли деньги, и не ошибся. — Все на месте. Это он ударил тебя по голове?

— Э… да, — Стефану не хотелось признаваться, что он упал в обморок от страха. — Видимо, он испугался того, что я его видел, и сбежал. Слушай, Мари, на тебя ведь тоже напали где-то здесь… На лестнице, да? Оникс рассказывал. Того ведь так и не поймали. Я думаю, это один и тот же тип. Как выглядел твой?

— Он не мой, — отозвалась Мари. Ее рука инстинктивно потянулась к шее, на которой виднелись зеленоватые следы исчезающих синяков. — Он наше общественное проклятие.

— Ну, так как он выглядел?

— Не помню.

— Как, блин, не помнишь? Я бы такое до конца жизни помнил, даже если бы пытался забыть.

— А я не помню, — упрямо повторила Мари. — Все, давай не будем на эту тему?

Стефан подошел к ней и по-дружески обнял, похлапывая по спине.

— Ну-ну, дорогая, выкладывай, что знаешь. Тут только старина Стефан, и ему ты можешь доверять больше, чем себе. Я — молчок, рот на замок. За пределы этой комнаты то, что ты скажешь, не выйдет.

Мари захотелось послать Стефана куда подальше, ведь она испытывала к агенту ее мужа только ревность и неприязнь, но за последние годы он оказался единственным, кто искренне обнимал ее. А может, и всю жизнь. И она сразу же растаяла, а потом заговорила, чуть не плача:

— Оникс сказал мне, чтобы я дала такие показания… будто бы на меня напал грабитель с удавкой…

— А как было на самом деле?

Мари оттолкнула Стефана и замотала головой, будто отрицая что-то. Он понял, что больше из нее ничего выудить не удастся, и достал из холодильника лед.

«Пресвятая дева, неужто она и вправду пыталась повеситься?» — подумал Стефан, усаживаясь за стол и прикладывая лед ко лбу. — «Вполне похоже на правду. Серая мышь, все время сидит дома. Зачем она вообще живет?»

— Потом нашли того парня, реймсца, — вдруг заговорила Мари. — А вчера — Сезара… Это наш дворник. Всегда был такой приветливый. Выхожу я однажды из дома, а он мне букет из кленовых листьев…

Сердце у нее сжалось, и Мари теперь уж точно была на грани слез. «Только не при нем. Только не при нем!» — твердила себе она, уже пожалевшая, что агенту удалось ее разжалобить и тем самым выведать секрет. Чтобы отвлечь саму себя, Мари перевела тему на какие-то бытовые вопросы.

Стефан, и так скверно спавший ночью, после речей о ценах за тысячу знаков и биржах с текстами, от скуки начал клевать носом. Мари, гремя посудой, сделала шаг в сторону, и Стефан уловил периферическим зрением бледный силуэт, заносящий меч над головой женщины. Он ринулся со стула в ее сторону и сбил с ног. Они повалились на пол.

— Что ты творишь? — еле выдохнула Мари, когда Стефан поднялся на ноги. Он не выглядел смущенным из-за своего неуместного безумства, и это ее взбесило. В следующую секунду раздался глухой звук «БУХ!» — это штукатурка вместе с куском гнилой потолочной балки свалилась с потолка на то место, где она только что стояла. И никаких бледных эксгибиционистов с мечами.

Мари и Стефан долго смотрели на прореху в потолке.

— Могли бы и не закрашивать потолок, все равно ж чердак, — проронил агент.

— Это Оникс заштукатурил. Я его просила, — отозвалась Мари. Никто из них не хотел озвучивать тот страшный факт, что она была на волосок от гибели. — Когда ты собираешься домой?

«Эй, женщина! Я только что спас тебя от смерти!» — чуть не сорвалось с языка Стефана. Агента удержало только смутное чувство вины: он вспомнил, как подумал о Мари, будто бы той незачем жить, не накликал ли он этим беду? И это странное видение…

— Прямо сейчас, — сухо ответил он, и вышел из дома, не прощаясь. Обычно, оставаясь наедине с собой или с людьми, с которыми точно не предстояло знакомиться, он стирал со своего лица привычную улыбку во все тридцать два. Никто из его друзей даже и не предположил бы, какое серьезное выражение умеет принимать это лицо. Но, сегодня ему не хотелось улыбаться даже президенту, если бы тот вдруг оказался в этом захолустье. Твердолобость Мари еще можно было стерпеть, но странная боль, почему-то разыгравшаяся в теле, стала последней соломинкой на спине верблюда.

Стефан направился в бар на соседней улице, даром что до вечера было еще далеко. Он вспомнил, что его машина все еще стоит перед домом Оникса, и надо бы ее оттуда отогнать, учитывая, что их район день ото дня становится все неблагополучнее. Но было уже поздно, Стефан опрокинул в себя пинту пива, темного, как и его сегодняшнее настроение.

