В любви и на войне все средства хороши!

Вняв мудрому совету, я не стала больше засиживаться и впустую тратить время, выделенное на отдых. Сначала отнесла нашу грязную посуду на кухню и там же попросила горячей воды. В их хозяйстве всегда стояли большие чаны с водой, используемой для разных нужд. Сейчас как раз закипала очередная партия.

Попросив одного из помощников помочь мне донести вёдра до шатра, я быстро наполнила небольшую лоханку, загодя выпрошенную у Ули. Потом добавила немного холодной и развела в двух вёдрах тёплую воду для ополаскивания.

Вымыться хотелось со страшной силой. Смыть, наконец, с себя кровь, грязь и пот последних напряжённых дней. Вновь ощутить себя чистой и спокойной. Почти как раньше, пусть и не совсем. Конечно, соблюдая санитарные нормы, мы не ходили в грязной одежде и ежедневно меняли рабочие фартуки, но на личную гигиену времени оставалось совсем мало. А тратить и так недостающую магию на бытовые заклинания по очистке тела и одежды казалось кощунственным.

Приготовив на утро второй комплект выданной мне рабочей одежды и ночную сорочку для сна, я с полотенцем и мылом отправилась в небольшой закуток, спрятанный за ширмой, где стояла моя будущая ванна. Плотную ткань для разделения шатра на две половины, мне доставили на следующее же утро после приезда, отгородив заодно и место для умывания.

Неожиданного прихода соседа и, как следствие, нарушения своего уединения я не опасалась: знала, что Ленц сегодня находится на дежурстве. Он уже успел немного отдохнуть и восстановить силы, поэтому вновь вернулся к полноценной работе.

Боги, какое же это блаженство — смыть с себя, накопившуюся за несколько дней сущего кошмара, грязь и усталость! Лохань была не очень большая и мыться пришлось довольно быстро, пока не остыла вода, но это всё равно стало ни с чем не сравнимым удовольствием.

Особенно тщательно пришлось промывать волосы: они у меня на зависть всем были густыми и длинными. Несмотря на ставшие недавно модными короткие стрижки, особенно в среде магичек, я не торопилась расставаться со своим богатством, справедливо полагая, что волосы — одно из лучших моих украшений.

Мягкие, волнистые, цвета тёмного гречишного мёда, на солнце чуть отдающие рыжиной, они спускались почти до талии, на концах завиваясь колечками. В полевых условиях ухаживать за ними было непросто, но это меня не пугало.

Домывшись, я оставила воду в лохани, решив вылить её уже утром. Сейчас сил на это уже просто-напросто не осталось. Наскоро вытерлась, надела ночную сорочку, а поверх неё плащ, чтобы не замёрзнуть после купания и села расчёсывать волосы. Уже чувствуя, как закрываются глаза, поспешно заплела ещё влажные пряди в свободную косу и погасила свет.

Когда добралась до лежака, усталость взяла своё, и я просто напросто отключилась, стоило только залезть под одеяло и положить голову на подушку.

Глава 3

Утром, проснувшись чуть позже обычного, я чувствовала себя не в пример лучше. Как морально, так и физически. Воспоминания последних дней слегка притупились. Теряя свою остроту и уступая место профессиональной отстранённости. Тем более, что раненых на нашем попечении заметно убавилось.

Сдав грязное бельё в стирку, я сходила в столовую на завтрак. Осталось только договориться с мужчинами из помощников, чтобы они зашли в шатёр главного целителя и вылили лохань с использованной водой. Что я и сделала, вовремя заприметив двоих за соседним столом.

Работа встретила меня уже привычной суетой в госпитале. Свои обязанности я уже выполняла почти механически, стараясь не слишком присматриваться к лицам искаженным страданием. И всё же, доброе слово находилось для каждого, кто нуждался в поддержке. С некоторыми я даже перекинулась парой фраз. Кто-то уже даже понемногу начал шутить и делать комплименты. Это были из тех, кто уже более или менее оправился, и кого мы готовили к завтрашней отправке на поезд.

Подводы на станцию должны были уйти утром ещё затемно, так что всё необходимое нужно было сделать сегодня: выдать одежду тем, чья форма пришла в полную негодность, сделать последнюю перевязку, составить списки уезжающих и умерших за ночь.

С последними было сложнее всего, так как не всех могли опознать. Этой ночью ушли ещё пятеро из самых тяжёлых. Их унесли в похоронный шатёр ещё до моего прихода и только пустые лежаки с грязным бельём свидетельствовали о том, что ещё недавно здесь кто-то лежал.

Что с ними будет дальше и как именно тела переправят в столицу — я не расспрашивала. Просто не хотела знать. И без того было тяжело. Проверять свои нервы на прочность желания не было: и так эмоциональное напряжение от работы сливать было некуда, так зачем добавлять себе лишнее?

Дома я решала эту проблему весьма своеобразно. Через несколько лет, после того, как я получила наследство, по соседству со мной поселился уже довольно пожилой мужчина — Дуглас Дартон — отставной сержант королевских войск. Полученная пенсия позволила ему купить небольшой домик в нашем тихом районе, чтобы спокойно дожить остаток отведённых ему дней.

Ни семьи, ни близких родственников у него не было. Друзья тоже захаживали нечасто, насколько я могла судить. Да и у меня хорошие знакомые появились только на работе: подруги из приюта разлетелись кто куда и лишь изредка присылали о себе весточки. Может быть поэтому, как-то случайно начав общаться с мистером Дартоном, мы вскоре к обоюдному удовольствию нашли друг в друге приятных собеседников.

Я иногда помогала ему по хозяйству, а он делился воспоминаниями о славном боевом прошлом и давал мне мудрые советы, если это было необходимо. Именно он, когда я пожаловалась на накопившуюся усталость и усиливающуюся нервозность, объяснил, что нельзя всё держать в себе. Особенно на такой работе, как у меня. Пусть даже она и кажется довольно несложной.

Человек, по словам мистера Дартона, имеет способность словно губка впитывать чужие эмоции: хорошие и плохие. Для этого не надо даже обладать магическим даром. Это не важно. Ведь сопереживаем мы душой, а не чем-то другим. А душа — она у всякого есть. Так и сказал.

Но больше всех подвержены этому те, кто часто работает рядом с чужой болью. Однако при этом не умеет до конца закрываться эмоционально. Потому-то и ловит чужие эманации, копит их в себе, а потом страдает сам от того, что не может наружу выпустить. Мучается. И лекарство от такого есть только одно — сильная физическая или эмоциональная нагрузка. Но эмоции при этом нужны совершенно другие: злость, радость, страх, восторг. Всё, что угодно, лишь бы оно могло полностью отвлечь внимание на себя и дать возможность «выпустить пар», вновь обретая утраченное душевное спокойствие.

Вот и получилось, что после этого разговора он стал заниматься со мной. Сначала просто гонял, заставляя привыкать к физическим нагрузкам и укрепляя тело. Потом начал понемногу обучать навыкам самообороны.

Надо сказать, давалось мне это нелегко!

За несколько лет спокойной, неторопливой жизни я слегка расслабилась. И пусть фигура у меня всегда была хорошая, но то, насколько я слабая физически и не слишком выносливая, понять труда не составило. Мы даже сделали мне на заднем дворе небольшую «полосу препятствий», как усмехаясь в густые усы, называл это мой новоиспеченный наставник.

Ежедневная утренняя самостоятельная разминка и совместные занятия по выходным через некоторое время начали приносить свои результаты: я заметно похудела, стала более крепкая, жилистая и ловкая. До сержанта мне было ещё далеко, но даже такие успехи радовали меня невероятно. Особенно тем, что не только укрепили тело физически, но и замечательно помогали сбрасывать эмоциональную усталость. Вновь делая характер спокойным и дружелюбным. Ведь на моей работе это было очень важным.

Дав мне базовые знания по рукопашному бою, мистер Дартон на этом не остановился, вознамерившись начать обучать меня и ножевому. На всякий случай, как заявил он на мой робкий вопрос, зачем девушке подобное умение. Мол, будет спокойнее домой с дежурства возвращаться, если будешь знать, что можешь за себя постоять.

Но, к сожалению, его планам не суждено было исполниться. Мы успели только начать учить меня ножевому бою, как через месяц тренировок моего наставника не стало. Просто не проснулся однажды утром, тихо скончавшись во сне. Хоронили отставного сержанта за счёт города, и на похоронах присутствовала только я, отпросившись в тот день с работы.

Позже, объявившиеся дальние родственники продали дом какому-то клерку средней руки и на том закончилась история нашей хорошей дружбы. На память о мистере Дартоне мне осталась только та самая «полоса препятствий» и твёрдая уверенность в том, продолжать заниматься необходимо.

И не только для того, чтобы разгрузиться эмоционально, по и потому что мне просто нравилось ощущение своего тела, находящегося в прекрасной физической форме. Поэтому сначала продолжила заниматься самостоятельно, а потом смогла в академии договориться с преподавателем по физической подготовке, чтобы он раз или два в неделю проводил со мной спарринги.

Правда, в последние годы, когда у меня один за другим образовались два романа, я несколько подзабросила занятия, о чём впоследствии сожалела. Но вскоре сожалениям не осталось места. Все мои мысли заняло новое и необыкновенное для меня чувство, из-за которого я, в результате, и оказалась здесь.

И кто знает, что в ближайшее время может случиться? Говорят, не так давно наши начали отступать и линия фронта немного сдвинулась? Может, стоит освежить в памяти некоторые навыки самообороны или хотя бы снова начать заниматься по утрам? Разумеется, когда стану чуть посвободнее. Если стану…

Закончив с одной работой по подготовке уезжающих завтра, принялись за другую: всех остающихся нужно было обойти, покормить, обиходить, и сгруппировать в дальней части госпиталя, чтобы не тревожить утренними сборами.

Раненых в тяжёлом состоянии было ещё довольно много: кто-то потихоньку шёл на поправку, но перевозку пока не осилил бы, кто-то был плох и перспективы его были не ясны, а кто-то уже находился на грани между жизнью и смертью. Смотреть на таких мне было откровенно тяжело. Слишком жаль таких некогда здоровых, полных сил мужчин и парней, заплативших за нелепую, никому не нужную войну своими жизнями.

Лежаки переносили мужчины из помощников, а дежурные санитарки помогали обустроить больных на новом месте. Следили, чтобы с ними обращались бережно и укладывали не слишком близко друг к другу.

Раньше, когда госпиталь был буквально забит битком, дежурства неслись по секторам — большим отгороженным «палатам», за каждой из которой следила отдельная санитарка. Теперь же, ещё после отъезда первой партии выздоравливающих, свободного места заметно прибавилось, и всех тяжёлых смогли уместить в одной «комнате».

Зато и дежурства теперь стали короче: не суточные, как раньше, а дневные и ночные. Это было нужно, чтобы младший персонал госпиталя мог тоже отдохнуть после напряжения последних дней. Спешки никакой не было, а сил одной ночной дежурной бригады: лекаря, медицинской сестры и санитарки вполне хватало для того, чтобы сделать всё необходимое. Днём же приходили целители, которые наблюдали за больными и выдавали для них назначения.

Наверное, поэтому одного из раненых, который почему-то привлёк моё внимание, я ни разу не до этого видела. На вид ещё довольно молодой мужчина, не старше сорока лет, судя по развороту плеч — крепкого, атлетического телосложения. А по тому, что длины лежака едва хватало, ещё и довольно высокого роста.

Цвет волос и глаз рассмотреть возможности не было: удлинённые, по плечи, пряди были грязными и слипшимися от пота; веки прикрыты. Мужчина находился в глубоком беспамятстве и никак не отреагировал на смену местонахождения.

Сама не знаю, чем он меня зацепил, но за всё время дежурства по госпиталю, я неоднократно заглядывала к нему, отмечая перемены в самочувствии и надеясь, что ему всё же станет лучше.

Но, к моему глубокому сожалению, этого не произошло.

Вечером больному стало хуже. Температура усилилась. Явно началась горячка. Мужчина метался в бреду, всё норовя раскрыться или вовсе свалиться с лежака. Неразборчиво кого-то звал, о чём-то просил. Немного успокаивался, только когда я клала на его пылающий лоб свою ладонь, казавшуюся прохладной, и смачивала влажным тампоном сухие губы. Потом наступало временное затишье.

В один из таких моментов я всё же рискнула подойти к главному целителю с просьбой о помощи. Здесь явно нужно было магическое вмешательство, и чем быстрее, тем лучше.

Но Эрих Ленц меня неприятно удивил. Он как раз недавно сменился с дежурства и теперь сидел на своём лежаке, делая какие-то пометки в блокноте. На мою просьбу он сначала не отреагировал, будто не услышал. Долгую минуту сидел, думая о чём-то, но наконец, поднял глаза от записей, удостаивая меня своим вниманием, и холодно ответил:

— Ему уже ничем не поможешь. Разве что добить, чтобы не мучился.

— Но, может быть…

— Нет, Эрин! — рявкнул на меня Ленц, откладывая в сторону блокнот и скрещивая руки на груди. — Это моё последнее слово.

— Но почему? — не выдержав, повысила голос и я.

— Хорошо, объясню на пальцах, раз сама не понимаешь. Контузия у него тяжёлая. Раз пошла горячка, значит налицо дополнительное инфицирование и воспаление. Они-то его скоро и доконают. Парню просто не повезло. Не успел. Привезли одним из последних, когда уже почти все накопители были израсходованы. В этот раз никто не ожидал такого большого количества раненых, поэтому новые амулеты поступят ещё не скоро. Обычно их привозят раз в две недели. Лекари же не будут ради одного человека вычёрпывать свой личный резерв до дна. Особенно учитывая, какая прорва магической энергии требуется для лечения такого рода контузий. И насколько долгая и ювелирная работа с магическими потоками нужна в процессе. На одного человека — как минимум четверо целителей и некромант — это учитывая его сопутствующие проблемы. Так рисковать людьми я не буду. Поэтому — нет!

— Да как так можно, вообще?! — от подобной холодной расчетливости у меня просто опустились руки, а в душе начало разливаться отчаяние.

Умом я понимала всю правоту его слов, но женское сердце не хотело смиряться с подобной безнадёжностью. И плевать было, что разговор мы вели о совершенно постороннем мне человеке. Просто иногда бывают вещи, через которые ты не можешь переступить, потому что в этот момент изменишь себе. И потом ещё долго будешь мучиться чувством острой вины за то, что мог, но не сделал. Хотел, но не сказал.

— Можно, Эрин, поверь мне, можно, — на мгновение мне даже показалось, что Ленц немного смягчился, но уже следующие его слова развеяли это заблуждение. — И ты либо принимаешь это, либо нет. Поэтому, у тебя есть три варианта. Либо ты принимаешь эту ситуацию как данность и перестаёшь мучиться чувством вины, либо собираешь вещи и уезжаешь домой. Сразу оговорюсь, что вариант с отъездом мне не очень нравится, потому как лишиться пары умелых рук в подобной ситуации — весьма неприятно. Но и смотреть, как ты сломаешься — тоже желания нет.

— А третий вариант? — с надеждой посмотрела на него я, так как ни один из ранее перечисленных мне категорически не подходил.

— Третий вариант — ухаживаешь за ним сама, в свободное от основной работы время. Все необходимые лекарства и материалы можешь взять у старшего лекаря. Если твой подопечный дотянет до привоза новой партии накопителей, при условии, что за это время не случится нового сражения, тогда попробуем ему помочь. Если нет — значит на то воля богов. Что выбираешь?

— Третий, — глухо ответила я, уже в уме прикидывая, что мне может понадобиться из лекарств, и насколько вообще реальны мои шансы преуспеть там, где даже целители уже махнули рукой. — Постараюсь сделать всё, чтобы он дотянул.

— Ну и прекрасно! Однако смотри, чтобы это не сказалось на выполнении твоих основных обязанностей. Поняла?

— Поняла.

— Тогда свободна, — небрежным жестом Ленц махнул на выход, но почти тут же остановил: — Да, и ещё одно, Эрин.

— Да? — застыла я, ожидая продолжения.

— Старайся не принимать всё так близко к сердцу. Это война. Здесь умирают.

Ответить на это было нечего. И так понятно, что на войне не в игрушки играют и фронтовые госпиталя нужны не насморк да депрессию лечить. Всё гораздо серьёзнее. Поэтому просто молча кивнув, я вышла на улицу и быстрым шагом пошла к лекарской палатке.

Там к моему позднему визиту отнеслись с пониманием и сразу выдали всё необходимое и даже сверх того. Так что остаток вечера и половина ночи прошли для меня в трудах: целиком раздеть больного, обтереть его специальным настоем, помогающим сбить жар, снова одеть уже в чистое. Потом сидела рядом, меняя холодные примочки на лбу и по капле вливая в приоткрытый рот целебный отвар.

А когда сделала всё предписанное лекарями, просто сидела рядом, держа его за руку и мысленно представляя, как делюсь с ним своей жизненной силой. Увы, в реальности мне было это недоступно. Необходимой для этого магией я не владела. Но почему-то мне так становилось легче.

А может, и не только мне. Не знаю, что именно дало свои результаты, но уже ближе к полуночи мой подопечный забылся тяжелым сном. Меня же прогнала спать Тильда, дежурящая сегодня в ночь. Просто пришла, взяла за руку и выставила из госпитального шатра, напомнив, что рано с утра мне ещё помогать с отправкой раненых.

Спорить я не стала, и не только потому, что непреклонный тон санитарки не оставлял надежды на снисхождение. Просто я и сама уже с ног валилась после тяжёлого дня. Всё же ухаживать за больными — это не только физический труд, но большая эмоциональная и душевная самоотдача. Здесь я прочувствовала это особенно остро.

Поэтому просто попросила Тильду присмотреть за моим подопечным и разбудить меня, если его состояние резко изменится. О том, что этот мужчина на моём попечении с разрешения главного целителя, она уже знала: я сама рассказала ей о разговоре с Ленцем. И получила полное одобрение вкупе с пожеланием удачи.

Однако это не помешало женщине, ставшей за этот короткий срок мне настоящей подругой, выставить меня вон. И в этом она была права. Мне нужно было выспаться.

Как я добралась до своего шатра, помню уже плохо: шла как сомнамбула, чудом не натыкаясь на потушенные костровища и чужие палатки. Оказавшись на своей половине, с трудом подавила желание рухнуть на лежак как есть, прямо в платье. Остановило то, что сменного у меня не было: не успела ещё получить в интендантской службе. А выглядеть неряхой в мятой форме, без уважительных на то причин, мне не позволяло чувство собственного достоинства и профессиональная этика.

Поэтому пересилив себя, всё же переоделась в ночную сорочку, аккуратно сложив форму у изголовья, умылась и с блаженным вздохом растянулась, наконец, на своей походной постели.

Проспать я не боялась: мой уже мирно спящий сосед тоже должен был присутствовать на отправке раненых из госпиталя. Встанет он — проснусь и я. За время, проведённое здесь, чуткость сна у меня, несмотря на постоянную усталость, не притупилась, а наоборот заметно обострилась. Зато и засыпать стала не в пример быстрее.

Прямо как сейчас. Стоило только укрыться одеялом и закрыть глаза, как сознание провалилось в тёмный омут без сновидений.

Глава 4

Эрих Ленц оказался прав. Этой ночью умерло ещё семеро пациентов из числа самых тяжёлых. Об этом я узнала утром, стоило только прийти на дежурство. И на какой-то страшный момент испугалась, что среди них тот контуженый, за которым мне поручено было ухаживать.

Но боги миловали: он, как и прежде лежал на своём лежаке и метался в жару. Больной, осунувшийся, весь словно выцветший, но живой. И вот странное дело: я даже имени его не знала, но чем-то запал мне в душу этот мужчина, не желавший сдаваться ни болезни, ни смерти.

Было в нём что-то такое, что говорило об упрямом характере и несгибаемой силе воли. Может, упрямый подбородок, сейчас покрытый тёмной щетиной или гордый профиль, говорящий о явно благородном происхождении. Что забыл этот аристократ на войне, тем более на передовой? Быть может, он из офицерского состава? Тогда почему его привезли последним и не смогли вовремя оказать своевременную квалифицированную помощь?

Документов или хоть чего-то, говорящего о его личности при нём тоже не было. Ни родовых колец, ни даже брачной татуировки. Выходит, он даже не женат. А родители есть? Ждёт ли его хоть кто-нибудь дома, с надеждой молясь богам о благополучии сына, брата или возлюбленного?

Кто знает… Времени на праздные размышления у меня не было.

Убедившись, что с подопечным всё в относительном порядке я, как смогла, напоила его травяной микстурой. Обтёрла лицо и руки, в попытке хоть немного сбить жар, положила на лоб мокрую тряпицу и поспешила помочь другим со сборами покидающих госпиталь в дорогу. Запряжённые подводы уже ждали на улице, и требовалось в кратчайшие сроки их загрузить, чтобы успеть к приходу эшелона.

Основная тяжёлая работа опять досталась мужчинам. Нам же требовалось разбудить раненых, дать напиться, выдать сухой паёк. В случае необходимости помогали справить естественные потребности или делали перевязку. Те из отправляющихся, кто мог передвигаться самостоятельно, уходили к подводам сами, остальных уносили на носилках и старались расположить максимально аккуратно, чтобы не растрясло в дороге.

Работы было много, и делать всё требовалось в темпе, но я всё равно смогла улучить несколько свободных минут, чтобы наведаться к своему подопечному. Меняла ему примочки, обтирала сухие, растрескавшиеся от жара губы, влажным тампоном. Один раз даже пришлось держать его, во время приступа сильного озноба. Колотило беднягу так, что мог запросто свалиться с лежака на землю.

О том, что подобное может случиться, лекари меня предупредили. И соответствующее лекарство тоже выдали. Правда, дать его получилось далеко не сразу: больной намертво сжал челюсти, усложняя мне задачу. Из-за чего, часть лекарства всё же пролилось ему на грудь и постельное бельё.

Метнувшись к Тильде, как к последней надежде, я быстро обрисовала проблему и опытная женщина быстро взяла дело в свои руки. Оставив меня заканчивать перевязку, сама ненадолго отлучилась, а вернувшись через пару минут, сказала, что дело сделано. Не знаю, как уж ей это удалось, но приставать с расспросами не стала. Меня больше интересовал результат.

Теперь осталось только дождаться, когда лекарство начнёт действовать и мужчину можно будет снова на некоторое время оставить одного. Эрих Ленц и так уже недобро поглядывал в мою сторону. Но пока открыто замечаний не делал, и это позволяло не столь остро чувствовать свою вину. Я же обещала заниматься подопечным в свободное время, а тут постоянно к нему бегаю. И ведь не объяснишь, что сейчас наступил очередной кризис. Есть чем заняться — делай. Всё остальное — потом.

К счастью, приступ продлился недолго, вскоре я смогла вернуться к основной работе, которой осталось не так уж и много. Спустя час мы с Тильдой с облегчением провожали глазами последнюю уходящую подводу. Остальные санитарки и медсёстры уже разошлись кто куда: свободные отправились досыпать или заниматься своими делами, а дежурящие сегодня — обратно в госпиталь.

Дел предстояло ещё немало: собрать оставшееся после уехавших бельё, вынести пустые лежаки, обиходить оставшихся больных, прибраться в операционных и «палатах».

Тильда тоже засобиралась к себе, отдохнуть после ночного дежурства. А я вернулась к подопечному. Моя смена сегодня стояла в ночь, так что пока свободное время я могла посвятить уходу за ним.

Но мужчина снова, то ли заснул, то ли впал в забытьё, однако лежал тихо и смирно. Потрогав ему лоб, обнаружила, что жар в очередной раз немного пошёл на убыль. Хотелось верить, что это моя забота делает своё дело и ему становится лучше. Но радоваться я пока не торопилась. Стойкой ремиссии пока не наблюдалось, так что оптимистичные прогнозы делать было преждевременно.

Переодевать раненого я пока поостереглась. Наверняка его опять скоро приступ скрутит, тогда сразу и оботру всего, и постель перестелю и лекарство дам. Кстати, а вот насчёт последних, неплохо было бы заглянуть к лекарям и пополнить запасы.

Так что пока нашлась свободная минутка, быстренько навестила аптечную палатку, где мне выдали всё необходимое. Затем забежала в столовую, наскоро перекусить и заодно заварить новый лечебный травяной чай для больного.

Вернувшись обратно в госпитальный шатёр, обнаружила, что пока никаких перемен нет. Мужчина всё так же лежал без движения и мерно дышал. Разве что показалось, что на этот раз в дыхании присутствуют лёгкие хрипы, да температура тела немного повысилась. Но сбивать её ещё было рано, такую организм должен сам стараться перебороть.

Пока моё присутствие рядом с больным не требовалось, я решила помочь дежурным санитаркам. Однако стоило только присоединиться к уборке, как я тут же удостоилась язвительно замечания Ленца о чьём-то неумеренном трудовом энтузиазме. Причём, сделал это он прилюдно, что было особенно обидно.

Сделав над собой усилие и промолчав, я просто продолжила заниматься работой, время от времени заглядывая к «своему» пациенту в ожидании каких-то перемен. На периодические подначки Ленца старалась внимания не обращать, он сегодня явно сутра был не в духе.

Упорно занималась своим делом: сбивала вновь поднявшуюся температуру, обтирала, меняла бельё, поила лекарственными отварами и микстурами. Удерживала, когда пытался метаться, норовя соскочить с лежака. Уговаривала, когда бредил, звал, неразборчиво ругался. И просто сидела рядом со своим подопечным.

Но чем дальше, тем больше настроение главного лекаря становилось ближе к отметке «отвратительное». Доставалось не только мне и это хоть как-то утешало. Однако сдерживаться с каждым разом становилось всё сложнее. Ясное дело, что после отъезда первых двух групп в госпитале остались только самые тяжёлые, читай — безнадёжные. И радостного настроения это, ясное дело, не добавляло. Однако срываться из-за этого на персонале я считала несправедливым.

До конца дня «ушли» ещё четверо. С последним я долго сидела рядом, держа его за руку, стараясь хоть так облегчить последние минуты. Душа болела, но глаза оставались сухими. Показать ему свою жалость и страх я не имела права. Вместо этого просто тихо напевала старинную мелодичную песню и ласково гладила по голове.

Молодой умирающий парень, почти мальчишка, смотрел на меня с тоской в глазах, понимая, что его жизнь отсчитывает последние минуты и крепко, до боли сжимал мою ладонь. Не просил, не умолял, не жаловался. Словно впитывал последние доступные ему ощущения. Пока, наконец, пальцы его не расслабились, а взгляд не застыл, смотря теперь в бесконечность.

Я высвободила свою руку из безвольной теперь ладони. И, в последний раз погладив по гладкой щеке, никогда не знавшей бритвы, осторожно опустила ему веки. Слёз не было, но внутри, словно что-то заледенело, закрылось, отсекая ненужные, опасные сейчас эмоции. Это война. Здесь умирают. А у меня есть ещё работа.

Поднявшись на ноги, я рассеянно окинула взглядом «палату» и неожиданно наткнулась на хмуро сверлящего меня взглядом главного целителя. Ленц стоял в проходе, скрестив руки на груди, и вид его не предвещал ничего хорошего. Но в теперь меня это уже не испугало. Видимо сказалась довольно сильная эмоциональная усталость, накопившаяся за этот день: борьба за жизнь подопечного, общая атмосфера безнадёжности, витающая в этой «палате», плюс физическая работа. Да ещё и на обед сходить забыла, забегалась.

Поэтому, чувствуя что ещё немного и сорвусь, просто молча отвернулась и ушла в дальний угол, к своему подопечному. А когда спустя минуту бросила взгляд в сторону прохода, там уже никого не было. Ну и ладно!

Однако гром всё же грянул. Не в госпитале. В шатре, который мы всё ещё делили на двоих.