Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Не ангел - Ксения Шелкова на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

— Нет, Саша, ты как изволишь, а я не хочу. Подождем. Я и так от папаши твоего милости одни имею: учусь, в театре играю, живу здесь, точно барин какой. Куда же мне еще? Незачем барыню гневить. А что я теперь брат тебе, Бог это видит.

Саша неохотно согласился.

Глава 3

Они сидели у Федора и сообща мастерили модель фрегата с парусами. У Саши получалось лучше: Федька был в кропотливой работе неусидчив, временами отвлекался, вскакивал, принимался расхаживать по комнате и декламировать отрывки из пьесы, которая готовилась тогда в их домашнем театре. Саша же, напротив, любил всякий ручной труд, а чтение стихов ему нисколько не мешало.

В дверь громко постучали, и вошел Николай Алексеевич.

— Ну что, братец мой, готов? — весело вопросил он Федора. — Идем, на репетицию пора. А ты, Алексашенька, идешь с нами? Или опять изволишь полдня в комнате, как бирюк, сидеть?

— Отчего же, папаша, я с удовольствием, — это было правдой: Александр не ощущал в себе никакого таланта к театру, на сцене он конфузился, цепенел и не мог произнести ни слова, в отличие от Федора — но наблюдать за репетицией ему ужасно нравилось, даже больше, чем смотреть готовый спектакль. Он любовался Федькой, спрашивая себя: преодолевал ли тот когда-нибудь застенчивость или же принимал всеобщее внимание, как дань своему таланту? Они с Федором стали очень дружны теперь, и все равно Саша не всегда мог его понять. Федор часто был молчалив, печален; но стоило кому-нибудь из семейства обратиться к нему, как тотчас его большие голубые глаза вспыхивали ласковым светом; он всегда был неизменно внимателен к Саше, к Николке, а особенно к своему благодетелю — барину Николаю Алексеевичу. Федька уже давно смотрелся как барчук, а не крепостной; да никто и не заподозрил бы в нем мужика благодаря тонким чертам худого лица, прекрасному сложению, изящной речи… Александр иногда вспоминал, что сказал ему до братания: вольную грамоту тебе выпишу. Он не понимал, почему отец, так привязанный к Федору, не делает это сам. Саша давно уже убедился в уме и искренности души Федьки, его способностях… Он думал: каково ему, такому, знать, что ты — крепостной, бесправный? В такие минуты ему становилось жалко и стыдно; хотелось, подобно рыцарю, защитить Федора, хотя тот никогда не просил о таком.

Репетировали пьесу Островского, любимого сочинителя папаши… Во время отдыха Федька подошел к Александру и, по обыкновению, присел рядом.

— Правду говорят, что ты — сын князя В.? — спросил вдруг Саша. Он давно уже хотел поговорить об этом, но не решался.

— Вранье, — решительно отказался Федька, устало прикрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— А ты почему знаешь? Или мамаша твоя что говорила? — с любопытством продолжал Саша.

— Я мамки и не помню… Матрена говорит, померла она, когда мне трех годов не было, — нехотя произнес Федор.

— Да-а… История. А то вдруг ты князь?.. Ну, мамка твоя, положим, крепостной была, но ты…

— Оставь, Александр. Ну, какой из меня князь? Я крепостной ваш человек, и более ничего, — с тоской ответил Федька. — А сказки все эти… Вольно же было дворовым языки чесать.

— А ведь вот если бы ты князем был…

— Если бы, да кабы… — с насмешливой досадой перебил его Федор и вдруг встрепенулся: — Глянь-ка, Алексаша, никак, барыня идет?

Александр насторожился. Обычно матушка и не заглядывала в репетиционную, выражая таким образом отношение к «дурацкой» забаве супруга. Но теперь она решительно подошла к Николаю Алексеевичу и без лишних слов протянула ему какое-то письмо.

* * *

Саша знал, что у матушки была дальняя родственница — дворянка из обедневших, вдовая, имеющая взрослую дочь. Жили они в какой-то глухомани, в Петербург за неимением средств не наезжали, и переписывалась матушка с ними очень редко. Теперь же выяснилось, что родственница эта скончалась, а ее дочь, Ольга Аркадьевна, будет теперь жить в семье Рашетовских.

Это сообщение не вызвало у Саши особого любопытства: он представлял свою кузину девицей неумной и неотесанной, едва ли не деревенской; наверняка с ней и перемолвиться будет не о чем. Матушка, однако, строго сказала, что они должны быть очень милы и внимательны с Олюшкой, которая мало что хворая с рождения, так еще и, как писала ее мать: «богоизбранная, Богородицей отмеченная». Она обладала чудесным даром: лечила детей и взрослых, отводила от пьянства, унимала припадки падучей… В той деревушке, где жили они с матерью, ей земно кланялись встречные крестьяне, называли ее «ангел наш, спасительница» и почитали едва не за святую. Слава о ней распространилась далеко за пределы деревни.

Саша, выслушав все это, едва не фыркнул, однако теперь уже ждал Ольгу Аркадьевну с большим интересом. Оказалось, что ее способности проявились всего лишь три года назад, в Покров день, когда они с матерью и крепостной девкой возвращались домой из соседнего села.

Лес, по которому пролегал их путь, пользовался дурной славой: говорили, что там скрываются беглые из крестьян, тех, что были определены своим барином в рекруты. Сбившись в шайку, они вели себя весьма дерзко, «пошаливали»: грабили путников, числились за ними и убийства. Но матушка Ольги Аркадьевны легкомысленно решила, что брать у них всяко нечего, и разбойники, лишь только увидят их старую повозку и клячу, тотчас оставят их в покое.

Однако вышло не так. В одну минуту из еловой чащи раздался свист, и на раскисшую от дождей дорогу выдвинулись темные, оборванные фигуры. Тот, что был впереди, преградил лошадям путь; извозчик, деревенский мужик, перепугался и натянул поводья… В следующий миг его уже пырнули огромным ножом, а четверо взлохмаченных, здоровенных, заросших бородой по самые глаза душегубов подскочили к повозке, где находились Ольга Аркадьевна с матерью и девкой Стешкой… Когда грубые грязные руки разбойников потянулись к Ольге Аркадьевне, ее мать закричала и от ужаса потеряла сознание. Что происходило далее, установить оказалось нелегко: история основывалась лишь на рассказе глупой неграмотной Стешки.

«Они на нас как выскочили, страшенные, жуть! Ваську-извозчика порешили; я аж омертвела вся, гляжу, барыня завопила, захрипела, руками замахала, сердешная — да и завалилась… А ён, который главный-то душегубец, на барышню нашу так и зыркает, охальник! Ну, думаю, нет, проклятый, не будет твоего дела — и как стала я Царице Небесной молиться, мол, Матушка-заступница, ты своим Покровом Святым всю грешную землю заслонила, всех православных хрестьян, так защити же сироточку невинную в свой святой праздник… Молюсь я это, а сама барышню к себе прижимаю, худенькая она у нас, что цветочек махонький; руками я ее обхватила, а она молчит, только дрожит так меленько…

Душегубцы на нас смотрят, пальцами тычут, смешно им, окаянным, а ён, главный, подходит с ножом своим огроменным, такой страшнющий, а ну, говорит, поди-ка, дура, коли хошь живой остаться… Я Олюшку, барышню, и отпустила, в край телеги отползла, лежу, трясусь. Ён, душегубец, Олюшку за плечики схватил, аж платьице на ней затрещало — и тут, Господи помилуй, я смотрю: тучи на небе разверзлись, молония громыхнула, а душегубец тот за глазюки свои схватился и на колени упал… А Олюшка в телеге стоит во весь рост… Она у нас с детства хворенькая, ножки ее не ходят, встать — и то с трудом может, только если опираться на что-нибудь. А тут, гляжу, стоит — а на плечиках у нее Покров тот светящийся, окутал ее, горит, аж глазам больно! Не иначе, думаю, Царица Небесная меня, грешницы, молитвы услыхала, да не дала разбойникам невинну душу сгубить. Только хотела я на колени пасть, Богородицу благодарить, как тот, главный-то разбойник, ну по земле кататься да вопить, а сам все зенки свои руками закрывает. Другие подскочили, схватили его — и деру. А Олюшка, барышня моя, так и сомлела, еле успела я ее подхватить… Вот ведь, думаю: барыня в обмороке, барышня туда же, Ваську порешили: что мне, горемычной, с ними делать? А только я все равно на коленки встала, лбом о землю побилась, Царицу Небесную восславила…»

Сказкам заполошной девки никто особенно не верил: мало ли, что там дуре померещилось. Мать Ольги Аркадьевны не много могла рассказать: она запомнила только, как разбойник подскочил к ее дочери. Сама же Ольга что-либо говорить на эту тему отказывалась наотрез, лишь крестилась да качала головой. Расследование той истории ничего не дало: Ваську-извозчика действительно убили ножом в сердце, Ольгу Аркадьевну привезли домой в обмороке и разорванном платье, но невредимую; барыня и Стешка вовсе не пострадали.

Исправник и становой с помощниками, прибывшие разобраться в происшествии, обнаружили множество следов ног на месте нападения, труп Васьки и более ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть рассказ Стешки. Когда же они приступили к барышне с расспросами, с той сделался настоящий припадок. Доктор вместе с матушкой Ольги решительно выпроводили станового вон и запретили кому-либо впредь говорить с барышней на эту тему.

Тем бы дело и кончилось, если бы, когда Ольга Аркадьевна с матушкой находились в церкви, туда не явилась их знакомая, безземельная дворянка, живущая почти в нищете. С ней была маленькая дочь, страдавшая частыми приступами падучей. Когда припадок одолел девочку прямо в храме, Ольга Аркадьевна попросила положить ребенка ей на руки. Едва лишь она прикоснулась к девочке, та сразу перестала биться в конвульсиях, успокоилась и словно бы задремала. Намучившаяся с ней мать поцеловала Ольге Аркадьевне руку и вымолила разрешение приносить к ней ребенка, как только с ним станет худо. И — о чудо! — уже после нескольких визитов малышка исцелилась. И молва, что Ольга Аркадьевна — святая, Богородицей отмеченная, — разошлась со скоростью пожара. Благодаря болтливой Стешке люди передавали историю чудесного спасения от разбойников из уст в уста, выдумывая новые подробности: что сама Всецарица спустилась с небес и благословила Ольгу Аркадьевну; что Ангел Божий, защищая ее, ослепил лютого душегуба Небесным светом и прочая, прочая… Этим слухам способствовала сама внешность Ольги Аркадьевны: это была девушка чрезвычайно худенькая, тоненькая, миниатюрная, издали казавшаяся ребенком. У нее было очень узкое худое лицо без малейших следов румянца, огромные светло-серые глаза, льняные, почти белые волосы, заплетенные в толстую косу. Из-за врожденного недуга она не ходила, почти не могла стоять, и руки ее были чрезвычайно слабыми. Ольга никогда не смеялась и не болтала оживленно, только тихо улыбалась: при ней не хотелось шуметь, и даже самые капризные дети, видя ее, утихали и молча серьезно заглядывали в ее прозрачные кроткие глаза. К Ольге несли больных ребятишек, приходили мужчины, женщины, старики, богатые и бедные. Стали наезжать даже из дальних губерний: она помогала, не требуя ни гроша. Жили они с матерью весьма скудно — и длилось это до тех пор, пока матушка Ольги Аркадьевны не утонула в Волге, когда возвращалась домой из уездного города. Ольга осталась одна, и ей ничего не оставалось, как написать Рашетовским, дальним родственникам своей матери.

Глава 4

С самого момента, как Ольга поселилась в их доме, Александру казалось, что мир вокруг стал светлее, воздух — более свежим, а солнце куда чаще пробивается через вечно хмурое петербургское небо. При Ольге Аркадьевне, Олюшке, как почти сразу ее стали называть в семье, было как-то совестно браниться, кричать на прислугу, дерзить родителям и учителям. Олюшка никогда никого не стыдила, она вообще была тиха и молчалива, но, когда слышала резкие слова, видела, как обижают кого-то, ее прозрачные глаза наливались тоской, она сжималась в комок и надолго делалась еще молчаливее и печальнее. Саша готов был просиживать около нее целыми вечерами, наблюдая, как под ее тонкими пальцами стежок за стежком ложится на канву. Он читал ей вслух книги и журналы, держал шерсть или пряжу, когда ей надо было смотать их в клубок; по утрам он выкатывал на террасу кресло на колесиках, в котором сидела Ольга Аркадьевна, и терпеть не мог, когда это делал за него кто-то другой. Сама Олюшка всегда бывала с ним очень ласкова, радостно улыбалась при его появлении, звала его «милый мой братец» и перестала его дичиться прежде всей остальной семьи. Александр еще сам не знал собственных чувств, а уж окружающие давно заметили его склонность. Матушка покуда молчала и не мешала их сердечной дружбе, а папаша, по складу характера менее всего могущий препятствовать чьим-то чувствам и проявлять тиранство — папаша умиленно любовался на двух «голубков» и сообщал матушке, что Александр под влиянием Олюшки становится гораздо мягче, приветливее и спокойнее.

* * *

Матушка настаивала, что Ольгу Аркадьевну надо показать хорошему доктору, который сможет выяснить причину ее хвори и ответить, сможет ли Ольга когда-нибудь ходить. Пригласили нескольких известных в столице докторов, что брали за визиты немалые деньги, но толку было немного: все в один голос утверждали, что неизвестно, в чем именно причина недуга, а так, по всем показателям — быть бы Ольге Аркадьевне обычною здоровою девицею, хотя и хрупкого сложения. Доктора сыпали непонятными латинскими терминами, спорили друг с другом, но сошлись единодушно в одном: нечто, что не объяснить наукой, забирает, подтачивает ее силы… Это не кашель, не лихорадка, не воспаление мозга или прочие известные хвори.

— Опасно ли? Сколько она проживет? — с тревогой спросила матушка почтенного доктора в золотом пенсне.

— Не могу знать, сударыня… — развел тот руками. — Как изволите видеть, опасного нет-с, могут жить себе да жить. Но если какое потрясение, нервное там — плохо-с. Волнения им вредны-с. Беречь надобно барышню вашу.

Саша стоял поблизости; у него испуганно заколотилось сердце. Он бросил беспокойный взгляд на террасу, где сидели Олюшка и Николка — она, по обыкновению, вышивала, а брат читал вслух повесть Пушкина. Он знал, что Ольга не может слышать их разговора, и все-таки…

— Что можно сделать? — спросил он доктора.

— Да, да, — поддержала матушка. — Может быть, в Крым или на Кавказ, на воды ее отправить?..

— Хм, да нет-с, — к великому облегчению Саши, ответил доктор. — Свежий воздух-с им весьма полезен, а вот жара совсем вредна. Наш петербургский климат хоть и не идеален, а все же для барышни вашей лучше-с.

Матушка принялась расплачиваться с доктором, а Саша в задумчивости прохаживался по гостиной. Ольга не жаловалась ему, но он всем нутром чуял, как неприятны ей эти визиты докторов, бесконечные осмотры и беседы. В доме Рашетовских Олюшку уже не осаждали толпы недужных, как в родном селе: их матушка ни за что не допустила бы такого. Мария Ивановна Рашетовская почему-то полагала, что Ольге негоже заниматься исцелением хворых, хотя мать сама не могла объяснить, что в том дурного. На вопросы Николки она степенно отвечала, что лечить должны доктора, а Ольга Аркадьевна — барышня нежная, прекрасного воспитания, а в Петербурге деревенские привычки оставить бы надо. Отец в эти дела не вмешивался, а сама Олюшка промолчала; непонятно было, огорчил ее запрет матушки или же нет.

Когда, чуть позже, Александр сменил Николку на террасе — все они теперь старались, чтобы Ольга проводила на воздухе как можно больше времени — он спросил, преодолевая застенчивость:

— Если ты у себя в деревне мужиков и баб руками исцеляла, что же себя исцелить не можешь? Так, чтобы встать да ходить?

Ольга слегка улыбнулась, ничуть не удивившись вопросу.

— Сила моя, чтобы людям на благо послужить, не себе. А коли стала бы даром пренебрегать, тело, может, и вылечила бы, да душу бессмертную погубила.

— Но разве самой тебе не хочется здоровою стать? Ходить, танцевать, на балы, в театры ездить? — в волнении вскричал Саша и тут же понял, что сказал глупость. Чтобы Олюшка — да на балах, как те глупенькие барышни, что только и щебечут о тряпках да кавалерах…

— На все воля Божья, братец, — кротко ответила Ольга, откусывая нитку. — Я свой дар людям добрым отдаю, а от них брать не смею…

— Почему же от них? — удивился Александр. — Ведь мамаша и Стешка твоя говорили, что ты с них ни гроша не брала — спасала только.

Ольга на это лишь улыбнулась и покачала головой: дальше расспрашивать не стоило, она всегда говорила о себе ровно столько, сколько хотела сказать. Саша следил за ее худенькими пальцами, ловко орудующими иголкой, и вспоминал, как она впервые положила ему руку на лоб: когда на них с Николкой напал пес, он сильно ударился головой, и с тех пор мигрени не оставляли его надолго. А Олюшка лишь коснулась лба прохладной рукой — и боль ушла. Он хотел ее поблагодарить, но отчего-то сконфузился и покраснел; никакие силы не заставили бы его заговорить в этот миг. Но Ольга сделала вид, что ничего не заметила, она тихонько напевала, вышивая, только один раз прямо и светло взглянула на него своими ласковыми глазами.

«Женюсь на ней, — подумал вдруг Александр спокойно и ясно. — Женюсь, что бы мамаша не говорила. Что с того, что она не ходячая? На руках буду носить, никому в обиду не дам».

* * *

Время шло, и вот уже Александру настал момент отправляться в корпус; матушка, как могла, откладывала день отъезда любимого сына, но отец полагал, что Алексашенька и так слишком уж долго находится на домашнем обучении. Пора было выходить в люди, становиться мужчиной, офицером — обоим сыновьям Рашетовским с самого рождения уготована была военная карьера. При всей любви к искусству Рашетовский-старший преклонялся перед военными, особенно высокими чинами, считал их истинной опорой трона и государства. Теперь Александру предстояло расстаться с семьей, Федором и Ольгой Аркадьевной. Когда он зашел к ней проститься, то ужасно сконфузился и мог лишь пробормотать чуть слышно: «Еду. Храни тебя Бог, Олюшка». Ольга ласково сжала в ладонях его зардевшееся лицо, поцеловала в лоб и перекрестила.

— Ты береги себя, братец.

Александру мечталось услышать от нее другие слова, хотя он понимал, что это невозможно. Но скоро, очень скоро он отслужит, выйдет в отставку, и тогда… Батюшка не станет возражать, если он женится на Ольге Аркадьевне, а мамаша простит… В том, что Олюшка примет его предложение руки и сердца, Саша даже не сомневался.

Он несколько раз поцеловал ее руку, поклонился и вышел.

* * *

Корнет Александр Николаевич Рашетовский находился в Конном лейб-гвардии полку уже два года, был на весьма хорошем счету у господина полковника и пользовался неизменным расположением товарищей. Матушка в письмах заклинала его воздержаться от разгульной жизни, свойственной молодым гусарам, но всякий раз грустно прибавляла, что это невозможно: она прекрасно понимала, как жизнь в полку влияет на молодых людей. Однако дуэли, шампанское и поездки к «жозефинам» не прельщали Александра так уж сильно: его сдерживали мысли об Ольге Аркадьевне и, как ни странно, окрепшая дружба с Федором. Федор по-прежнему пользовался расположением Сашиного отца; он занимался вовсю учением, даже посещал бесплатные лекции в Петербургском университете. Домашний крепостной театр в доме Рашетовских процветал, но Рашетовский-старший подумывал о том, чтобы отправить Федора на своеобразный «оброк», то есть устроить в настоящий театр, где его крепостной подвизался бы в качестве актера и получал жалованье. Отец полагал, что Федору это вполне по силам, и что уж он бы затмил своим талантом всех тамошних «героев-любовников». Александр всячески поддерживал батюшку, памятуя свою клятву, данную Федору тогда, в ночь их братания… И так продолжалось до тех пор, пока не пришло горестная весть: Рашетовский-старший внезапно скончался, оставив семейство осиротевшим и растерянным.

…К похоронам отца Александр Николаевич не успел. Он приехал, когда уже начал таять снег, солнце пригревало все сильнее, и сосульки, свисающие с крыш, истекали каплями, похожими на частые слезы. Брата Николки не было: он находился в московском кадетском корпусе. В притихшем доме первым Сашу встретил Федор; бледный, исхудавший, с ввалившимися глазами, он бросился к Александру, как к единственному защитнику.

— Александр Николаевич, барин… — пробормотал он, сжимая Сашины руки. — Здоров ли?

— Да брось ты «барина», Федор! Мы же братья, забыл?

Федор неловко привлек Александра к себе и уткнулся лицом ему в плечо.

— Все горюешь по батюшке? — сочувственно спросил Александр.

— Он мне, Саша, лучше родного был, — в голосе Федора прозвучала такая тоска, что Александр Николаевич ласково похлопал его по плечу. Поздоровавшись с матерью, он прошел к Ольге Аркадьевне: повзрослевшая, она показалась ему еще краше и желаннее, чем раньше… Однако долго говорить у них не получилось — матушка настояла, чтобы Алексашенька лег почивать с дороги, затем ему подали обед… Матушка из-за мигрени не смогла присоединиться, Ольга Аркадьевна осталась при ней. Обедали они вдвоем с Федором, и Сашу удивило, что помимо горя в Федьке чувствовалась какая-то несвойственная ему прежде нервозность и страх. Казалось, он боится собственной тени. Федор по-прежнему был высок, изящен и красив со своими тонкими чертами лица и благородной осанкой, но теперь в его внешности появилось что-то просительное и жалкое.

— Что это с тобой происходит? — спросил его Саша.

— Боюсь я, — признался тот. — Барыни боюсь, теперь ведь она надо мной хозяйка. Пока твой папенька, благодетель, был жив — я и не думал ни о чем. А барыня, Мария Ивановна, меня крепко не любит — досадно ей, что папенька твой ко мне как к родному…

— Знаю, — перебил Александр. — Ничего мамаша тебе не сделает: я, как из полка вернусь, скажу ей, чтобы вольную тебе подписать. А до тех пор тебя никто не тронет.

— Не знаю, Саша; ведь у вас, оказывается, дела не в порядке, долгов много — не слышал? Николай Алексеевич, Царствие ему небесное, слишком уж на широкую ногу жил, а доходы с имения упали…

Эти нерадостные вести уже сообщила Саше маменька. Помимо горя от потери мужа, ее немало тревожило шаткое денежное положение семьи: обнаружилось, что управляющий их имения нечист на руку и действовал последнее время исключительно к собственной выгоде; отговариваясь то неурожаем, то ленью крестьян, сам он потихоньку наживался за спиной беспечного Николая Алексеевича. Матушка, будучи особой прозорливой и практичной, разобралась в вероломстве управляющего и согнала его; для того, чтобы поправить дела, она была намерена сократить расходы и, возможно, продать несколько душ крепостных.

— Театра нашего больше не будет, да это Бог с ним… Я чаю, продаст меня барыня. Тоскливо мне что-то, Саша, места себе не нахожу, только и вспоминаю, как твой батюшка покойный меня напутствовал, все хотел большим актером сделать, чтобы я на Императорской сцене стоял, публике кланялся — да вот не вышло.

Александр налил себе и Федору по бокалу вина и только сейчас обратил внимание, что он не съел ни куска. Федька говорил безжизненно-монотонно, и сейчас его голос был так непохож на бархатный баритон, произносивший страстные монологи на театральных подмостках.

— Да будет же тебе, наконец, — Саша отпил из бокала и постарался улыбнуться. — Сегодня же поговорю с мамашей, попрошу тебя пока на оброк отправить: в театре играть. Ведь ты способный! Мы с папенькой о тебе все говорили… А жить по-прежнему у нас будешь; денег заработаешь, маменька и слова не скажет.

Федор в волнении встал и прошелся по столовой, нервно теребя ворот сюртука. Он налил себе из графина воды, залпом выпил и остановился перед Сашей.

— Ну, что тебе еще? — с улыбкой спросил Александр. — Или сердечная тайна какая терзает?

Федор вспыхнул как маков цвет.

— Н-нет, ничего. Ты прости меня, Александр. Ничего, — отрывисто проговорил он и быстро вышел из комнаты, оставив Сашу в недоумении.

Глава 5

Через несколько дней после этого разговора в доме Рашетовских, по выражению слуг, «разразилась гроза». Все началось с матушкиной горничной Параши, особы весьма привлекательной и решительной. Эта девица была красива броской красотой и привыкла к мужскому поклонению; когда же она обратила благосклонный взор на Федьку-актера, тот, к ее изумлению, остался безучастен. Не перенеся такого равнодушия к собственным прелестям, Параша начала шпионить за Федькой — и то, что она обнаружила, привело ее в такой гнев, что Параша сочла нужным немедленно поделиться с барыней.

Саша проснулся от громких голосов; несколько мгновений он прислушивался, затем вскочил, задыхаясь от негодования.

— …И все-то он ей ручку пожимает незаметно, что вам, барыня-матушка, было и не видать. Записочки передает; а когда вы изволили в Дубки ездить, так уж они тут… Я-то все теперь знаю, матушка, мне Сонька с Лушой все-все рассказали. А девка ихняя, Стешка, по ночам его в комнату к барышне нашей проваживала, подлюга!

Грозная поступь матушки болезненно отдавалась у Александра в ушах; он направился к комнате Ольги, холодея от ужасного предчувствия. Мать фурией ворвалась к Ольге, кинулась к ее бюро из розового дерева, вытащила один ящичек, опрокинула его, затем другой, третий… На ковер посыпались скромные украшения, четки, молитвенник и… целая пачка писем. Матушка нетерпеливо развернула самое верхнее и тотчас брезгливо отшвырнула прочь; на ее щеках проступил багровый румянец.

— Позор! — прошипела она. — В моем доме… Ах, паскудница! С крепостным!.. Дрянь!

Ольга сидела в постели и безмолвно смотрела матушке в лицо своими огромными светлыми глазами; она не отпиралась, не оправдывалась, чем, видно, и довела барыню до крайней степени раздражения. Мария Ивановна с проклятиями подскочила к ней и звонко отхлестала по щекам, каждый удар сопровождая бранью… Александр вбежал в комнату Ольги; не разобрав еще, что происходит, он лишь попытался закрыть ее собою от разъяренной матери.

— Мамаша… Что вы это?.. Оставьте… — бормотал он, стараясь удержать матушку на расстоянии от Ольги.

На подмогу ему влетела Стешка, прислуга Ольги Аркадьевны. Она ловко оттеснила Сашу, бухнулась перед барыней на колени.

— Матушка-барыня, родненькая вы наша, да что же это, грех-то какой! Пожалейте вы сироточку хворую, — частила она, целуя барынины руки. — Не берите греха на свою душеньку, лучше меня накажите, это ко мне, ко мне он ходил… бес попутал…

— К тебе ходил, а ей письма писал? — насмешливо проговорила матушка. — Ишь, защитница нашлась, извольте радоваться: к ней ходил! У, глаза ваши бесстыжие!

Но гнев ее уже остыл; оттолкнув Стешку, матушка величественно выплыла из комнаты. Стешка и уже раскаявшаяся в своем поступке Параша кинулись за ней. Саша подошел к Ольге Аркадьевне; она сидела, закрыв лицо руками.

— Ты, Олюшка, уж не обижайся на мамашу, — кашлянув, заговорил Александр. — Она, сама знаешь, вспыльчива, да отходчива, и тебя любит. Глупая девка ей пустяков наговорила, так она сейчас… Увидишь, скоро сама прощения просить придет…

Не дослушав, Ольга изо всех сил обхватила его за шею, прижалась и зарыдала — в первый раз он видел ее горькие слезы. Саша растерянно приглаживал ее волосы, и сердце его почему-то заледенело: от этих слез, от ужаса, который читался в ее глазах. Так боятся не за себя, а лишь за того, кто дороже всего на свете.

— Сашенька, голубчик, милый мой братец, — шептала Ольга, — проси ты маменьку, проси ее не обижать Федора. Она не любит его, а теперь уж точно со свету сживет. Я только и виновата… Маменька тебя послушает, ты теперь хозяин — упроси ее пожалеть… Пусть меня прибьет, пусть хоть в монастырь!

— Что ты говоришь, Олюшка? — упавшим голосом переспросил Александр, тяжкая холодная дрожь все больше охватывала его тело.

— Все правда, Саша. Жена я ему уже давно; грех, сама знаю, что грех — пусть гонят, я постриг приму, хоть завтра, только бы его не тронули!

Александр молча смотрел себе под ноги, тут только он сообразил, что выскочил из комнаты босым, и сейчас в мозгу упорно закрутилась мысль, видел ли он утром рядом с кроватью собственные сапоги, привел ли Тимофей их в порядок или нет… Он еще не чувствовал боли, не понимал себя; так, говорят, бывает, когда в бою отрывает снарядом руку или ногу — сначала боли нет, а только омертвение… Хуже всего было то, что Ольга понимала, какой нанесла ему удар, он видел горе и жалость на ее лице — и все-таки она это сделала, готовая пожертвовать всем, что было ради него.

Саша молча отстранил Ольгу от себя, будучи не в силах ничего сказать, и прошел в свою комнату. Он понимал, что придется что-то решать: маменька любит его больше всех на свете и посчитается с его мнением. Он знал, что может спасти Федора и Ольгу от ее гнева, стоит только сказать свое слово. Олюшку оставят в покое, а Федора, вероятно, просто удалят из дома, отправят работать в Дубки, этим и кончится. Если только он попросит…

Если только он попросит. Эта фраза жужжала у него в мозгу бессмысленным шумом. Он видел перед собой обезумевшую от ужаса Ольгу, которая сжимала его плечи и молила за Федора. За Федора, который когда-то спас его и Николашу, с которым они побратались и которого Ольга любила так сильно, что позабыла все на свете. В том числе и его, Александра.

«Жена я ему уже давно» — эти слова жгли и мучили его. Умом он понимал, что Федор — красив, начитан, умен, он ничем не хуже его самого; в глазах любой барышни он — кавалер хоть куда. Саша и сам не раз говорил это ему. Но Ольга, которую Александр считал своей! Он даже не мог поверить до конца; он готов был признать, что Параша все сочинила, а Ольга, будучи в нервном расстройстве, наговорила на себя, чего не было. И тут же он вспоминал смущение и растерянность Федора, его откровенный страх — и понимал, что его надежды бесплодны. Вот что Федор хотел ему сказать, вот почему выглядел таким смятенным! Ни для кого в доме не была тайной его, Александра, страсть к Ольге.

…В дверь постучали, громко и нетерпеливо. Маменька вошла, не дожидаясь ответа, видно было, что она все еще гневается.

— Ну что скажешь, сударик мой? — Александр не сомневался, что мамаша жалеет его, но, по своей врожденной суровости, она избегала всякого открытого проявления чувств. Он осознал, что лежит перед маменькой на кровати, полностью одетый — но встать сейчас не было сил.

— Не трогайте Ольгу, маменька… Заморочил он ей голову стихами, сонетами своими, — Саша произнес это машинально, пытаясь нащупать в сознании что-то важное, ответ на какой-то вопрос…

— Ну, не трону, не трону, — заторопилась мать, она вовсе не хотела продолжать мучительную для него тему. — Бог с ней, с Ольгой твоей… Ну а с этим что прикажешь делать? Видел бы папаша твой покойный, каков его любимец… Или изволишь опять, по-старому, защищать его?

Почему-то именно эти слова стали для Саши последней каплей; гнев его против Федора достиг высшей точки. Этот незаконнорожденный крепостной, оборванец, обязанный столь многим их семье… Да как же он посмел?! А понесла бы Ольга от него, не дай Бог — что было бы с их старинным родом, дворянской благородной кровью! Его передернуло от отвращения.

— Не буду защищать, — спокойно и твердо проговорил Александр. — Тридцать плетей — и в рекруты. Чтобы духу его здесь не было.



Поделиться книгой:

На главную
Назад