Помоги проекту - поделись книгой:
Ближе к вечеру пришла Тильда и сказала, что приглядит за моим подопечным. Пока я поем и пару часиков отдохну перед ночным дежурством. Я не стала отказываться от такого подарка: усталость брала своё. Искренне поблагодарив подругу, я сначала завернула в столовую, где через силу затолкала в себя плотный ужин. Есть снова не хотелось, но я помнила мудрое наставление и старалась лишний раз не вредить своему организму.
И стоило мне только вернуться к себе, как оказалось. Что в шатре меня поджидает весьма недовольный целитель. Хотя недовольный — это ещё мягко сказано. Не стесняясь в выражениях, Ленц отчитал меня за излишнюю инициативу, эмоциональность и впечатлительность. На что я, не сдержавшись-таки, обозвала его бездушным сухарём и циником, после чего просто ушла.
Была бы дверь — обязательно бы ей хлопнула. Но мягкий шелест опускаемого полога прозвучал неубедительно. А я вся пылала от негодования и незаслуженной обиды. Об отдыхе в таком состоянии не могло быть и речи, поэтому я поспешила вернуться в госпитальный шатёр. Надеялась, что Ленц хоть туда не заявится со своими нравоучениями и претензиями. Его смена уже закончилась, так что, уж он-то свой отдых не упустит.
Найдя Тильду, сидящую на складном стульчике возле моего спящего пациента и мирно вяжущую шерстяной носок, я не удержавшись, высказала ей всё, что у меня накипело в отношении непосредственного начальства.
Но женщина лишь улыбнулась и покачала головой.
— Не переживай ты так, Эрин. Ну, подумаешь, слово бранное сказал — с кем не бывает?
— Если бы только слово! Такое впечатление, что он невзлюбил меня сразу же, как только увидел! — в сердцах воскликнула я. — Что ни делаю, всё не так! Да ещё и перед другими высмеивает. Совершенно невозможный человек, пусть даже трижды прекрасный лекарь!
— Да ладно тебе, остынь. Эрих человек неплохой, хоть и дурит иногда изрядно. Но врачеватель он от богов — это ты верно подметила. Просто навалилось на него много в последнее время, а мужики — не бабы. Сама знаешь: у нас, женщин, какое горе, так мы поплакали, покричали, разбили что-нибудь и от сердца отлегло. А им что остаётся? Только в себе держать да терпеть. Вот и выливается это в чудачества или грубость. Как по мне, так лучше бы уж плакали иногда, чем морды друг другу били или пили запойно.
— А что, и такое бывает? — всполошилась я, ясно представив, что против Ленца я врукопашную не устою. Особенно, если он перед этим ещё и напьётся.
— Нет, здесь это запрещено, вплоть до трибунала. Военное время всё же. К тому же в нашей работе трезвая голова и здоровые руки — не блажь, а жизненная необходимость. Как лекарь оперировать будет спохмела или распухшими пальцами, а? То-то и оно! Так что смотри веселей. У нас тут ещё всё хорошо и спокойно.
— Да уж, тебя послушать, так при таком сравнении Эрих Ленц просто образец терпения и хороших манер.
— Ну, чего нет — того нет. Однако, в некотором роде. Можно сказать. Что это у него здесь характер испортился. Раньше он был совсем другим.
— Другим? — недоверчиво хмыкнула я. — Это что же должно было случиться такого. После чего у него стал такой мерзкий характер?
— Выгорел, — коротко и безэмоционально ответила Тильда. Как отрезала.
— Как выгорел? — опешила от такого неожиданного поворота я? — Он же работает до сих пор. Владеет магией исцеления и даже возглавляет этот госпиталь! После выгорания, даже если маг не сходит с ума, он уже всё равно не может стать прежним и иметь возможность работать с магическими потоками.
— Эриху Ленцу повезло. Он не успел выгореть до конца, хотя спасло его только чудо: вовремя нашедшийся целый накопитель, который предотвратил возможность полного выжигания резерва и опустошения ауры. Потом вынужденная командировка в тыл на восстановление. Вернулся он через два месяца уже таким: жёстким, нетерпимым и принципиальным, как ты знаешь его сейчас. Он не злой и не жестокий. Просто иногда слишком дистанцируется, не желая ни повторять прошлый опыт, ни испытывать чувство вины за то, что не смог кому-то помочь.
— Но, Тильда… почему это произошло? Из-за чего он чуть было не потерял свой дар. На то была веская причина или он просто не рассчитал своих сил?
В последнее верилось слабо. Ибо целители высшей категории как никто умеют правильно оценивать риски и филигранно пользоваться своим даром.
— Причина была. Его сын. Мальчишке только шестнадцать исполнилось, а он всё на фронт рвался, чувства патриотические в нём, видишь ли, возобладали. Родину хотел защищать! Как будто без него там защитников мало было. Дар у него был слабый, учиться никуда толком не поступил.
А как война началась, всё на фронт рваться начал. Поначалу родственники его удерживали. Но только магия пропала и стали призывать всех без разбору — сбежал и добровольцем на фронт записался. В первом же сражении и полёг, несмышлёный. Повезло ещё, что чудом его часть к нашему госпиталю приписана была. Привезли его сюда, а парень уже на ладан дышит, последние минуты отсчитывает. Думала, Ленц прямо тут поседеет от горя. А он как осатанел! Взялся за сына сам, хоть и мало осталось накопителей, почти все уже истратили на других раненых. Несколько часов выправлял, восстанавливал, оперировал, зашивал, сращивал — выжал себя почти досуха, а остановиться всё не мог, пока надежда была. Кто чем мог ему помогали, но сама понимаешь, никто собой рисковать не хотел. Но Ленц упрямый мужик оказался и целитель талантливый всем на зависть — сам почти выгорел, но сына таки вытянул. Спас. Правда потом даже говорить с ним не захотел. Приказал, как в себя придёт, отправить его с остальными ранеными. Сам же отлёживаться-отсыпаться ушёл. Пара дней прошла — ему хуже стало: горячка началась. Так что и его домой отправили, на восстановление. Вот только двух месяцев не прошло, а он уже вернулся и снова к работе приступил. Только характер изменился сильно. Ломает война людей. Пусть и по-разному, но всё равно ломает.
Закончив рассказ, Тильда похлопала меня по плечу и ушла. А я осталась на дежурстве, размышляя над сказанным ею. С такого ракурса всё выглядело несколько иначе. И винить старшего целителя в чёрствости и эгоизме уже не получалось. Обыкновенная профессиональная деформация, нам рассказывали о таком. Просто обычно она наступает не так быстро. Однако, видимо, в экстренных условиях или после сильного потрясения природа берёт своё, ограждая человека от непосильных эмоциональных нагрузок.
Но долго размышлять об этом мне не пришлось. Пусть лазарет значительно опустел за прошедшие дни. Но работы на ночном дежурстве всё равно хватало: как с больными, так и по уборке. Много времени уделяла и своему подопечному, не желая оставлять надежду на благополучный исход.
Утром, усталая после дежурства, я шла в столовую, как вдруг заметила непривычное оживление на другом конце лагеря. Повинуясь неосознанному порыву, тоже направилась в ту сторону. И когда до толпившихся людей осталось совсем немного, меня вдруг пронзило пониманием случившегося. Сердце замерло, пропуская удар, и вновь забилось с сумасшедшей скоростью.
Обоз вернулся!
Дождалась.
Вымотанная событиями последних дней и тяжёлым ночным дежурством, я не смогла сдержать эмоции, да и не пыталась этого делать. Вызванные вспыхнувшим в груди чувством огромного облегчения и радости при виде живого и здорового Максимилиана, они вылились в громкий радостный крик:
— Ма-а-акс!
Не чуя под собой ног от счастья и нетерпеливо расталкивая столпившихся у
меня на пути людей, я бежала к нему, сбивчиво бормоча, словно молитву:
— Он вернулся… Он здесь… Он жив… — а стоило только приблизиться, бросилась на грудь, крепко обнимая за шею и счастливо смеясь.
И лишь несколько мгновений спустя до меня стало доходить, что парень так и не обнял меня в ответ. Нет, он не пытался меня оттолкнуть, но стоял, словно задеревенев, и даже не посмотрел на меня. Проследив за его растерянным и каким-то беспомощным взглядом, направленным в сторону, я увидела молодую красивую девушку с не меньшим удивлением воззрившуюся на меня.
Потом она нахмурилась и обратила вопросительный взор на Макса. Вся эта немая сцена длилась всего несколько секунд и, наверняка, наш безмолвный обмен взглядами прошёл не замеченным, для большинства невольных свидетелей. Но для меня в этот момент, словно мир перевернулся.
Сердце резануло острой болью, вкупе с какой-то детской обидой: не дождался. Нашёл себе другую: моложе, красивее, лучше. А я… а я теперь, выходит, ему мешаю? Всё только порчу…
Представив, как такая картина должна выглядеть со стороны новой девушки Макса, я на мгновение испытала злорадное удовлетворение, но тут же устыдилась такого недостойного порыва. Она-то в чём виновата? И он… Ничего же мне не обещал, о чувствах не заговаривал даже ни разу. Выходит, всё что мне, казалось, есть между нами… Просто показалось.
Никто ни в чём не виноват. Сама придумала, сама поверила. Вот и результат.
Все эти мысли пронеслись в считанные мгновения. Несколько ударов сердца, и я уже приняла решение: не буду им мешать, раз именно я здесь лишняя.
В последний раз крепко прижавшись к застывшему парню, на прощание желая запомнить ощущение близкого присутствия, я тихо шепнула ему на ухо:
— Извини. Я всё исправлю, — и, разомкнув руки, отстранилась. Стараясь всё также радостно улыбаться, нарочито громко продолжила: — Я очень рада, что с тобой всё в порядке! Мы там, в Академии очень за вас всех волновались!
И не дожидаясь его ответа, огляделась, выхватывая взглядом из толпы ещё два знакомых лица. С не меньшим энтузиазмом бросилась обнимать и их, причём, уже совершенно искренне, не переставая при этом тараторить:
— Ольгер! Серджио! Ребята, как же я хорошо, что вы тоже живы и здоровы! Не поверите, каких только страстей там у нас не рассказывают про войну. А вы, я смотрю, тут в полном порядке. И это замечательно! А я теперь тоже у вас тут работаю. Так что будем, как в старые добрые времена.
Оба парня, проходившие у нас в лазарете практику вместе с Максимилианом, приняли меня не в пример теплее, от души обняв и даже в шутку расцеловав в обе щёки. Шалопаи!
Подтянулись остальные боевики с их курса, кто хоть раз бывал у нас в лазарете и видел меня там. Приветствовали, расспрашивали о новостях в Академии, об общих знакомых. Макс же, наоборот, исчез, как только появилась такая возможность. Не было видно и той девушки.
Я стояла, смеялась, перешучивалась с парнями и заставляла себя не искать его в толпе взглядом. Подобное самообладание давалось нелегко: в груди мучительно ныло, сердце стучало как сумасшедшее, а в мыслях наоборот образовалась какая-то пустота. И одиночество: привычное, неотвратимое, оно уже вновь разливалось по венам, вымораживая кровь и оседая на языке горечью невысказанных упрёков.
Сейчас мне больше всего хотелось остаться одной. Закрыться от внешнего мира. Забиться в какой-нибудь тёмный уголок и постараться хоть как-то пережить свалившееся на меня осознание. Крушение иллюзий — это всегда больно. И, как правило, чем больше ожидаешь, выше взлетаешь, строя свои воздушные замки, тем больнее оказывается падать на землю при столкновении с суровой реальностью.
Стоит уже запомнить это.
Поболтав с ребятами ещё немного и чувствуя, что моя выдержка вот-вот даст трещину, я, сославшись на усталость после ночного дежурства, ушла к себе. Ленц уже отправилься в госпитальный шатёр, так что я, наконец, оказалась в столь необходимом мне сейчас уединении.
Масляную лампу зажигать не стала, меня вполне устраивал царящий внутри полумрак: очень уж соответствовал моему настроению. Присев на свою походную постель, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Слёз не было. Мыслей тоже. Только душевная пустота и накатившая апатия, отбивающие желание делать хоть что-то: есть, спать, просто думать. Хотелось забыть обо всём окружающем мире. Не вспоминать. Не чувствовать. Просто. Не. Быть.
Но и этому моему желанию не суждено было исполниться. Пусть я могла не думать о мире за пределами шатра, но он обо мне забыть отказывался напрочь! Шелест полога шатра, неразборчивое ругательство характеризующее степень освещённости и радостный возглас Тильды, неожиданно появившейся на моей половине.
— Вот так и знала, что ты опять себя вымотаешь до предела! Эрин, так нельзя! Поесть-то хоть сходила?
— Нет… — неохотно промычала я, не поднимая голову от колен. — Слишком устала.
— Так я и думала! — в голосе подруги чувствовалась озабоченность, скрытая нарочитым оптимизмом.
Но мне сейчас не хотелось чужой заботы. Ничего не хотелось. И есть в том числе. Вот только кого в этом мире интересует моё мнение? Лежак чуть качнулся, когда на него рядом со мной примостилась Тильда. В бок мне пихнули локтём, а стоило только поднять голову, как на коленях тут же появилась металлическая миска с наваристой кашей. Настолько густой, что ложка в ней чуть ли не торчком стояла.
— Ешь! — скомандовала Тильда и с аппетитом принялась за свою порцию. А я с тоской поняла, что спорить бесполезно. И единственная возможность вновь побыть одной — это как можно быстрее расправиться с завтраком и лечь спать. По уму отдохнуть после тяжёлого дежурства действительно следовало. Заодно во сне я гарантированно избавлюсь не только от чужого присутствия, но и от собственных мыслей, переживаний, чувств.
Как говорил один из знакомых лекарей ещё в той, мирной жизни: «Если случилось что-то плохое или непонятное, то не надо принимать решение сгоряча. С этим надо просто переспать. А утро — вечера мудренее!». Вот и последую мудрому совету.
Сказано — сделано. Через силу запихнув в себя показавшееся безвкусным варево, я поблагодарила сердобольную женщину за заботу и нарочито широко зевнула, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень усталости. Впрочем, тут притворяться особо и не пришлось. После сытной еды меня и вправду разморило: тело расслабилось, глаза начали закрываться сами собой.
Тильда намёк поняла и, забрав посуду, ушла, одарив меня напоследок острым, внимательным взглядом. Словно хотела что-то спросить да передумала. И я была ей за это благодарна. Сил о чём-то беседовать у меня не было совершенно: ни физических, ни моральных. И, похоже, она это прекрасно уловила.
Действуя уже скорее по выработавшейся привычке, чем осознанно, я совершила все необходимые перед сном процедуры, переоделась и, уже засыпая на ходу, закуталась в одеяло с головой. Будто гусеничка в кокон. Кто знает, может, когда я проснусь, стану бабочкой? Красивой и свободной… Полечу, куда захочу… Буду радоваться ветру, цветам и играть с другими такими же легкомысленными созданиями. Бабочками. Однодневками. Глупыми и наивными. Совсем, как я…
Глава 5
Проснулась уже только во второй половине дня. Причём, как ни странно, чувствуя себя довольно отдохнувшей и спокойной. Утренние переживания притупились, потеряв свою остроту и безнадёжность. Внезапно захотелось поверить, что всё не так плохо, как могло показаться на первый взгляд.
Может, я чего-то недопоняла? Или сама себе от волнения надумала? Так бывает.
Сердце моё отчаянно жаждало надеяться на лучшее, не прислушиваясь к робким возражениям разума. Однако долго об этом размышлять возможности у меня не было. Хоть и хотелось посидеть спокойно, подумать, разложить всё по полочкам, решить, что делать дальше.
Однако у меня были свои обязательства. Причём, взятые на себя добровольно. Поэтому идти на попятный я не имела никакого морального права. И так, пока отсыпалась, пропустила почти весь день, в надежде, что дежурная смена присмотрит за моим подопечным.
Однако «тяжёлых» в госпитале и без того ещё хватало, а мой контуженный требовал повышенного внимания, которое ему не всегда могли уделить. Так что, быстро приведя себя в порядок, я почти бегом метнулась на кухню. Наскоро перекусила, не забыв выпить бодрящего травяного отвара, и поспешила на свой пост.
Успела я вовремя. Горячка в очередной раз набирала обороты, терзая и без того измученный организм больного. Хрипы в лёгких усилились, появился надрывный кашель. А последняя надежда на то, что мужчина скоро придёт в сознание, растаяла как дым.
Печально вздохнув, я снова приступила к привычным уже процедурам: раздеть, обтереть, перестелить постель, одеть в чистое, дать лечебный отвар и лекарство. А потом сидеть рядом, менять примочки на пылающем лбу и следить за малейшими изменениями в состоянии.
На этот раз он уже почти не метался. Видимо, сил осталось совсем мало. Бормотал в бреду тоже еле слышно и постоянно срывался на мучительный кашель. По всем симптомам выходило воспаление лёгких. Оттого, видимо, и температура не падает. Всё очень плохо.
В то, что пациент безнадёжен. Я верить категорически не хотела. Что-то внутри меня сопротивлялось просто взять и поставить крест на его жизни, отказавшись от изматывающих и, казалось бы, совершенно бесплодных усилий. Но я продолжала верить, что шансы по-прежнему есть. Даже если они совсем небольшие. Но есть же! Иначе было просто невозможно.
