Ястреб над озером

— Да ежели бы я один, а то ведь все... — только и нашелся сказать Прокопыч.

Иван Ильич несколько дней с ним не разговаривал. Смотрел как на пустое место. Старик сильно переживал. То и дело с его койки доносились тяжкие вздохи. Он поворачивал бородатое лицо к Вологжанину и, оттопырив ладонью ухо, не пропускал ни одного его слова. А потом как-то утром, когда медсестра сунула всем под мышки градусники, сказал:

— Правда твоя, Ильич... Не бережем мы, как положено, народное добро. Вот то, что вокруг дома огорожено, — это свое, родное. Тут я хозяйствую как надо. И навоз подвезу, и вскопаю, и лишние ветки у яблоньки подрежу, а что за забором — мне до того дела нет. Так и на озере: забросил сеть, что вытащил — и рад, а что там осталось — об этом не думаешь... Вот ты сказал мне резкое слово, а ить это не моя вина, что народ такой стал. Тут надо корень поглубже искать. Я вот думаю, что ежели бы с каждым в свое время поговорили, как ты со мной... И потом раньше столько рыбаков не было. Помню, жил я в деревне на берегу Горелого озера, у нас все снасти имели, а ловили рыбу раз в две недели, когда к столу требовалось. И озеро-то небольшое, а рыба испокон века там была. А которые с удочками, отродясь в нашей деревне не водились. Несурьезным это делом считалось, а теперь что деется? Как пятница, так цельная армия, кто на чем горазд, чешет на реки да на озера. А в газетах пишут, что рыбалка — лучший отдых! Вали, народ, на озера, лови рыбку! А ежели их тыщи понаехало-понабежало? И уж, конечно, найдутся такие, что и сетки припасли... Что-то тут не так, Ильич. В чем-то промашка допущена. Ну, а уж коли все черпают ложками да поварешками из реки да из озера, то и кто законы уважает, не утерпит, побежит за своей долей...

— В твоих словах, Прокопыч, есть резон, — задумчиво проговорил Иван Ильич. — Я уже предлагал начисто запретить в нашей области рыбную ловлю на два-три года. Запрещают ведь охоту.

— Ну и как? — поинтересовался Сергей.

— Нужен хозяин над всем этим делом. Хозяин с крепкой рукой. А у нас любят изучать вопрос со всех сторон, обсуждать, ставить на голосование...

— Меня вы тоже убедили, — сказал Игорь. — Я вот все думал, не купить ли мне спиннинг и удочки, а теперь раздумал. Лучше я буду конным спортом заниматься. Люблю лошадей.

— А может, когда школу закончишь, поступишь к нам, в Главрыбвод, инспектором?

— Подумаю, — Игорь с хитрой усмешкой поглядел на Прокопыча. — Я ведь теперь знаю, где орудует один старый опытный браконьер...

— Тьфу! — сплюнул Прокопыч. — И слово-то какое-то не нашенское, не русское.

— Настоящий русский человек всегда любил свою Родину, — очень серьезно сказал Иван Ильич. — Любил ее землю, лес, реки, озера... И нет ничего обиднее, когда некоторые люди, распинаясь в своей любви к Родине, садятся в машины, едут в лес и уничтожают там все живое, а в озерах — рыбу. Это не любовь к Родине, а...

— Предательство, — подсказал Игорь.

— Возможно, это и слишком крепко сказано, но доля истины есть, — сказал Иван Ильич.

Сергея всегда привлекали цельные люди с сильным характером. Таких людей не снедают мелкие заботы о себе, их волнуют большие проблемы. Уже две недели они находятся в одной палате, а лично о себе Иван Ильич еще ничего не рассказал. Два или три раза его навещала маленькая худощавая женщина, очевидно, жена. С ней Иван Ильич разговаривал очень тихо. И грубоватый голос его становился мягким, душевным. Женщина целовала его в щеку и уходила.

Гораздо чаще к нему приходили сотрудники и сидели до тех пор, пока сестра не прогоняла. И это было совсем не вынужденно-вежливое посещение заболевшего сослуживца, когда людям не о чем говорить — сидят у постели, обмениваются пустопорожними словами и тоскливо думают, как бы поскорее уйти. Здесь же обсуждались происшествия на водоемах, решались какие-то дела, подписывались бумаги. И случалось, посетители забывали, что пришли к больному, начинали громко спорить, размахивать руками, доказывая что-то. Иван Ильич тоже повышал голос, брови его метались надо лбом, большая рука рубила воздух...

И потом он еще долго не мог успокоиться, стриг бровями и говорил, глядя в потолок:

— Это самая отвратительная черта у человека — уйти от любой ответственности. Ничего самому не решать... На рыбозаводе в отсеках несколько миллионов мальков пеляди. Привезли ее черт знает откуда. Подкормки подходящей нет, ухода тоже никакого. Нужно немедленно мальков запускать в водоем, а они тянут волынку! Сами не могут решить, в какое озеро запускать, хотя об этом разговор ведется еще с зимы... Ну, разве можно так?..

— Безобразие, — охотно соглашается Игорь.

— Ты чего это? — удивленно косился на него Вологжанин.

— Нельзя, говорю, мальков мучить, — невинным тоном пояснял Игорь.

— Приходи ко мне после школы, — успокаиваясь, говорил Иван Ильич. — Я из тебя сделаю настоящего инспектора... А это сейчас у нас самая романтическая профессия. Тут тебе и опасность на каждом шагу, и стрельба из ружей, и погоня за браконьерами на быстроходном катере...

— Мне это подходит, — улыбался Игорь.

— Может, и мне переквалифицироваться в штатные рыбинспекторы, — с улыбкой сказал Сергей. — Правда, испытательного срока я не прошел: браконьеров с сетями и рыбой упустил, а сам вот попал в больницу... С удовольствием бы пожил в избе на берегу озера.

— Ты что же думаешь, это курорт?

— Так возьмете или нет? — допытывался Сергей.

— Он еще спрашивает! Если бы все общественники вот так же, как ты, поступали, давно бы браконьеров не осталось, — сказал Вологжанин. — У меня есть одно вакантное место. Райский уголок: кругом сосновые леса и озеро — Большой Иван. И дом инспектора на самом берегу. Чуть выше, на бугре, хутор из пяти дворов. Участок порядочный, что-то около двадцати охраняемых водоемов.

— А где же бывший инспектор? — поинтересовался Игорь.

— Под суд отдали, — сказал Вологжанин.

— Заманчивое предложение... — улыбнулся Сергей.

Он хорошо знал эти места, не раз ловил на Малом и Большом Иванах. Знает и этот дом инспектора, и хутор на бугре. Там действительно сосновый бор кругом, а в лесу полно белых грибов. Как раз напротив избушки инспектора большой остров. Летом туда на лодках привозят хуторских телят, и они живут до осени сами по себе. Помнится, как-то Сергей заночевал там с приятелями-рыбаками, а котел с недоеденной ухой оставили у костра. Ночью пришли телята и слопали всю уху. Пестрые такие, симпатичные телята с белыми звездами на лбу.

— И не отшибло у тебя охоту после всего этого... с браконьерами бороться? — с любопытством взглянул на него Вологжанин.

— Наоборот, — раздумчиво ответил Сергей. — Теперь мы с ними враги на всю жизнь.

— А насчет моего предложения подумай, — сказал Иван Ильич. — Побудешь в шкуре рыбинспектора несколько лет — настоящую книгу напишешь... Репортажи с браконьерского фронта.

— Подумаю, — сказал Сергей. — Дело серьезное, заманчивое. Может быть, и в газете заинтересуются? Собкор при Главрыбводе!

4

Здесь, в больнице, как нигде, хорошо думается. Четыре стены и белый потолок. Ничто не отвлекает. Как-то мало до сих пор размышлял Сергей о своей жизни. Все устраивалось само по себе. А года два назад почувствовал, что жена стала отдаляться от него. Особенно после ее поездок к родителям. Она даже как-то проговорилась, что отец нашел ей другого мужа. Правда, потом все свела к шутке, но он-то понял... Надо было спасать сына! Вырвать его из этого липкого мещанского быта, где вещи могут заслонить все.

День был неприемный, и поэтому Сергей удивился, увидев на тропинке Лилю. Последнее время жена редко навещала его. Лиля была в цветастом платье и белых босоножках. Темно-каштановые волосы подвязаны лентой.

Сергей улыбнулся и помахал рукой. Сначала он подумал, что жена его не заметила, потому что в лице ее ничто не изменилось. Но когда она заговорила, Сергею стало стыдно за свою жизнерадостную улыбку. Подойдя к нему все с тем же каменным выражением на лице, Лиля, даже не поздоровавшись, сказала:

— Нам необходимо поговорить... И очень серьезно.

Он сразу все понял.

— Ты был очень слаб, и я все время откладывала этот разговор...

— Я уже здоров, так что можешь не стесняться, — усмехнулся Сергей.

Они сели на скамью под толстой корявой березой. Откуда-то из-за ствола вынырнула трясогузка и опустилась на тропинку неподалеку от них. Поминутно кланяясь, птичка без устали крутила длинным хвостом. При этом она ухитрялась еще переливчато верещать. На ее зов прилетели еще две трясогузки. Птицы, будто исполняя какой-то ритуальный танец, заходили по кругу друг за другом. Сергей засмотрелся на них и прослушал, что сказала жена.

А Лиля говорила:

— ...Так больше жить нельзя. Я для тебя пустое место. Сына ты почти не видишь...

«Как будто я в этом виноват! — с горечью подумал Сергей. — Ты и твои родители все сделали, чтобы отобрать у меня сына...»

— И потом, у тебя есть женщина. Эта... амазонка!

— Амазонка? — удивился Сергей.

— Ну, которая к тебе в больницу на мотоцикле приезжает, — сказала Лиля. — Мы с ней даже один раз встретились...

— Я и не знал, что ее называют амазонкой, — сказал Сергей.

— И давно ты с ней встречаешься?

— Это уже не имеет значения, — устало сказал Сергей. Ему вдруг стало смертельно скучно. — Давай ближе к делу. Что ты хочешь?

— Развода, мой дорогой, — сказала Лиля.

Он сбоку взглянул на нее и поразился, как она сейчас похожа на своего отца: такой же хищный профиль, впадина на виске, грубая линия носа. Он даже мысленно лишил жену пышной прически. Николай Борисович прибегал к всяческим ухищрениям, зачесывая волосы так, чтобы не видна была солидная плешь. Сергей никак не мог понять этого наивного и трусливого бегства от закономерной старости. Упаси бог, если кто-нибудь из домочадцев скажет, что Николай Борисович сегодня плохо выглядит! Он сразу помрачнеет, замолчит, а потом, когда уже все об этом забудут, обязательно уколет неосмотрительного родственника ядовитой репликой. Поэтому все в доме по нескольку раз на дню говорили ему, как он великолепно выглядит, какой у него здоровый цвет лица, как ему идет новая рубашка.

Вспомнилась его последняя поездка к родителям Лили и ссора с Николаем Борисовичем...

Еще в самолете Лиля поучала:

— Папа для нас делает все. Разве смогла бы я закончить университет без его помощи? Твои пятьдесят рублей — это мизерная сумма по сравнению с тем, что давал мне отец. У нас, в Андижане, в доме все есть. И опять же благодаря папе... Помнишь, в гостиной чешский хрусталь? В горке? Мама согласна нам его отдать, дело за папой... Сережа, будь к нему повнимательнее! Пожилой человек, любит уважение, ну что тебе стоит лишний раз сказать ему что-нибудь приятное?..

И вот в Андижане вечером за ужином зашел разговор о работе Сергея в газете. Ужинали в саду, сверху, будто электрические лампочки, свисали разноцветные гроздья винограда.

— Лиля мне прислала несколько твоих фельетонов, — говорил Николай Борисович. — Хлестко написаны, ничего не скажешь! Ну и что, этих людей сняли с работы?

— Сняли, — за мужа ответила Лиля. — После Сережиных фельетонов всегда кого-нибудь снимают.

— Печать — великое дело, — сказал Николай Борисович, прищурив глаза. — Я тебе тут подброшу один материальчик, а ты напиши в нашу газету фельетон.

— А что за материал? — поинтересовался Сергей.

— Сергею фельетон написать — раз плюнуть, — сказала Лиля. — Один раз он за два часа написал фельетон прямо в номер. Помнишь, Сережа?

— Не помню, — поморщился Сергей. Ему не понравился угодливо-предупредительный тон жены.

— Я очень рассчитываю на тебя, Сергей, — сказал Николай Борисович. Поднял рюмку и чокнулся. — За тебя. Чтобы ты был в этом доме своим человеком!

Несколько дней спустя Лиля радостно сообщила, что папа разрешил забрать чешский хрусталь.

— На кой он нам? — спросил Сергей. — Поставить и то негде.

— Не вечно же мы будем жить в этой дыре, — возразила Лиля. — Когда-нибудь переедем в большой город, получим хорошую квартиру...

Разговор с Николаем Борисовичем о фельетоне состоялся через неделю. Был такой же теплый вечер. Накрытый стол в винограднике. Шашлык, сухое вино...

Сергей слушал и не верил своим ушам: неужели тесть говорит все это серьезно? Он предлагал ему написать про некоего Петрова, которого надо снять с работы, а на это место поставить тещу Сергея. Там зарплата в два раза больше. Почва уже подготовлена, и кандидатуру тещи поддержат в облздраве свои люди...

— Я должен написать фельетон про честного человека лишь для того, чтобы моя теща заняла его место? — уточнил Сергей после продолжительной паузы.

— Материал я тебе подброшу, — сказал Николай Борисович. — Ходят слухи, что он сожительствует со старшей медицинской сестрой... И потом, в прошлом у него есть один прокольчик: в пионерском лагере, где он был врачом, вспыхнула эпидемия дизентерии. Два мальчика погибли. Правда, это было шесть лет назад, но факт есть факт.

— Сережа, это для мамы очень важно, — заметила Лиля.

— Вот что я вам скажу... — Сергей поморщился: Лиля под столом наступила ему на ногу. — Более чудовищного предложения мне никто еще не делал. Не будь вы моим родственником...

— Это дело поправимое, — ровным голосом с улыбкой заметил тесть. — Родственниками мы можем и не быть...

Тогда взбешенный Сергей не обратил внимания на эти слова, но зато потом понял, что Николай Борисович слов на ветер не бросает...

— Неужели я похож на подлеца? — крикнул он тогда. — Опорочить на всю жизнь человека лишь потому, что его место понадобилось кому-то другому...

— Не кому-нибудь, а твоей теще, — сказала Лиля.

— И ты — тоже? — вырвалось у него.

В этот же день он уехал один.

Впервые так разительно открывшееся сходство дочери с отцом сейчас позабавило Сергея, и он снова стал прислушиваться к ее словам.

— ...Папа уже договорился насчет обмена жилплощади. Не будем ведь мы с тобой делить эту несчастную квартиру? Все-таки нас двое: я и сын.

— Не буду, не буду, — успокоил ее Сергей. — Удивительно, что ты только сейчас вспомнила о сыне...

— Первое время поживешь у матери, а потом тебе дадут квартиру, — деловито продолжала Лиля. — А может быть, у твоей амазонки есть жилплощадь? Переедешь к ней...

— Ну, знаешь, я тронут такой заботой, — сказал Сергей.

— Когда ты выходишь из больницы?

— На той неделе.

— Я твои вещи сложила в чемодан. Ну, в тот коричневый. Мебель, я думаю, ты тоже не будешь делить?

— Бери все, — сказал Сергей.

— Вот все говорят, ты умный, умный... А что ты сделал умного для семьи?

— Да, тут я маху дал, — улыбнулся Сергей.

— А вообще, что ты умного сделал? Пишешь, пишешь, а это никому не надо! Писал бы хорошо, давно бы напечатали, а тебе только все обещают... Кстати, вот письмо из журнала. Извини, что я его вскрыла. Твой очерк завернули. Опять на доработку.

— Ну, это не так страшно.

— Поехал бы сам в Москву, познакомился с нужными людьми, и давно бы опубликовали. Не умеешь ты устраивать дела... И прав был мой отец...

— Не надо о нем, — оборвал Сергей. — И вообще, не надо больше советов... Что ты еще хочешь сказать?

— За месяц, что ты лежал в больнице, не прошел ни один твой материал, — продолжала Лиля. — И надо тебе было ссориться с Любашиным? Он теперь заместитель редактора.

— Чем еще порадуешь? — усмехнулся Сергей.

Лиля внимательно посмотрела на него. Подбритые брови ее полезли вверх.