«Что не так с твоей женой?» — написал он Ониксу, когда его мозги немного расслабились. Ожидая ответа, Стефан принялся осматриваться. Заведение было непритязательным и незапоминающимся. Барная стойка, несколько грубых деревянных столов и почему-то один элегантный, с гнутыми ножками и персиковой поверхностью под пластик, ничуть не вписывающийся в общую обстановку. Чувство прекрасного возопило в голове Стефана громче, чем проехавшая минуту назад мимо бара полицейская машина со включенной сиреной. Агент поднялся со своего места и оттащил столик в сторону, откуда он будет меньше бросаться в глаза. Бармену было, кажется, совершенно наплевать.

«Это с тобой что не так? Она сказала, ты ее толкнул. У нее синяк», — пришло, наконец, сообщение от Оникса. Стефан снова уселся на свое место, чтобы набрать ответ.

«Я спасал ее от куска дерьма, что свалился с потолка. Ты что, не в курсе?»

«Нет, она такого не говорила.»

«Подумай над этой историей хорошенько, дорогой:):):)».

В реальности он вовсе не улыбался. Мобильник запиликал простенькой мелодией.

— Стефан Бернар слушает! — отозвался он громко и бодро. Заученный тон. — «Уют»? Конечно же, помню! Вы незабываемы! Да, да, еще раз да! В четырнадцать ноль-ноль вам удобно? Отлично, запишите его.

«У тебя в субботу интервью:) Поехали в центр, прикупим тебе одежный свежачок», — отправил он еще одно сообщение.

«Зачем?»

«Будут фотографировать. А если не будут — я уговорю:)».

«Ты не понял. Зачем интервью?»

«Тебе нужен пиар, дорогой, много пиара!:)».

«ОК. Все равно, давай без покупок.»

— Нет слухов о том, что поблизости бегает ночами голый мужик? — спросил Стефан у бармена. — Бледный такой.

— О себе, что ли, говоришь? — усмехнулся тот, меланхолично протирая стакан.

— Увольте, я еще не настолько пьян.

«Пьян». Могло ли ему привидеться на нетрезвую голову? Ночью — могло. Утром — нет. Это явление помогло ему спасти женщину от смерти, пусть даже она вряд ли заслуживала этого спасения. Кто-то наверху выбрал его для этой цели.

Стефан осушил вторую кружку пива и принялся за третью. Ему вспомнились точеные черты бледнолицего пришельца, придававшие ему сходство с греческой статуей. Подобные черты были у ликов на картинах Рафаэля и прочих великих мужей, репродукциями которых так любят украшать стены своих жилищ читательницы журнала «Уют».

Это был ангел, однозначно. Но как мог он, далеко не первый праведник, увидеть столь высокое существо? Было ли то знаком, что он прощен, несмотря на все его грехи? Вообще, Стефан обычно не считал свой образ жизни слишком уж нечестивым, несмотря на то, что его матушка в свое время регулярно доказывала ему обратное, плюс изредка его грыз личный червячок сомнения. И тут, на тебе — ангел.

Стефан бросил на барную стойку мятую купюру из основного бумажника и осведомился, где в округе ближайшая церковь.

— Ты уверен, что хочешь идти в церковь в таком виде? — спросил у него бармен. — Ладно, дело твое.

И он объяснил уже нетвердо держащемуся посетителю, как добраться до ближайшего костела. Тот в ответ благодарил бармена так горячо, что ему стало неудобно. Уходя, Стефан накинул чаевых в три раза больше, чем заплатил за заказ, и весь дискомфорт бармена улетучился.

Когда небеса посылают знак — это совсем уж прямой намек. Только на что? Вряд ли это предложение переосмыслить свою падшую жизнь. Слишком много чести для одного менеджера-агента.

Стефан взялся руками за прутья забора, окружавшего костел, и так и пополз вниз, пока не оказался на коленях. Там, за забором, возился садовник. Он взглянул на Стефана, что-то неодобрительно пробурчал, но не стал его прогонять и вернулся к своей работе, шурша старой метлой по брусчатке опавшим листьям.

— Прости, но я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — сказал Стефан, глядя вверх, за венчающие костел кресты, на бледно-серое небо без просветов.

— Смирения. Я хочу этого ото всех, — послышался ему голос. Почему-то Бог звучал теми же интонациями и тембром, что и Оникс.

— Иисус, ты? — произнес Стефан, тут же взмокнув. — Разве я настолько погряз в гордыне, что ты отправил мне своего посланца?

— Людям тяжело судить самим о своей душе.

— Сегодня я спас женщину, Господи. Это ты послал меня к ней, чтобы я получил шанс очиститься?