К вечеру больной затих, вновь провалившись в беспамятство, а меня нашла Тильда. Поинтересовавшись моими успехами и выслушав отчёт о проделанной работе, она снова выставила меня из госпиталя с наказом пойти и отдохнуть. Правда перед этим заверила, что присмотрит за моим подопечным ночью, благо сегодня как раз её дежурство. А если больному станет сильно хуже, она меня позовёт.
Возражать я не стала. Мне и самой хотелось побыть немного в одиночестве, чтобы обдумать, наконец сложившиеся обстоятельства и то, какие изменения в мою жизнь они принесли. Поэтому в шатёр я не пошла. Видеть там Ленца после вчерашних разносов у меня желания не было. Не говоря уже о том, что я справедливо опасалась продолжения праздника неадекватного поведения. Ну, его! Вернусь попозже, наверняка он уже уляжется спать. А может и уйдёт куда-нибудь на ночь. Тогда ему будет точно не до меня.
Тихое и безлюдное место я нашла на самом краю лагеря, недалеко от кромки близко подступающего леса, где снабженцы заготавливали дрова для полевой кухни. Сейчас здесь высился привезённый фуражирами огромный стог сена, прикрытый от непогоды наскоро сколоченным навесом.
Обойдя его по кругу, я пришла на противоположную сторону, скрытую от взглядов со стороны лагеря. Забравшись повыше, я уютно устроилась, откинувшись спиной на свежее, ароматное сено и, заложив руки за голову, обратила свой взор к небесам.
Поздний вечер уже плавно перетекал в ночь и на небе начали зажигаться первые звёзды, время от времени закрываемые наползающими на них тучами. Погода ощутимо портилась, по всем приметам обещая ночью разразиться нешуточным ливнем. А я лежала и думала.
Почему-то первым помимо воли на ум снова пришёл мой сосед по шатру. На самом деле за то недолгое время, что я находилась здесь, ещё ни разу не видела, чтобы он куда-то уходил ночью, кроме как на дежурство или по срочному вызову из госпиталя. Но это ещё ни о чём не говорит.
Существует же распространённое мнение, что мужчины не могут долго воздерживаться, имея свои потребности. А тут война, стресс, долгое отсутствие женщин. Хотя с последним пунктом вопрос был спорный. В академии разное болтали про особых женщин. Сопровождающих регулярные части и дающих солдатам возможность сексуальной разрядки. Почему бы таким дамочкам не обретаться и при госпитале?
Я же здесь мало кого знаю. Как приехала, так сразу в круговерть попала, ни о ком кроме раненых не думала уже. Вот и знаю тут, считай, только Тильду, Улю да ещё нескольких санитарок и медсестёр, с кем вместе приходилось в одной смене работать. Одним словом, не до знакомств как-то было совсем. Хотя в лицо уже более или менее знала здешних дам.
А вот эту девушку, что переглядывалась тогда с Максимилианом, раньше здесь не видала. Скорее всего, она с последним эшелоном приехала. Тем самым, на котором мы последнюю партию выздоравливающих вчера отправляли.
Тогда… может, она и не девушка ему вовсе? Вроде даже показалось, что в чертах лица у них некоторое сходство есть. Вдруг просто родственница навестить приехала? Или даже сестра? А тут я со своим неожиданным появлением!
Вот он и растерялся. Просто не знал, как реагировать. Зря я так прямо у всех на виду к нему бросилась. Нужно было подождать немного. В сторонку отвести. Одно оправдание, что вымотана сильно была, да и облегчение, при виде живого и здорового парня свою роль сыграло.
Может не так всё плохо? И рано ещё отчаиваться? Наверное. Нужно просто немного дистанцироваться. Постараться не пересекаться и дать ему время привыкнуть к моему
присутствию здесь. А там, глядишь, что-нибудь и прояснится со временем.
Так и сделаю!
Приняв такое решение, я уже было собралась уходить к себе, как вдруг услышала звук приглушённого разговора. Говорящие медленно приближались, находясь, к счастью с дрогой стороны копны, но это не мешало мне услышать, становившиеся всё более разборчивыми, слова. И узнать, кто именно неожиданно заявился в мой уголок уединения.
Максимилиан.
Затаившись, как мышка я постаралась ничем не выдать своё присутствие.
Просто не хотела его сейчас видеть. Особенно учитывая, что сейчас он был не один, а с той девушкой. Надеюсь только, что я не ошиблась в своих предположениях и на сеновал они заявились не для романтического свидания. Быть свидетельницей подобного у меня не было ни малейшего желания. Да и получить славу прилипалы, повсюду таскающейся за предметом своего обожания, категорически не хотелось.
Так что осталось только затаить дыхание и замереть, в надежде, что они скоро наговорятся и уйдут. В тучах, устилающих небо, появился небольшой просвет, в который лукаво выглянула луна, словно одним глазком проверив, что творится на земле. И тут же скрылась, затянутая ещё более плотным покровом.
Послышалось шуршание и довольный вздох, а потом и тихий девичий смешок:
— Обожаю запах свежего сена! Дома так не поваляешься свободно, надо пользоваться моментом. Присаживайся рядом, Макс.
А в ответ не слишком довольное:
— Не хочу. Я на это сено уже смотреть не могу, столько обозов с ним сопроводил — уже со счёта сбился. Лучше бы уж какое серьёзное задание дали, а то катайся туда сюда: то с фуражирами, то раненых на поезд перевози и с него же мешки да ящики перегружай. Тоже мне, работа для боевого мага!
— Ну, во-первых, будущего боевого мага, — не приняла его ворчания собеседница. — А во-вторых, лучше уж здесь, чем на передовой. Сам целее будешь и твоим близким спокойнее. Магии-то нет, слишком опасно сейчас на передовой. Слышал новости о запрещённом оружии, которое использовали против нас? Сколько погибших! Ужас!
— Слышал. Но всё равно, лучше уж на передовую, чем здесь прозябать.
— Кто она? — вдруг резко сменила тему разговора девушка.
— Кто именно? — по слишком быстрому ответу и лёгкой неуверенности, промелькнувшей в голосе Макса, легко было понять, что суть вопроса он прекрасно уловил. Просто не хочет на него отвечать.
— Та женщина, которая сегодня так горячо тебя приветствовала? Странная немного, но рада тебе была неподдельно. Кто она? Вы были знакомы раньше, — последняя фраза прозвучала не вопросом, но утверждением. — Именно с утра ты не в духе, хотя приехал вполне себе довольный жизнью. Всё ходишь какой-то мрачный, задумчивый. Рассказывай, давай.
Надо ли говорить, что в ожидании го ответа я просто-напросто забыла, как дышать. Словно от того, что он скажет, зависела моя жизнь. Хотя в чём-то отчасти так оно и было.
— Да нечего рассказывать. Я её и не знаю почти, — сказал, как отрезал Макс, а я почувствовала, как моё сердце словно разбилось на мелкие осколки, обжигая грудь острой болью. А он, даже не подозревая об этом, продолжал хладнокровно и решительно втаптывать остатки моего иллюзорного счастья в пыль. — Просто санитарка из лазарета академии. Я весь последний год ходил к ним на практику, вот и познакомились. Но я там много с кем общался, так что тут ничего странного нет. А почему она мне тут на шею бросилась? Понятия не имею! Да и вообще, зачем на фронт потащилась — тоже. Наверное, за последние дни натерпелась страху с ранеными и при виде знакомых лиц от облегчения не сдержалась. На войне многие ломаются. А я просто первый под руку попался. Остальным парням, кто у них практику проходил, она обрадовалась не меньше. Ты сама это видела. И вообще, давай закроем тему. Оно вообще не стоит внимания. Смотри, дождь снова накрапывает, как бы ливень не начался. Пошли, провожу тебя до палатки и тоже пойду. Высплюсь, наконец-то, спокойно.
— Пошли-пошли… — голос у девушки был задумчив. — И тему закроем, раз ты того хочешь. Я только одно скажу тебе напоследок: какие бы грешки у тебя в прошлом ни были, теперь придётся вести себя безукоризненно. Война эта рано или поздно закончится и тебе придётся доучиваться, а потом жениться. Помни о своём происхождении и положении: перед тобой открываются большие перспективы. Не упусти их ради минутной прихоти. Ты понял меня?
— Понял. Но тебе не о чем беспокоиться. Пойдём.
И они ушли, а я осталась одна: растоптанная, задыхающаяся от боли и отчаяния. Небо расколола яркая молния, ослепляя, чтобы через мгновение снова погрузить мир в темноту. Открывшаяся истина была столь же внезапной и болезненной. Вдали прогремели первые раскаты грома, а мне показалось, что это с грохотом рушится мой привычный мир. Резкие порывы ветра растрепали волосы, срывая с головы плат, хлеща по залитому молчаливыми слезами лицу прядями. Дождь ливанул сплошной стеной, барабаня по крыше навеса и осыпая мокрой пылью, но мне уже было всё равно. Широко раскрыв глаза, я уставилась невидящим взглядом на тёмную громаду ночного леса.
Поделиться книгой: