Помоги проекту - поделись книгой:
Дура я, а Майкова — она, Сабина. Прима погорелого театра!
Ну почему так душат слезы, а легкие сжались до размеров горелой спички? Почему так жжет глаза, а грудь рвут изнутри когти смертельной тоски? Почему хочется выть и кричать, рвать и метать? Почему?!
А этот засос… Как мне его теперь развидеть? Забыть те картины их страсти, что пронеслись перед глазами за секунду стройной вереницей ярких кадров?
— …нет, я вызову такси, — щебетала она голоском, похожим на перезвон ангельских колокольчиков.
— Мы с Катюшей вас подвезем, — предложил Илья — он уже вызвал машину для нас, хотя идти до моего дома всего пятнадцать минут.
— О, Дим, Илья Владимирович сказал, что они подвезут меня! — тут же сообщила она в трубку.
Я поднялась вместе с ним, не обращая внимания на эту пигалицу, пошла из кафе с прямой напряженной спиной, будто проглотила палку, не в силах взять себя в руки, не в силах избавиться от ощущения, что какая-то девица любима Димкой «безоговорочно и безгранично».
— Южный район, коттеджный поселок «Голубая лагуна», — прочирикала Сабина водителю, пристегивая ремень на переднем сиденье.
Мы с Ильей устроились сзади, я отвернулась к окну и почувствовала, как он сжал мою ладонь, поглаживая большим пальцем тыльную ее сторону — прелюдия к большему. И это большее мне нужно было сейчас как никогда — в объятиях любящего мужчины, чтобы затмить, забыть те картины телячьих нежностей примы и Димы, которые крутились перед мысленным взором калейдоскопом, выжигая дыру на месте сердца.
— …Димочка, встреть меня у поста охраны, — услышала нежный щебет словно сквозь толщу воды — внутренний слух оглушали слова Кирилла:
Я зажмурилась и отвернулась, когда мы подъехали к посту охраны, издалека узнав силуэт одноклассника возле него. Белая рубашка в сумерках мая ослепляла, будто чистейший снег в ясный морозный день, и меня трясло мелкой дрожью от холода, разлившегося на месте выплавленной в левой груди бездны тоски и отчаяния.
Не могла понять, почему реакция настигла только сейчас, ведь о том, что Димка женился, узнала в первые минуты после возвращения…
Но то была какая-то эфемерная жена одноклассника, которого привыкла за много лет любить на расстоянии, неотъемлемым фоном ко всему, что чувствовала к Илье. А вот теперь, когда увидела их вместе, меня будто разорвало, так что не соберешь.
— …Пока-пока! — снова услышала ангельскую трель голоска примы.
И от этого сами собой сжались кулаки, застыл в легких с шумом набранный воздух, сжались губы и все лицо сморщилось от боли и ненависти…
Да за что мне ее ненавидеть?!
— Катюша, что случилось? — мой демарш не мог пройти мимо внимания Ильи, который сжимал теперь не мою ладонь, а напряженный кулак.
Я задышала часто, стараясь угомонить собиравшиеся на глазах слезы, но не получилось — они пролились помимо воли быстрыми дорожками, а когда бывший супруг притянул меня к себе и прижал мою голову к своей груди, разрыдалась.
— Катюш, скажи адрес, — попросил.
Я едва смогла это сделать, и когда машина тронулась с места, прижалась к его боку и зарылась в ворот льняной рубашки, промочив ее насквозь. Илья заговорил еще лишь раз — спросил номер квартиры, сам достал из сумочки связку ключей, открыл подъезд и квартиру, увел меня на второй этаж и разул уже дома. Подхватил на руки и, открыв сначала дверь в пустую комнату, пнул вторую и уложил меня на кровать.
Он устроился рядом — полулежал, упираясь плечами в изголовье кровати, крепко обнимал и гладил по голове, как маленькую девочку. Я то заходилась в слезах, задыхаясь от безысходности, то затихала, снова прокручивая в памяти все, что было связано с Димкой. Когда устала, Илья пошевелился — наверняка у него затекла рука, на которой я лежала, но он не шелохнулся, только прижимал к своей груди мою голову и гладил волосы.
— Он заглядывал в машину, искал твой взгляд… — неожиданно сказал тихо.
— Кто? — шмыгнула я носом.
— Катюш, мы уже давно не дети, и я не идиот… Что-то произошло три года назад? Когда ты прилетала сюда на рождение племянницы?
Я молчала, Илья ждал ответ терпеливо. Но мой бывший был хорошим мужем и заслуживает правды.
— Мы провели с ним ночь.
— Одной ночи мало… — выдохнул он устало и протер лицо ото лба до подбородка ладонью, будто стирая пелену с глаз и морок своих чувств с разума. — То была последняя капля… Наверное, единственная… — Он все понял. Зная Илью, я была уверенна, что, пока я рыдала, он прожил всю нашу совместную жизнь снова, промотал, как запись спектакля, препарировал привычно профессионально каждый мой жест, реплику, интонацию, действие, оценил общий план и проникся атмосферой. Он уже написал свою рецензию на наш брак и вынес неумолимый вердикт: — Ты была хорошей женой, Катюш. Мне не в чем тебя упрекнуть… Это правда… — добавил, прислушавшись к себе, уверенно. — Теперь уже не стоит обсуждать ничего… ты мне даже не изменила. Нельзя изменить тому, кого не любишь. Но мне больно, Кать…
— Я знаю… — прошептала, прижавшись к нему еще крепче. — Если когда-нибудь сможешь… прости. Я очень виновата перед тобой.
— В жизни каждой женщины всегда есть два главных мужчины: за которого она вышла и за которого не вышла. Сейчас я не уверен, что хочу быть первым из этого списка.
Он вздохнул, чуть отодвинулся и сел. Снял через голову, не расстегивая пуговицы, рубашку, встал и принялся стаскивать себя брюки.
— Что ты делаешь?
Я тоже села на постели, внизу живота сжалось от предчувствия чего-то необъяснимого. Но Илья, раздевшись догола, развеял домыслы:
— Я трахну тебя, Катя. Потому что
Он снова протер лицо ладонью, а я в этот момент сдернула с себя футболку и уже расстегнула юбку.
Не потому что все еще хотела секса, вышибить клин клином — уже нет. А потому что он стоял передо мной обнаженный душой, а не телом. И я хотела обнажить ему свою так же откровенно, признаться во всем, не оставить между нами темных пятен и не проясненных моментов, хотела сказать ему спасибо за мою жизнь с ним, которая была наполнена его любовью, цветами и нежными словами, за его сильную волю, за то что он — настоящий. Во всем настоящий, основательный, надежный и очень, просто бесконечно хороший человек, муж и мужчина.
Я понимала, что мы не сможем остаться друзьями, и эта встреча последняя, и так много нужно было сказать ему, чтобы он, как я, не утонул в лавине своих сильных чувств, чтобы хотя бы он мог жить дальше.
Я обнажилась. Подползла к нему по постели на коленях, протягивая руки, и замерла, смотря в его лицо.
Да, сегодня только он. Я видела только его.
Он внимательно посмотрел в мои глаза, обнял ладонями виски и скулы и до первого прощального поцелуя тихо, но твердо сказал:
— Дороже жены — только бывшая…
Он пропустил свой рейс.
Я не поехала провожать Илью, потому что мы все сказали друг другу.
И отпустили.
Точка поставлена.
Еще щемило в груди от благодарности и чувства вины, которое, как Илья ни стремился развеять — не смог. У него и не получилось бы — невозможно уговорить молчать не свою совесть. Я сама должна себя простить. Но пока не могла.
Он ушел, оставив меня с мыслями о нем, со светлыми чувствами к нему, с уверенностью, что он справится и не погрязнет в уничижении и самобичевании, что — пусть с тоской в сердце, но уверенный в себе, не разрушенный моим предательством — пойдет по жизни дальше светлой дорогой пусть не сразу, не так скоро и быстро, но к своему счастью.
А мне он оставил надежду.
«Дороже жены — только бывшая… Бывших не бывает…»
Я снова выполнял супружеский долг. Разгоряченная вином, новым «таким нужным и крутым» знакомством с «полезным для карьеры человеком» и дьявол знает чем еще, Сабина, выйдя из ванной, буквально набросилась на меня голодной самкой, в две секунды оставив без трусов и шансов уклониться от секса с ней. Ее не остановил вяло поднимавшийся член — она заставила его окрепнуть, вылизав и высосав весь от основания до кончика вместе с яйцами, а потом, оседлав меня, практически изнасиловала.
Ей было плевать, что я чувствую, она терзала свои соски, мастурбировала, подскакивая на члене, и содрогалась со стонами неподдельного удовольствия. Она меня пользовала так просто, искренне, не стесняясь этого… будто я тоже какой-то очень нужный ей для чего-то человек. Она наслаждалась мной и жизнью, «открывшимися перспективами», а я, словно буфер, гасил сейчас ее неуемную энергию, чтобы не спалила дом пламенной страстью к самой себе и…
…просто лежал, не притрагиваясь к ней, смотря спектакль одного актера в ожидании, когда опустится занавес, и единственное, чего желал — разрушить что-нибудь еще: эту спальню, двор, поселок, город, планету… жизнь…
Я снова не кончил.
Я даже не начал.
Сабина упала мне на грудь, тяжело дыша от бешеной гонки за оргазмом, ткнулась вспотевшим лбом мне в шею, все еще сидя на члене. Но он, выражая мой внутренний протест, мгновенно обмяк и выполз, так и не выстрелив залпом в цель.
Лишь сняв с груди жену и поднявшись, чтобы пойти в душ, я вспомнил, как со смыслом в непревозмогаемом желании заделать ей моего ребенка окультуривал ее с утра и до обеда, рачительно вбивая в матку каждый сперматозоид из миллиона выплеснувшихся.
Сейчас я хотел только смыть с себя влагу возбуждения и оргазма жены и ее пот.
И сходить за сигаретами…
…и за бутылкой отличного коньяка.
Мне нужно было понять, что делать с этой чертовой жизнью, которая слетала с катушек вместе с башкой, стоило рядом оказаться Кате. Для меня просто переставали существовать границы дозволенного, личные принципы и моральные условности, жена, люди вокруг, звуки, запахи, земля под ногами… Я видел, слышал, вдыхал только ее — яркоглазую одноклассницу, которая для меня была все той же нежной и податливой девчонкой, а — глупым мальчишкой с неуправляемой заряженной по головку желанием с в тротиловом эквиваленте торпедой в штанах.
Выматерился, стоя в душе под струями воды, потому что стоило подумать о Катюше, член уперся в кафельную стену, в которую еще раньше я ткнулся рогом, расставив руки, как перед расстрелом. Я уже взял тяжелый стояк в ладонь и пару раз передернул затвор, когда дверь в душевую кабину открылась.
— Оу… — распахнула она голубые глазищи, поняв, что я мастурбировал. — Ну, Дим, а я…
— Марш спать! — неожиданно для себя взвился от злости и рявкнул так, что она выронила из руки какой-то пластиковый стаканчик и свою сумочку, которые я сразу не увидел, залитыми похотью глазами.
Содержимое больше похожей на кошелек сумочки рассыпалось по полу: кошелек, зеркальце, помада, влажные салфетки, ключи, таблетки, что-то еще… Я наклонился и поднял пару коробочек, еще не веря тому, что видел: нераспечатанная коробка противозачаточных и… еще одна — от того же «недуга» — маленькая упаковочка с пустым блистером внутри. Весь кровоток, что только что бил в головку члена, ударил в голову повыше.
Он надвигался на нее, весь багровый от бешенства, сжав обе упаковки в кулаке, как салфетку. Сабина пятилась к двери в ужасе, онемевшая от страха. Мозг застыл в режиме ожидания катастрофы и был не способен придумать хоть какое-то оправдание. Да и что она могла придумать? Дима так хотел ребенка, что никакие доводы его не впечатлят и не усмирят эту дикую ярость в налившихся кровью глазах. Голый и мокрый, он выглядел отнюдь не нелепо, он, словно зверь, шел на свою загнанную в угол дичь, завораживая мощью и подавляя невыносимой, ввергавшей в панику и смертельный ужас агрессией.
Он наступал не разговаривать, не слушать, не выяснять отношения. Он шел убивать. Неумолимо, беспощадно и жестоко.
На его вмиг обострившихся скулах прокатывались желваки, губы побелели, сжатые в нитку, зрачки расширились, как у сумасшедшего наркомана, а вены на висках и шее вздулись толстыми синими канатами. Казалось, он даже не дышал.
Сабина уперлась спиной в стену возле выхода из ванной и прижала руки к груди, будто это могло ее спасти. Она уже окончательно проснулась, и даже шампанское, выпитое за знакомство и смешанное с вином во имя его продолжения, выветрилось мгновенно, хотя еще по пути в ванную она чувствовала, как ее развезло и разболелась голова — они и пришла достать и запить таблетку, и черт ее дернул подшутить над мужем, афкнуть, чтобы в шутку его напугать. Сабина никак не ожидала застать его за интересным занятием, и тем более не ожидала, что гаркнет на нее, как на шавку, скомандовав чуть ли не «Место!», и уж точно она не могла и в страшном сне подумать, что так глупо попадется.
Она зажмурилась и взвизгнула, когда удар кулака с упаковками пришелся в стену около ее головы, впечатав в кафель ее волосы кровью, тут же прыснувшей из еще незажившей кожи на его костяшках. Упала на колени с плачем, умоляя не трогать ее, обхватив его ноги.
Дима вцепился в ее предплечье и дернул вверх так, что она взлетела с визгом, потащил в спальню, шагая таким широким шагом, что она бежала рядом бочком на будто ватных ногах, спотыкаясь. Он не давал ей упасть, отпечатывая на белой коже темные следы его хватки, а потом швырнул на кровать так, что она влетела в изголовье и больно ударилась коленкой. И тут же он развернул ее к себе лицом и навис сверху, страшный, невменяемый, напряженный и адски злой.
— И давно ты жрешь таблетки? — спросил неожиданно тихо и спокойно.
— Дим, я…
— Не ври мне, Сабина! — покачал он головой, скалясь, как хищник перед тем, как вцепиться в тело жертвы. — Иначе я за себя не ручаюсь…
— Давно… То есть, я хотела сказать, что давно выпила тот стандарт и больше не пила!..
Ее трясло, как в лихорадке, она призналась от страха, но инстинкт самосохранения все равно заставлял изворачиваться и врать. Ведь весь стандарт она выпила, когда ее трахал Виктор, а новый не купила, потому что прочитала в интернете, что от него отекает лицо и на нем начинают расти волосы. Но…
— Допустим, я захочу поверить, что ты давно таскаешь пустую упаковку в сумке, — так же тихо говорил Дима, сузив глаза, совершенно ей не поверив. — А насчет новой упаковки?
Он разжал окровавленный кулак и демонстративно и цинично уронил ей прямо на лицо смятую упаковку таблеток, которые не успела начать принимать — ждала начало нового менструального цикла. Сабина сжалась вся, как от удара, снова зажмурившись, и залепетала сбивчиво:
— Но я же не пила… Их мне выписали, но я купила и не пила… Ты же видишь! Пачка закрыта! Они давно лежат!
— Насколько давно?
Ей показалось, что она смогла развеять его подозрения, и уверенно заявила:
— Еще до того, как мы поженились!
Дима задумался на пару секунд, потом зачем-то взял упаковку, разгладил ее одной рукой, заляпывая белый шелк постели кровью, усмехнулся чему-то и рывком поднялся.
Когда он вышел из комнаты, схватив с кресла свой банный халат, Сабина села на постели, все еще дрожа от страха, который почему-то только усилился. На слабых подкашивающихся ногах подошла к гардеробной и достала теплую пижаму с длинными штанами и кофтой с длинными рукавами, будто одежда могла защитить ее от праведного гнева мужа.
Ей казалось, что самое страшное миновало, когда она села и взяла в руки помятую пачку посмотреть, чему так зло усмехнулся Дима… и чуть не рассталась с рассудком, когда увидела выбитое черным по белому: «Дата производства III — 2019 год. Срок годности 5 лет». То есть еще четыре года и десять месяцев.
Меня колбасило, как припадочного. Надел халат, вымыл и кое-как замотал бинтом руку. В голове звенела, как в пустом ведре монета, одна только мысль — врет! Удивительным образом, но именно когда увидел, что таблетки выпустили всего два месяца назад, я вдруг легко смог взять себя в руки. В душе вокруг адского костра плясали демоны, но что-то словно отгораживало меня от этого пекла, будто опустился заслон и блокировал желание убить жену, хотя я балансировал на грани. Она растоптала меня, а я улыбался как придурок и был совершенно спокоен… только внутренняя мелкая дрожь подсказывала, что это ни черта не спокойствие. Видимо, разум просто защищался от попытки сбрендить.
Когда вернулся в комнату, жена лежала под одеялом, поджав коленки под грудь и накрытая чуть не с головой. Я прошел в гардеробную, надел трусы, носки, джинсы и рубашку, вышел и взял с комода бумажник и сотовый.
Не хотел видеть Сабину, невыносимо было находиться с ней в одном доме, тем более спать в одной постели. Вывел машину из гаража и поехал в центр — только в ночных забегаловках можно купить бутылку коньяка ночью.
Бросил машину на платной парковке и толкнул дверь в первое попавшееся кафе.
Свободное место у барной стойки словно только меня и ждало, и я удобно заполнил эту пустующую нишу между двух женских тел. Попросил пачку сигарет и бокал армянского коньяка, поискал глазами табличку с надписью «У нас не курят», сунул между губ сигарету и тут же бармен поднес к ней огонек от зажигалки — я даже хмыкнул и поблагодарил за сервис и внимание.
— Что-нибудь закусить? — предложил парень за стойкой. Я отрицательно мотнул головой, щурясь от дыма, но бармен все же, пошустрив немного, через несколько минут поставил передо мной блюдо с тонко нарезанной бастурмой, кусочками твердого сыра и горкой ядрышек фундука. — За счет заведения, — улыбнулся, — комплимент для новых гостей бара.
— А ты прям всех помнишь? — усмехнулся я, но не отказался от закуски.
— У меня феноменальная память и психологическое образование.
— А еще ты сын олигарха, — дополнил я список его оправданий, собираясь не только оплатить тарелку, но и отвалить пацану щедрые чаевые.
Он оказался интересным парнем и, похоже, реально с феноменальной памятью, да и психологом он тоже был не на словах: он какими-то своими способами оградил от внимания ночных бабочек, которые сидели по обе стороны от меня, чаще всего, едва бросив взгляд на вошедшего в бар посетителя, сам наливал ему что-то и приветствовал по имени и даже показывал, где собралась компания нового гостя. Я не никогда не разбирался в алкоголе, но после беседы с барменом показалось, что уже мог бы работать и сомелье: Денис — так его звали — предложил мне коньяк куда лучше, чем то пойло, что я заказал, но накачал меня под завязку — одна марка выдержанного спиртного сменялась другой, я намешал их не хуже, чем во мне было намешано эмоций, о которых я с легкой руки пацана почти забыл. Они осели где-то на дне памяти и души отработкой прошедшего дня, оставляя лишь горькое послевкусие в мыслях.
Мне казалось, я прекрасно владею телом и голова у меня как никогда ясная, но… встать с барной табуретки не смог. Ухмыльнулся весело и подмигнул пареньку:
— А ты спец!
Он наклонился и улыбнулся:
Поделиться книгой: