Помоги проекту - поделись книгой:
Матушка смотрела на него с легким недоверием, так что Саша запнулся и едва не взял свои слова назад. Но он тут же снова вспомнил искаженное ужасом лицо Ольги, и его обуяла ярость. Федор предал его, он не имел никакого права посягать на его любовь! Александр мало знал о любви, зато он прочел достаточно романов и стихов на эту тему и пребывал в уверенности, что молодые девушки — суть чистота и невинность. Винить Ольгу Аркадьевну в случившемся ему не приходило в голову, ведь в отношениях ответственность лежит на мужчине… Снова ему в сердце осколком льда вонзились слова «жена я ему уже давно»; он не хотел понимать их смысл и видел лишь нечто нечистое и безобразное. Дворянка и крепостной. В их кругу встречались развратившиеся забубенные пьяницы-помещики, о которых шла слава, что они не брезговали ни одной дворовой юбкой, иные даже похвалялись этим. Но вопиющим позором было бы для девицы благородного происхождения связаться с крепостным… Хотя и Федор не обычный крепостной, и сам он, Александр, называл его братом, обещал ему вольную… Но кровь их дворянская, благородная, а Федор сам утверждал, что мужик — даром про него в селе сказки рассказывали!
Мать давно ушла распорядиться, а Саша все лежал на кровати; мысли вертелись в каком-то бешеном танце, так, что голова кружилась и болела, совсем как тогда, в детстве. Он считал про себя мгновения: еще можно отменить свой приказ, не допустить расправы над Федором… Вот сейчас ему скажут, что по распоряжению барина… Александр явственно видел, как меняется в лице Федька, его названный брат, при этих словах. Вот его ведут на конюшню… Срывают одежду, связывают руки и ноги…
И он услышал крик, что раскаленным лезвием пронзил его насквозь, и вскочил в ужасе: Федора не секли никогда в жизни, тридцать плетей ему просто не выдержать! Саша бросился было к двери, но в памяти снова всплыли слова Ольги, ее залитое слезами, исхлестанное матушкой лицо, его, Александра, отчаяние и отвращение. Он теперь будет жить с этим и мучиться; злость и ненависть сменили наступившую было жалость.
Он сжимал голову руками, стараясь заткнуть себе уши, а крики и стоны истязуемого все раздавались снизу, из конюшни…
Александр сильнее прижал ладони к ушам, как вдруг его кинжалом полоснула мысль: Ольга! Она ведь тоже слышит…
Он вскочил, распахнул дверь и застыл… Он заметил тонкую фигуру в белом, которая, цеплялась за стены и, еле переставляя дрожащие ноги, шла к лестнице. Ольга, казалось, вот-вот упадет — и все же двигалась сама, без посторонней помощи! Но ведь она не сможет спуститься по ступенькам и…
Александр поймал ее уже на галерее; держась за перила, она собиралась спускаться… Ее лицо застыло, как гипсовая маска — только с каждым новым криком, доносящимся из конюшни, она вздрагивала всем телом. Саша подскочил к ней и подхватил под руки; Ольга попыталась высвободиться.
— Олюшка, куда ты, не ходи, не нужно, — бормотал он. Несмотря на ее слабость, оттащить ее легкое тело от лестницы не получалось.
Ольга вырывалась с непонятно откуда взявшейся яростью; она, худенькая и хворая, боролась с ним, крепким и сильным, и он не мог с ней совладать… Александр пытался воззвать к ее благоразумию, но она, казалось, не слышала его вовсе: слышала она только крики, доносившиеся снизу, она не рыдала и не вздыхала, только стремилась туда, к
Александр не сомневался: если после этого падения Ольга и выживет, то это будет чудом; он гладил ее по щекам, брызгал водой из цветочной вазы, пытаясь привести в чувство, звал дрожащим, хриплым голосом. Откуда-то сверху прозвучал испуганный крик Стешки, она искала свою барышню и не понимала, что произошло — затем подскочил Тимофей. Саша поднял Ольгу на руки, велел Тимофею стремглав бежать за доктором. Он нес бесчувственную Ольгу в ее комнату, рядом надрывно причитала Стешка и слышался тревожный голос матушки. Александр никак не мог сосредоточиться на чем-либо, кроме бескровного лица Олюшки и ее ледяных рук. Вдруг, пораженный наступившей тишиной, он поднял голову. Он вспомнил.
— А… Федор?
— Получил, что причиталось, Федор твой, — матушка произнесла это нервно и резко. — Тридцать плетей, сам же ты и приказал… — она осеклась под пылающим взглядом Александра и махнула рукой.
Доктор прибыл весьма быстро; когда же он осмотрел Ольгу, то с удивлением констатировал, что она цела и невредима, только испытала большое нервное потрясение. Однако ни переломов, ни даже сильных ушибов не было. Александр не мог в это поверить, памятуя ужасное падение Ольги с лестницы, но доктор ручался. Он выписал Ольге сильное успокоительное и предписал, когда она придет в себя, ничем не волновать. Стешка, всхлипывая, доказывала, что «это Богородица сама хранит ангела-барышню нашу», однако Саша не слушал. Он думал о Федоре, которого засекли до полусмерти, и о том, как и чем возможно обеспечить душевный покой Ольги, на котором настаивал врач.
«Отправлю его в Дубки. Будет там жить, работать. Женится на дворовой — вот все и успокоится. Скажу, мол, так и так, Федор, барыня тебя прощает, ни продавать, ни в рекруты отдавать никто тебя не будет. И Ольга… Авось отойдет у нее сердце — ведь ясно же, что эта их любовь только к беде была…» — так рассуждал Саша, отчаянно желая, чтобы все это наконец закончилось. Он уже не гневался на Федора и не ненавидел его — лишь хотел бы никогда его больше не видеть.
Глава 6
Саша бодрствовал у постели Ольги целую ночь. Она, казалось, пришла в себя, но смотрела остановившимися глазами в потолок и не отвечала, шептала лишь: «Отведите меня к нему», повторяла эти слова снова и снова. Стешка умоляла барышню ответить, как она себя чувствует, выпить снадобье, да хоть рукой пошевелить — тщетно, Ольга оставалась недвижима. Лишь один раз она тряхнула головой, расплескивая поднесенное Стешкой питье, и незнакомым отрывистым голосом произнесла: «Все». Саша сжал в ладони ее крошечную холодную кисть, прошептал умоляюще: «Ольга, Олюшка, посмотри на меня, родная!», но она снова уставилась в потолок неподвижным взором. На рассвете матушка сменила Александра у ложа Ольги, и решительно велела ему идти спать. Тогда Саша, уже валясь с ног от усталости, сказал ей свою волю: Федора оставить в покое, отправить в Дубки, а там пусть живет, как Бог распорядится… Мать странно посмотрела на него, затем на неподвижную Ольгу.
Олюшка знала уже тогда; впоследствии все они в этом не сомневались. Видно, тот самый непонятный дар, позволяющий ей лечить прикосновением рук, подсказал ей, чем кончится эта история… После порки Федора кое-как перевязали и оставили пока на конюшне, не имея других распоряжений от господ. Он был в сознании, хотя и сильно страдал от боли; кто бы мог подумать, что тем же вечером он, чуть живой, подползет к небрежно брошенным вожжам, затянет петлю на шее и повесится на них…
У Саши слипались глаза, он поднялся и, шатаясь, пошел из спальни. Когда он уже притворял дверь, то услышал голоса. Он не был уверен, почудилось ли ему, окаменевшему от стыда и тяжести на душе, чуть живому на исходе этой ночи, как Ольга сжимала кулаки, ударялась о них лбом и горячо, неистово шептала страшные слова: «Будьте вы прокляты, звери, изверги, супостаты; будь проклят этот дом, весь этот род, все потомки ваши, горите огнем, все, все, все!»
— Барышня, ангел, опомнитесь, — со слезами твердила Стешка. — Нельзя проклинать; то проклятие ведь и на вашу-то головушку падет!..
— Пусть, пусть падет! Ведь он из-за них, палачей, душу свою невинную загубил! — И она снова и снова повторяла сочащиеся ненавистью слова проклятья, покуда силы не оставили ее, и она не упала на подушку…
Александр не успел, не смог еще прочувствовать нелепой гибели Федора: воображение сопротивлялось этой картине; почему-то ему было бы легче смириться, что его названный брат умер от побоев или заражения крови, или… Впрочем, на этих мыслях он не имел возможности задержаться. Приходилось следить за Ольгой Аркадьевной, казалось, твердо намеревавшейся последовать за возлюбленным. Она отказывалась от пищи, воды, целыми днями лежала, упорно глядя прямо перед собой. Пышнотелая Стешка исхудала раза в три, ухаживая за барышней, но Ольга Аркадьевна, похоже, ждала лишь смерти… И все равно продолжала жить, несмотря на мрачные прогнозы докторов. Жизнь упорно теплилась в этом хрупком тоненьком теле, дрожала в огромных глазах, и Александр с отчаянием думал, что должен любой ценой искупить свою жестокость: пусть даже Ольга ненавидит его, пусть презирает, он виноват перед ней, очень виноват. Он возьмет свершившийся грех на себя, вынесет любую кару, лишь бы Олюшка поднялась, наконец, с постели, лишь бы ее остановившиеся глаза оживила хотя бы тень прежней улыбки.
— Олюшка, выходи за меня, — как-то раз произнес он, почти не надеясь на ответ. — Выходи, другого тебе не остается. Ты одна совсем, бесприданница, матушка, не ровен час, прогонит… Ненавидь меня, коли хочется — а я все равно тебя люблю.
Ольга молчала, но теперь смотрела ему прямо в глаза — Александра это вдохновило.
— Вина моя перед тобой и перед ним, ты прости, Христа ради. Обезумел я тогда, сам не ведал, что творю. Ведь я любил его… а тебя и сейчас больше души моей люблю. Бог пусть меня накажет, Олюшка, — а ты прости, выходи за меня, — он бормотал все это бессвязно, боялся поднять взор и снова увидеть ее застывшее лицо. И тут Ольга Аркадьевна вдруг приподнялась на локте и усмехнулась.
— Бог, значит, накажет? — переспросила она с насмешкой, от которой у Саши по спине пробежали ледяные мурашки. Она никогда не говорила с ним так.
После этого нелепого, невозможного разговора прошла неделя. Ольга Аркадьевна по-прежнему лежала неподвижно, не принимала пищи — и без того бледная и худая, она истаяла настолько, что страшно было смотреть. Доктор ежедневно наведывался в дом Рашетовских, но уже ничего не прописывал больной, а лишь считал пульс, слушал дыхание и сердце, а затем качал головой да разводил руками. Им были испробованы все успокаивающие и укрепляющие снадобья, убеждения и уговоры. Тщетно — Ольга, судя по всему, прекрасно понимала, что ей говорят, но не желала реагировать. Несколько раз обезумевшей от горя Стешке казалось, что барышня умирает: мать посылала за священником, Ольгу причащали Святых Таин и соборовали.
Александру давно пора было возвращаться в полк, но он не мог и подумать о службе. Федора похоронили поспешно, тихо и незаметно; Александр сам настоял, чтобы его упокоили как положено, а не за оградой кладбища как самоубийцу. Был ли Федор в здравом рассудке после наказания, покончил ли с собой, обезумев от боли, унижения и страха? Этого никто не мог сказать, и Александр строго-настрого запретил матушке и прислуге обсуждать с кем-либо эту тему. Гибель Федора представили как несчастный случай. Занятый заботами об Ольге, Саша как-то смутно вспоминал прощание с ним хмурым, но теплым весенним днем; в память врезалось лишь строгое, спокойное лицо его названного брата в гробу — Федор был таким, каким он привык его видеть, непохожим на того запуганного, придавленного стыдом незнакомца, которого Саша встретил, вернувшись из полка. Ненавидел ли его Федор, проклинал ли перед смертью? Думал ли об Ольге, о том, какие страдания причинит ей его смерть?
Александр не сомневался, что Ольга винит его в случившемся: она не слышала его разговора с матерью, но неведомо каким образом всем в доме стало известно, что молодой барин сам приказал засечь Федьку-актера из ревности к барышне Ольге Аркадьевне. Смерть Рашетовского-старшего, гибель Федора, роль Александра во всем этом, болезнь Ольги придавили домочадцев Александра точно тяжелой могильной плитой. И, живя с этим тяжким чувством, Саша понимал: он не может смириться еще и с гибелью Ольги. Пусть она не любит его, пусть даже ненавидит — теперь это его долг. Он уже не думал, хочет ли сам, по-прежнему, брака с ней; его желания теперь были не важны.
В один из летних дней Саша подошел к постели Ольги; казалось невероятным, что она еще дышит. По совету доктора, в ее комнате ежедневно распахивали окна, чтобы больная видела солнце; ее приподнимали на подушках, ей читали вслух, говорили с ней о разных пустяках, приносили в комнату цветы, Стешка зажигала лампадки перед образами… Все это делалось впустую: Ольга не умирала и не жила.
— Я не смирюсь, Олюшка, — Саша решительно опустился на колени перед кроватью, лишь только Стешка покинула комнату. — Я тогда не в бреду говорил. Делай со мной что хочешь, хоть ненавидь, хоть бей; пока я жив, я с тобой буду. Слышишь меня?
Он не сомневался, что она слышит. И стоял рядом с ней на коленях и ночь, и утро, и целый день вспоминая, как слушал крики из конюшни, как Ольга упала с лестницы, как молила отвести ее к Федору… Все картины того дня вдруг разом ожили в его мозгу…
— …Не передумаешь? — прозвучал прямо над его ухом хриплый, низкий, незнакомый голос.
Александр вздрогнул и поднял голову. Оказывается, он все еще стоял на коленях перед кроватью, прижавшись лбом к легкому покрывалу, а Ольга сидела на постели и глядела на него в упор огромными немигающими глазами.
— Что ты, нет… — сипло проговорил он. Казалось, невидимые жесткие пальцы сдавили его горло.
Ольга без слов протянула к нему руку: Саша схватил ее и поразился силе этой маленькой руки — она так сжала его ладонь, что он едва не вскрикнул от боли и с изумлением взглянул на Ольгу. Закатное солнце просвечивало сквозь кружевные занавески и играло на ее волосах, высвечивая их странным багровым цветом — казалось, вокруг ее головы разливается красное сияние.
О помолвке с Ольгой Аркадьевной Александр сообщил матушке весьма сухо и коротко: он ожидал в ответ гнева, брани, возражений. При нынешней холодности в отношениях матери и Ольги это было бы даже неудивительно. Однако мать выслушала молча, лишь слезы беззвучно покатились по ее щекам — она торопливо перекрестила Александра и отвернулась.
На венчание приехал из Москвы брат Николай, в остальном же свадьба была совсем тихой и скромной. Многочисленным друзьям и знакомым объяснили, что Ольге Аркадьевне все еще нездоровится, хотя на деле это было не так: после объяснения с Александром Ольга столь быстро пошла на поправку, что доктору оставалось лишь разводить руками в радостном изумлении. Она больше не смотрелась бесплотным духом; тело ее наливалось и крепло, на щеках появился нежный румянец — а одним днем она смогла встать на ноги, затем понемногу начала ходить… Александр задыхался от восторга: никогда Ольга не казалась ему столь прекрасной. Сам же он, вероятно, от тяжелых переживаний чувствовал себя больным. К нему вернулись мигрени, и порой, поднявшись по лестнице, он был вынужден присесть. Но он скрывал это от всех, боясь, чтобы венчание не сорвалось. После свадьбы ему станет лучше: он будет радоваться, видя рядом Ольгу, живую и здоровую, пройдут и боли в сердце и внезапно накатывающая слабость.
После свадьбы Александра Николаевича и Ольги Аркадьевны Рашетовская-старшая не пожелала жить вместе с молодыми и уехала в имение — по-видимому, навсегда. Александр вышел в отставку, и супруги остались в Петербурге. Но как-то так получалось, что круг их общения все сужался; многочисленные друзья семейства, бывшие сослуживцы старого барина, подруги матушки, ровесники Александра — все они постепенно отдалялись. Некогда веселый, шумный, гостеприимный дом на Надеждинской становился все тише, в него все реже наезжали гости, в нем почти перестал раздаваться смех. Никаких причин этому не было; Ольга Аркадьевна показывала себя образцовой хозяйкой, была красива, любезна, безупречно одета. Но почему-то в ее доме гости, ранее преданные семье Рашетовских, чувствовали себя тяжело и стесненно, и, слушая приятный мягкий голос хозяйки, безукоризненно произносивший французские слова, каждый мечтал скорее выйти на воздух и уехать домой… Еще и вид хозяина дома, Александра Николаевича, заставлял гостей конфузиться и говорить при нем негромко. Брызжущий здоровьем красавец-гусар хирел с каждым днем, становился все тише, незаметнее, он мало разговаривал и еще реже выходил куда-либо. Сердобольные приятели пытались было выражать сочувствие Ольге Аркадьевне, но неизменно натыкались на холодно-вежливый ответ: «Благодарю вас, мой супруг совершенно здоров».
По правде говоря, те, кто видел Александра Николаевича, нимало не сомневались в обратном — но под ледяным взглядом Ольги Аркадьевны тушевались и прекращали расспросы. Постепенно чету Рашетовских перестали приглашать на балы, торжественные завтраки и приемы; в театры же они и сами не ездили. Их можно было видеть только в церкви, и то очень редко — как-то и говорить с ними знакомым стало не о чем.
Когда младший брат Александра Рашетовского Николай оставил корпус, он вернулся в Петербург, чтобы жить вместе с братом, покуда не обзаведется собственной семьей. К удивлению соседей, Николай прожил в отчем доме всего пару месяцев и уехал, ничего не говоря и не отдавая визитов петербургским друзьям… После этого Рашетовские стали жить еще более замкнуто. Некоторые подумывали, что Александр Николаевич уж и преставился — то-то удивлялись они при редких встречах с ним на улицах. Александр медленно, точно во сне, прогуливался в сопровождении старого Тимофея. Рашетовский худел и бледнел все больше, терзающая его хворь не отступала, но неоднократно хоронившие его соседи всякий раз убеждались, что он еще жив.
Еще казалось странным, что слуги Рашетовских, молодые и старые, один за другим заболевали и умирали. В доме на Надеждинской остались только Стешка, неизменно преданная своей барыне, и Тимофей, слуга Александра Николаевича. Бог ведает, как им удавалось держать в порядке огромный этот дом, все больше холодевший и походивший на могильный склеп… Давно скончалась и старая барыня, Мария Ивановна Рашетовская, а о Николае в Петербурге много лет ничего не слыхали. Соседи и друзья семейства уже шептались и строили разные догадки, которые никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Чета Рашетовских никогда ни с кем не переписывалась; родные не навещали их и ничего о них не знали…
Голос старого слуги замолк. Пока он рассказывал, я разглядывал портреты на стенах, пытаясь определить, кто из родных был там изображен. Я скользил по ним взором и видел моего деда с бабкой, Федора, дядю Александра Николаевича с супругой Ольгой Аркадьевной, моего покойного отца…
— Постой, Тимофей, — знобкий страх вновь мурашками пробежал по моей коже, — ты сказал, мой папенька Николай Николаевич приезжал к дядюшке и даже пожил с ними? Но он всегда говорил… Выходит, не хотел, чтобы мы знали…
— Молодой барин Николай Николаевич неполных три месяца с нами пожить изволили, — невозмутимо ответил Тимофей. — А как отбыли, так и не навещали, не писали нам более.
Эти слова еще больше уверили меня в том, что напрасно приехал я сюда и привез младшую сестру; мне захотелось прямо сейчас выскочить вон и бежать куда глаза глядят…
— Бедный дядюшка, — с состраданием произнесла Даша, — мучился он все эти годы, совестью себя изводил.
По правде, я не был с нею согласен: то, как дядя поступил с Федором, представлялось мне отвратительной жестокостью. Хотя при виде бледного, изнуренного человека, что неподвижно и покорно сидел рядом с нами, я готов был признать, что человек этот заслуживает жалости…
— Тимофей, — произнес вдруг женский голос рядом с нами. Этот голос был приятным, мягким, чуть хрипловатым — но при его звуке, столь неожиданном, я едва не вскрикнул от испуга. Я вскочил.
Передо мной стояла молодая дама — в элегантном и строгом черном платье, белокурая, с высокой прической, стройная, изящная, красивая… На вид она казалась не старше моей Даши; но, благодаря портретам, я не мог не узнать ее: это была тетя, Ольга Аркадьевна. И ведь ей уж было никак не менее сорока пяти лет!
— Ступай, Тимофей, на кухню: завтрак подавать давно пора. Думаю, мои милые племянники проголодались, — она с улыбкой повернулась к нам; при виде Даши, рука об руку сидевшей рядом с дядюшкой, Ольга Аркадьевна слегка подняла брови. Впрочем, смотрела она очень приветливо. Она подошла к Даше, которая поспешно вскочила и присела в реверансе, и заключила ее в объятия.
Глава 7
Казалось мне, дело сделано: тетушка приняла Дашу, обласкала и обогрела; как я и предполагал, ее кажущаяся суровость была таковой лишь в письмах. В обращении с нами Ольга Аркадьевна была вполне милой и внимательной. Даше отвели чудесную комнату во втором этаже, с немного старомодной, но добротной мебелью, большими окнами и белоснежными кисейными занавесями. Там были книги, иконы, вышитые салфетки и подушки; тетушка подарила Даше несколько собственных девичьих украшений из жемчуга и малахита. Затем она долго расспрашивала о наших родителях, вздыхала, покачивала головой… Все это время дядя, который передвигался исключительно с помощью Тимофея и притом опирался на палку, не оставлял нас ни на минуту: он следовал за Дашей взглядом, точно опасался чего-то. Впрочем, он почти все время молчал, только иногда бормотал что-то неразборчивое. Еще меня удивило, что тетушка проигнорировала мою радость по поводу того, что сестра сможет видеться со мной по праздникам и воскресеньям — она, будто не слыша, заговорила совершенно о другом.
Весь день тетя старалась не отпускать Дашу от себя, дядя тоже находился при них неотлучно… Когда к вечеру все уселись в гостиной, и Тимофей стал зажигать свечи в тяжелых медных шандалах, я наконец-то смог прямо обратиться к Ольге Аркадьевне и сообщил, что мне пора возвращаться к учебе, а, следовательно, я благодарен ей за гостеприимство…
— Подожди, голубчик, — прервала меня тетушка. — Уж не прямо ли сейчас ты собираешься в свою Alma mater? Полно, мы только что познакомились, а ты уж нас бросаешь! Да и сестрице будет без тебя скучно.
— Правда, Ваня, — поддержала ее Даша, — так это неприлично даже: сразу уходить! Повремени хоть пару денечков.
Слышать это от сестры было странно: Даша очень радела за мое учение. Вероятно, сестра была очарована тетушкой и старалась подружиться с ней — в конце концов, Даше предстояло жить в этом месте, и я покорился.
Следующие дни пролетели незаметно. Ольга Аркадьевна уделяла нам очень много внимания; целыми днями она рассказывала о прежней жизни Рашетовских, о моем деде, любителе искусства, о домашнем театре, где играли их крепостные… Мне было любопытно, расскажет ли она о Федоре и его ужасной судьбе, но эту тему тетушка сочла нужным обойти. Они с Дашей вместе рукодельничали, в то время как я ходил по дому и рассматривал портреты, которых было множество. Почти все комнаты стояли пустыми, и меня изумила какая-то мертвенная чистота в них. Казалось, там не было не только пыли, но и самого воздуха.
Еще мне было удивительно, как это тетя ни разу не предложила нам прогуляться или хотя бы выйти в маленький палисадник, что окружал дом с трех сторон. Шторы в комнатах были плотно задернуты; Ольга Аркадьевна объясняла это дурною погодой. Тимофей исправно поддерживал огонь в печи и каминах, иногда мне слышалось, как по стеклам барабанит дождь — это расслабляло, нагоняло дремоту, не хотелось уж думать о том, чтоб выйти на улицу… Даша, видно чувствовала то же, что и я, сидение взаперти ее нисколько не тяготило. Несколько раз я начинал речь о моем военном училище, куда я все ж таки должен был вернуться — они обе, будто сговорившись, переводили разговор на другую тему. Тетя обращалась с Дашей в высшей степени ласково, обнимала за талию, гладила по волосам, помогала одеваться и причесываться. И я начал думать, что Ольга Аркадьевна, у которой не было детей, по-видимому, полюбила Дашу как собственную дочь.
Однажды, когда я сидел в столовой перед камином, тщетно пытался читать Вольтера на французском и понимал, что у меня слипаются глаза, я услышал неуверенные шаркающие шаги. Это был дядюшка, Александр Николаевич; он дотащился до меня, опираясь на свою палку. Я вскочил и предложил помочь ему усесться, но он лишь тяжело оперся о мое плечо. Его щека, нечаянно коснувшаяся моей, была холодна как лед. Я понимал, что он не просто так преодолел один несколько комнат, а что-то желает мне сказать, и ждал, пока он отдышится.
— Не верь ей, — неразборчиво пробормотал он. — Не нужно вам тут… Проклято… Мы все… прокляты… Нельзя вам…
— Что вы сказали, дядюшка? — оторопело переспросил я. И тут в голове молнией вспыхнуло воспоминание: самоубийство Федора, о котором неведомо как узнала Ольга Аркадьевна, ее последующие слова: «Будьте вы прокляты, звери, изверги, супостаты; будь проклят этот дом, весь этот род, все потомки ваши! Горите огнем, все, все, все!»
Я содрогнулся, припомнив это, но не может же быть, что слова, сказанные обезумевшей от отчаяния женщиной, имели какую-либо силу! Я, признаться, вовсе не верил в такие вещи. Дядя смотрел едва ли не умоляюще, его рука, что опиралась на мою, дрожала крупной дрожью. Он явно собирался сказать мне что-то еще…
— Ах вот вы где, барин, — послышался голос старого Тимофея. Он бесшумно появился рядом с нами со свечой в руке и укоризненно покачал головой. — Я-то вас ищу-ищу, давно уж почивать пора. Они чисто дите малое, — прибавил Тимофей, обращаясь ко мне. — Я чаю, уж и небылиц вам тут разных наговорили? Это они любят, сказки всякие рассказывать; такого насочиняют… — говоря все это, он подозрительно вглядывался в меня своими неподвижными глазами.
Дядя при этих словах едва заметно отрицательно качнул головой; он стоял, повернувшись ко мне так, что Тимофей не мог видеть его лица. В эту минуту я уверился, что дядюшка мой слаб и болен, но не выжил из ума.
Я пожал плечами и пробормотал что-то неопределенное… Тимофей увел Александра Николаевича наверх, напоследок задув свечи и велев мне не сидеть одному, а отправляться в спальню. Я стоял посреди темной гостиной, освещенной лишь тлеющими угольками в камине; Даша и Ольга Аркадьевна спали, Стешки нигде не было видно. Мне вдруг стало душно и захотелось на воздух… Поразила мысль, что я не могу вспомнить, сколько дней безвыходно нахожусь в этом доме?
Я зажег свечу, вышел в прихожую, накинул плащ и шляпу и попытался нащупать ручку двери в переднюю — но, к собственному изумлению, понял, что не знаю, где она находится… Я открывал какие-то двери, проходил какими-то коридорами. Попадал в разные кладовые, пустые комнаты, чуланы… Я точно ходил по лабиринту, который в конце концов приводил меня точнехонько назад — к гостиной. Я пытался двигаться в противоположном направлении, но, то ли из-за ночной темноты, то ли оттого, что я плохо знал дом — я не мог найти выход.
Я в сотый раз остановился в гостиной, в сотый раз осмотрел ее… Голова моя кружилась; казалось, эти темные стены, увешанные картинами и портретами в золоченых рамах, сейчас надвинутся на меня и раздавят. «Верно, все от недостатка воздуха… Сколько же я не был на воздухе? Надо открыть окно», — сообразил я, приблизился к окну и отодвинул темную плотную бархатную штору.
Вид за окном заставил меня покачнуться и протереть глаза. Возможно ли, что я все-таки сплю??? Я кинулся наверх, в покои сестры; она спала крепким сном, но я подскочил к ней и принялся будить.
— Ваня, голубчик, что ты, что с тобой? — недовольно пробормотала Даша. — Или сон плохой приснился?
— Вспомни, душенька, сколько мы уже у тетушки живем? Когда мы сюда приехали?
— Да что с тобою! — уже сердито воскликнула сестра. — Что тебе не спится? Всего четыре дня, как мы из дому!
— Ч-четыре дня?.. — я начал заикаться. — Н-но как…
Сестра накинула пеньюар, встала и потрогала мой лоб со словами: «Да ты, небось, болен, мой друг», но я молча подвел ее к окну и отодвинул шторы. Палисадник освещался единственным фонарем, разбрасывающим неверный дрожащей свет по сугробам нетронутого снега. Деревья стояли в инее, ни одного листочка, даже высохшего, на них не осталось.
— Если мы уехали четыре дня назад, — дрожащим голосом произнесла сестра, — нынче должно быть восемнадцатое августа… До конца Успеньева поста еще неделя. Да ведь как так… Да ведь мы с тетушкой днем у окна сидели: лето было…
Я хотел открыть окно, но не получилось — рамы были прибиты и законопачены. Я начал изо всех сил трясти раму: мне стало страшно, вспомнились слова, давеча сказанные дядей, мое блуждание по дому в попытках выйти… Даша, прижав руки к груди, наблюдала за моими попытками. Если только мне удастся открыть окно, я разорву хоть простыни на веревки, спущусь по ним из окна, вытащу и Дашу. Главное — скорее бежать подальше от этого дома!
Тут вдруг Даша глубоко вздохнула, улыбнулась кому-то радостно и ласково. В комнату бесшумно вплыла тетушка, за нею, как привязанный, тащился дядя со своей палкой, в сопровождении Тимофея. Стешка замыкала шествие, держа в руке тяжелый шандал с шестью свечами.
Надо сказать, при виде них я откровенно струсил и попятился, Даша же, наоборот, протянула руки к Ольге Аркадьевне; та прижала ее к груди, точно они и не расстались пару часов назад.
— Даша, — резко произнес я. — Подойди ко мне! Тетушка, я прошу вас оставить мою сестру.
Даша удивленно рассмеялась, не двигаясь с места.
— Даша, — я сделал шаг к ним, мой голос срывался, — мы не можем больше оставаться здесь! Идем со мной сейчас, я тебе приказываю, а не то…
Ольга Аркадьевна выпустила Дашу и подошла ко мне вплотную.
— Ты, Ваня, никак, захворал, дружочек, — ласково проговорила она и приложила руку к моей голове. В глазах задвоилось, все поплыло вокруг меня, и я опустился на пол…
Поделиться книгой: