Сорок четвертый

Если речь шла об этом, то, как и в отношении «Бури», в целом следует задуматься, не были ли ее конечные и наиважнейшие политические и исторические цели все же осуществлены. Варшавская трагедия долгие годы лежала тяжким грузом на всей польской жизни и еще до сих пор сбивает с толку многих поляков.

…Сделаны проходы в баррикадах, и измученные колонны повстанческих батальонов в сомкнутом строю, исполненные горечи и достоинства, вступают в густые шпалеры конвоя победителей. В поставленные корзины падают автоматы: трофейные немецкие «шмайсеры», собственные подпольные «молнии», сброшенные с парашютами английские «стэны» и советские ППШ. До конца верные приказу, повстанцы идут на запад. Мы знаем, они сделали все, что было в их силах, знаем, что они великолепно сражались, что, выполняя свой солдатский долг и проявляя искреннюю, настоящую волю к борьбе до конца, они служили родине. Ничто не умалит заслуженного ими венка солдатской славы.

Но только почему так громко звучит в ушах этот крик? Оборванная худая женщина с горящими глазами перебегает через площадь Вильсона, заглядывая за обломки ворот и груды камней…

— Юрек! Анка! Дети мои, дети… Понимаете, они только пошли за угол отнести на баррикаду чего-нибудь попить… Может быть, вы их где-нибудь видели? Ведь это недалеко… они сейчас вернутся, правда?!

Спустя четыре месяца подпоручник Станислав Коморницкий из 14-го пехотного полка 1-й армии, некогда подхорунжий Налэнч из варшавского корпуса АК, встретит эту женщину на своем пути на запад. Протаптывая в числе первых тропинки среди руин, она по-прежнему будет взывать:

— Дети мои, дети!{174}

Я знаю, что этот образ вносит неприятный элемент разлада, диссонанс в становящуюся все более гармоничной картину нашего недавнего прошлого, которую мы рисуем себе. Зачем напоминать обо всем этом страшном — собственно говоря, уже только неприятном — теперь, когда по прошествии двадцати лет мы стараемся извлечь все, что было прекрасного, благородного в нашем прошлом, все, что было правильного, достойного и морально полезного? Эта обезумевшая женщина портит общенациональное «возлюби ближнего своего!», столь милое нашему сердцу…

Однако в то время мы открыто и искренне, с глубоким возмущением говорили о преступлении.

А сейчас, когда мы наконец поняли, что это нечто стоящее, что вся нация, что каждый поляк искренне и самоотверженно боролся, как мог, за Польшу, за свободу, — вдруг стало считаться нетактичным напоминание о том, что каждый ведь делал это по-своему, что против немцев мы боролись вместе, но одновременно порознь, ибо…

«Восстание заканчивается и начинается в период социального перелома или, если хотите, социальной революции», — писала в Варшаве в конце восстания одна из рабочих газет{175}.

Именно об этом идет речь. Сегодня некоторым кажется нетактичным напоминать, что в Польше происходила именно революция, что наряду с борьбой против захватчиков шла борьба противоположных сил внутри нации, что 1944 год — это не только год крупнейших битв против захватчиков и год освобождения. Это вместе с тем год крупнейших классовых битв, год революции, год рождения совершенно новой Польши, которая является продолжением и в то же время отрицанием старой Польши.

Сегодня, по прошествии тридцати лет, польская нация объединена. Существует одна Польша, перед ней единственный, всеми признанный путь, одна система целей, одно направление усилий. Просто Польша такая, как есть, то есть народная Польша. Просто Польша, развивающаяся в результате нашего повседневного труда, в существующих формах нашей деятельности, то есть развивающаяся на социалистических основах. Это политическое содержание даже не слишком остро воспринимается. Просто альтернативы нет и быть не может. И сегодня, опираясь на наш опыт, на наши размышления и многолетний образ жизни, мы понимаем, что в то время существовал также только один польский вопрос и — это действительно так — существовал только один путь. Проекция нашего сегодняшнего единства и наших сегодняшних взглядов в прошлое, к сожалению, затемняет картину. Мы перестаем понимать самих себя тех лет или же забываем о действительности. И тогда — не хотим. Не хотим, чтобы нам напоминали, и напоминание становится бестактным. Мне кажется, это неправильно и недостойно сознательного человека. Сегодняшнее единство нужно укреплять не путем забвения прошлого, а путем его понимания.

В 1944 году перед Польшей стояли как проблема независимости, так и проблема революции. А следовательно, и проблема реакции, контрреволюции. Стояла проблема освобождения и проблема социального переворота. Проблема восстановления и проблема разрушения того, что устарело. Стояла проблема борьбы против захватчиков, борьбы против реакции и vice versa — проблема борьбы против революции.

Мы выросли уже из «зеэмповского возраста» (ZMP — ЗМП)[12], возраста, когда мы с запалом оперировали сравнениями польской революции — польского Июля с советским Октябрем. Мы с жаром говорили о баррикаде, о том, что на ней нельзя сидеть верхом, о том, что надо быть либо по одну, либо по другую ее сторону.

Абсурдом было видеть в Польше 1944 года только социальную революцию и валить в одну кучу всех, кто по этому вопросу не с нами, — убийц и убитых, фон дем Баха и Бура, палача Земба (Зубовича) из НСЗ и героя харцерских штурмовых отрядов ГК АК Зоську (Тадеуша Завадского).

Мы уже знаем, что нас объединяло очень многое, несмотря на различия в классовом характере политических течений, к которым мы принадлежали. Нас объединяло отношение к смертельному врагу, нас объединяли искренняя забота о будущем родины и искреннее желание служить ей. Однако нас разделяла альтернативность (впрочем, мнимая) польской ситуации. Нас разделял выбор: сама возможность и необходимость выбора. Но было бы также абсурдом, если бы сегодня мы видели в 1944-м только борьбу против немцев за свободу и все, что было против немцев, за Польшу, валили бы в одну кучу. Абсурдно забывать о тогдашней альтернативе.

Сегодня нас объединяют не только общая забота о будущем родины и желание служить ей. Нас объединяют также тридцать лет общего пути и общего достояния, накопленного совместно. Нас ничто не разделяет — альтернативу перечеркнула история. Но нельзя забывать: той, минувшей двойственности история не аннулировала. История отнюдь не доказывает, что дилеммы не было. Дилемма не была фальшивой, борьбу классов выдумал не сталинизм. Принцип единства народа и принцип национального пути к преобразованию строя не означают поворота в совершенно другую сторону.

Победа партии в борьбе за единство нации, почти полная ассимиляция прежних политических противников, то монолитное единство, сплоченность нашего народа в принципиальных вопросах, чего мы достигли в течение последних лет, — это плод не только преодоления ошибок социализма, исправления ущерба и устранения извращений. Это прежде всего результат победы социализма в Польше, результат социальных преобразований, массовой переоценки ценностей в области мировоззрения и огромного углубления политического мышления широких масс населения в Польше. В результате именно этих преобразований люди, три десятилетия назад столь активные, сегодня действительно и искренне забыли, о чем они в то время думали, каких политических взглядов придерживались и какие концепции защищали. Память автоматически стирает неприятные воспоминания.

БУДНИЧНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой!

…Было такое единство, было. В одном вопросе — в вопросе независимости, в вопросе отношения к захватчику — гитлеровской Германии. Оно родилось в 1939 году, в период непосредственной угрозы, оно крепло в период войны и оккупации, в минуты смертельной опасности. Но не будем подходить к нему с сегодняшней меркой. Сегодня мы знаем, что оно превратилось в прочное единство, в основе которого лежат социальные и политические предпосылки, созданные в ходе дальнейшей, послевоенной «исторической биографии» нации. А тогда, в годы войны, было только единство моральное, но не было политического и тем более социального, классового. Людям, которые добивались этого единства, его позднейший и столь очевидный для нас фундамент был неведом. Они знали лишь то, что осталось позади, то, из чего они выросли. Они не знали того, что было впереди, того, к чему шли. Сегодня нам уже не хочется вспоминать об этом. Облик родины изменился столь сильно, что память не в состоянии сохранить образ ее тридцатилетней давности — той же родины, но вместе с тем совсем другой. Для нас — экзотической, сказочной, для них, людей 1944 года, — единственно реальной, единственно известной. Благодетельный автомат человеческой, памяти непрестанно ретуширует наши воспоминания, стирая неприятные, непонятные, откладывая на будущее разбор непереваренных, неясных, слишком трудных.

У них, людей 1944 года, все тогдашнее живо стояло перед глазами.

РЕТРОСПЕКТИВНЫЙ ВЗГЛЯД

Факторы. Польское единство времен войны и оккупации было единством ограниченным, условным, можно сказать, продиктованным неотложными потребностями. Оно было единством в отношении к захватчику, единством текущего дня, единством против врага. Оно не было единством по отношению ко всей Польше, единством в оценке положения: что было и что должно быть. И оно не могло быть иным, более глубоким. В самом деле, какова была довоенная Польша?

«А родина была батрацким бесконечным рабочим днем. Покрикиванием управляющего. Сыростью, стекающей с барачных стен. Кривыми ногами, тоненькими шеями рахитичных детей, покрытых нарывами. Картофельными очистками, которые варили в пищу людям. Нарами, шуршавшими гнилой соломой»{176}.

Так писала под непосредственным, свежим впечатлением Ванда Василевская, тогда еще не та, которую мы знаем сегодня в свете событий войны, а та, которую знали они: не политик, а писательница, журналистка, общественная деятельница.

Польша была той страной, в которой превратились в прах мечты Стефана Жеромского о стеклянных домах, о великой трудолюбивой нации, страной, в которой он устами Цезария Барыки спрашивал:

«…Что вы сделали с этой тоской, с этой мечтой умирающих? Застенок!.. Почему здесь столько нищеты? Почему на всех выступах стен нищие? Почему здесь дети собирают на улицах мокрую угольную пыль, чтобы как-нибудь согреться в эту ужасную стужу?»{177}

Правда, со времени, к которому относятся эти слова, прошли уже годы. Цезарий Барыка, наверное, погиб во время марша на Бельведер, а старый Гайовец все же построил несколько стеклянных домов. Да, та Польша была одновременно Польшей Гдыни, современной электротехнической, химической и авиационной промышленности. Польшей Сталёвой Воли и Лискова. В ней возникли жилищные кооперативы Жолибожа и Нового Мокотува. Не для помещиков и капиталистов, но все-таки для очень немногих. А для очень многих и еще очень долго родина означала нужду, безработицу, неуверенность и страх, была страной, где по-прежнему «бил по морде управляющий», где «вымирали дети перед каждым новым урожаем, в каждую морозную зиму, в каждую дождливую осень»{178}. И миллионы видели и помнили ее такой, как тот крестьянин Кшисяк, в прошлом участник революции 1905 года, боец Польской войсковой организации:

«Все тем же помещичьим, господским, ксендзовским было все кругом. Не мужицким! Помещичья, господская, ксендзовская была эта родина»{179}.

Итак, Польша была страной, где четвертая часть обрабатываемых земель принадлежала помещикам, где две трети всего сельского населения ютились на менее чем одной пятой обрабатываемых земель. Правда, в течение 20 лет было парцеллировано более 2,5 миллиона гектаров, создано 150 тысяч новых хозяйств. Но в руках крупных помещиков все еще оставалось более 25 процентов обрабатываемой земли, а почти три миллиона хозяйств составляли полуразорившиеся и малоземельные хозяйства с наделами менее 10 моргов, не способные прокормить среднюю крестьянскую семью{180}. Ежегодно количество рабочих рук в деревне увеличивалось на 230 тысяч пар. Тысяч 30 крестьян обычно уходили в город, 50 тысяч оставались, получив землю после смерти родителей или в результате медленной парцелляции и увеличения площади обрабатываемых земель. Однако 150 тысяч человек, способных к труду, ежегодно увеличивали собой ряды «лишних людей». Накануне войны, в 1939 году, людей, способных приступить к работе немедленно и находившихся в деревне сверх действительных потребностей сельского хозяйства, насчитывалось уже 5 миллионов 300 тысяч. Они кормились за счет временных или случайных заработков, милости родителей и братьев, отработок у помещиков. В польской деревне, как и в средние века, множились категории зависимого населения, существующего за счет милости господ: безземельные крестьяне, работавшие на господских полях за право выпаса коровы на опушке помещичьего леса, сельскохозяйственные рабочие, получавшие заработок натурой, лапотники, работавшие за одну только кормежку из хозяйского котла, сезонники, скитавшиеся по всей Польше и соседним странам в поисках, хотя бы самого нищенского, заработка.

В предвоенные годы рядом с сооружениями Гдыни, металлургическим заводом в Сталёвой Воле, новыми предприятиями химической и электротехнической промышленности гасли котлы и останавливались машины старых фабрик, на которых некогда работали тысячи рабочих. В 1938 году из 90 угольных шахт действовало 60, а занятость в угледобывающей промышленности упала со 120 тысяч в 1913 году до 80 тысяч. Из 37 железорудных разработок действовали 26, из 31 завода по производству цинка и олова — 10, из 86 сахарных заводов — 61{181}. Росла занятость в промышленности, но одновременно, несмотря на значительное оживление экономики накануне войны, росла безработица. В 1935 году в крупной и средней промышленности было занято 620 тысяч человек, в 1938 году — почти 810 тысяч. Зарегистрированных безработных в 1935 году было 400 тысяч, а в 1938 году — почти 450 тысяч{182}. Даже в Гдыне — любимом детище и подлинной красе довоенной Польши — на 1 мая 1939 года было зарегистрировано 10 тысяч безработных.

Небольшой контингент выпускников высших учебных заведений со все большим трудом находил работу по специальности, а обладатели университетских дипломов, доставшихся ценой огромного труда, многолетних лишений, нужды, туберкулеза, годами прозябали на бесплатной педагогической практике, временных заместительствах, адвокатской стажировке в жалком ожидании настоящей работы, должности, поля деятельности.

Для многих, для слишком многих эта Польша означала ежедневную нужду, многомесячное выстаивание в очередях на биржах труда, благотворительную похлебку для безработных, печальную, серую жизнь без надежды на изменение положения.

Но Польша означала и великий бунт против такой жизни. Она была страной бурных стачек, демонстраций и политической борьбы, страной, в которой в 1935 году произошло 1165 стачек, в 1936 — 2056, в 1937 — 2078{183}. Несколько раз в году проливалась кровь: и там, где полиция расстреливала рабочие демонстрации, и там, где боевые отряды соперничавших политических организаций разгоняли пикеты рабочих, и там, где «неопознанные» убийцы убивали из-за угла делегатов-стачечников. Польша была страной, где социальная напряженность — стремление к перемене, с одной стороны, и стремление к сохранению старого порядка — с другой, — выливалась в кровавые столкновения, как в Кракове и Львове в 1936 году, в крупные забастовки, во всем мире называвшиеся польскими, сопровождавшиеся захватом предприятий, в создание рабочей милиции, в многонедельную осаду заводов полицией. Наконец, она была страной беспрецедентных в Европе крестьянских выступлений, почти каждое из которых доходило до порога кровавой революции. 18 апреля 1937 года под Рацлавицами 10 тысяч демонстрантов в течение целого дня вели с полицией борьбу за исторический холм, за который некогда сражался Бартош Гловацкий и который должен был послужить трибуной манифестации. В Новосельцах 150 тысяч крестьян добивались создания крестьянского правительства. Сотни и тысячи крестьян активно участвовали в небывалой по масштабам крестьянской забастовке в августе 1937 года. Забастовка охватила всю Центральную Польшу, деревни, в которых проживали 8 миллионов крестьян! В некоторых районах забастовка, казалось, уже перерастала в крестьянскую революцию.

Польша была также страной репрессий, преследований, насилия и бесправия, страной, где каждый год сначала армия, а позднее уже только полиция и знаменитый полицейский резерв «Голендзинов» где-то кого-то «умиротворяли». Осенью 1936 года в районе Замостья «полицейские окружали деревни, куда вели следы крестьянского бунта, и творили расправу. Били посуду, рвали перины, резали одежду, разваливали печи, ломали фруктовые деревья, срывали с домов крыши, с потолков — доски. Уничтожали конскую упряжь, соломорезки, разрушали целые избы, крушили жилье и инвентарь, избивали арестованных»{184}.

Во время крестьянской забастовки полицией было убито 42 крестьянина, арестовано более 4 тысяч.

Это в серьезных столкновениях. Но и помимо этого, в порядке повседневной практики только по обвинению в коммунизме ежегодно арестовывалось 10—15 тысяч человек. 10 тысяч коммунистов постоянно томились в тюрьмах{185}.

Польша была страной позорного бесправия, тюремной крепостью, где полиция беспощадно расправлялась с самыми выдающимися политическими руководителями общества, враждебными в отношении коммунизма, но враждебными и к правящей партии. Она была также страной Березы[13], страной, в которой каждый год многие люди простым административным решением старосты, без суда и следствия подвергались высылке в лагеря изоляции и принудительного труда в Полесских болотах.

Польша была страной казенного оптимизма, пресловутого «все замечательно» правящей санации, оплевывавшей благороднейшие стремления к труду на благо отчизны и цинично спекулировавшей на них. Она была страной ограниченности и мелочности, яростных амбиций, эгоизма «демократической» оппозиции и усиления угрозы со стороны «сильных личностей», «новых людей» — молодых, динамичных, лишенных совести, выраставших как грибы после дождя, очень и очень напоминавших «белокурых бестий», которых, на беду всему миру, выращивали тут же неподалеку, за западной границей. Незадолго до войны Польша оказалась ареной антисемитских выступлений и даже погромов. Она была страной заговоров и провокаций полуфашистского толка.

Она была страной, где каждый, буквально каждый понимал, что надо что-то делать, что дальше так продолжаться не может. И она была единственной, пожалуй, страной, где за год до войны зрели, по меньшей мере, три государственных переворота, направленных на радикальное изменение положения. Переворот готовили правые элементы Обоза зъедноченя народовего (Лагеря народного объединения), переворот готовили весьма динамичные народовцы, а некоторые руководители ППС и СЛ пытались организовать переворот с оттенком «почти революции» левого толка.

Что из того, что здесь же рядом, на расстоянии шага к западу, творились более страшные преступления, еще более кровавые акты бесправия, что создавались концентрационные лагеря гораздо большего размера, что террор из политического преступления превращался в систему и в новое явление — массовое человекоубийство? Что из этого? В Польше, в нашем отечестве, так быть не должно, не имело права так быть.

В годы оккупации в размышлениях о тогдашней ситуации, о Германии дело представлялось простым и очевидным: та Польша, какой бы она ни являлась, была нашей. Когда же начинались размышления о Польше, всплывал и не мог не всплыть вопрос: какой эта Польша должна быть? Всплывало все то, что в людях, в их опыте, переживаниях и взглядах было сформировано той Польшей. Все — и хорошее, и плохое.

Немецкая оккупация — смертельная угроза самому существованию нации не только коренным образом изменила положение и потребности общества, но и внесла серьезные коррективы в социально-экономические формы жизни поляков. Во многих местах польского капиталиста заменил немецкий, польского помещика — немецкий помещик или назначенный немцами управляющий. Эти коррективы не изменили существа социальных отношений, не ликвидировали классовых противоречий, а лишь приглушили их. И прежде всего они не ликвидировали отражения этих противоречий в сознании людей. Подобно тому, как Мечислава Цвиклиньская, которая, не желая выступать на сцене, контролируемой немецким ведомством пропаганды, подавала кофе в варшавском артистическом кафе, не превратилась за один день в простую официантку, а осталась великой актрисой; польский помещик, даже будучи отстранен немцами, не превращался в крестьянина, а оставался помещиком, хотя и лишенным собственности. Точно так же экспроприированный и выселенный из Познани капиталист оставался капиталистом, хотя временно не занимался непосредственно своей деятельностью. И деревенская беднота, втянутая в колеса германской экономической машины и даже вывезенная на работу в Германию, также оставалась тем, чем была, полностью сохраняя в сознании опыт своего прошлого и потребности на будущее.

Движущие силы революции, которые сотрясали межвоенную Польшу, не перестали существовать. Отодвинутая на второй план проблема социально-политических форм жизни в будущей Польше должна была вновь стать актуальной, подобно тому, как была актуальной всеобщая мечта зажить наконец-то по-человечески после ухода немцев.

15 сентября 1944 года 9-й пехотный полк, двигаясь к Варшаве, к чернякувскому плацдарму, миновал Анин. Измученные четырьмя сутками ночных маршей, потрясенные заревом пожаров над Варшавой, испытывая внутреннюю дрожь и растущее напряжение в связи с предстоящим боем, солдаты, сгрудившись, сидели на повозках со снаряжением и боеприпасами. Говорили полушепотом и как бы нехотя о восстании, о Висле — широка ли, о плотах, о том, кто умеет плавать, а кто — нет, и о том, что портянки не надо наматывать туго, так как в воде будет трудно сбросить сапоги.

Внезапно, немного не к месту, знакомый еще со времени пребывания в Сельцах взводный пулеметчик из-под Ярослава сказал: «А корову мы, знаете, продали, и все равно оказалось мало. Такие долги были у отца. Пришел судебный исполнитель, позабирал перины и подушки. Мы с отцом просили, чтобы он подождал хотя бы неделю, пока мать лежала больная. Зря просили, мать все равно умерла…»

Лишь после долгого молчания, уже в Грохуве, он добавил: «Нет! Как же можно — из-под головы вытаскивать?»

Война войной, но в Польше под корой военной горечи зрела революция тех, кто с жадностью взирал из окна халупы через очень близкую межу узенькой полоски собственной земли на обширное и часто заброшенное барское поле. Революция тех, кто стремился работать и жить на своим трудом заработанные деньги и кто месяцами выстаивал у наглухо закрытых заводских ворот. Революция тех, кто стремился получить возможность творчества, чьи руки, ум годами питались мечтой о резкой перемене в жизни, о современных городах и отличных дорогах, о простых, прогрессивных законах для людей, о всеобщей доступности лечения, образования, книг, справедливости и счастья. Революция всех их, голодных и истосковавшихся, жаждавших хлеба и человеческого достоинства, права на труд и права на счастье.

Созревание. Больше того, эта революция совершалась. Тайная, скрытая и зачастую искаженная, не получавшая естественного выхода, она глухим эхом отзывалась в программах и борьбе политических группировок, в ожесточенной борьбе всех против всех, во взаимной вражде и неприязни; она совершалась, вырождаясь в интриги, порой давая о себе знать выстрелами.

Вопреки видимости, именно революция (а точнее — объективная необходимость революции, неудержимая потребность перемен) обусловила обострение разногласий между политическими группировками и направлениями, которые, вообще говоря, не выходили за рамки старого мира. Все они стремились найти способ решения назревших проблем и удовлетворения потребностей своего класса при сохранении общественного здания прежнего классового общества. А еще — найти удобный, с точки зрения их интересов, выход для революционных сил или подходящий метод торможения революции, увести ее в сторону или воспрепятствовать ей, ускорить или задержать, предотвратить или обмануть ее. Или еще — создать совершенно новые проблемы, которые приведут к тому, что эти назревающие потребности окажутся в новой обстановке несущественными.

Кроме всего, перемены, вызванные войной и оккупацией, не изменили взглядов людей, партий и политических течений, а в большинстве случаев лишь заморозили, законсервировали их. И там, где действительные причины явлений, позиций людей или политических взглядов уже перестали существовать, сама эта позиция или взгляды продолжали жить в том или ином человеке.

В Польше военных лет вопреки видимости единства в отношении оккупации не исчезли предвоенные противоречия и борьба. Изменились лишь формы. Еще до появления коммунистов как реальной, заметной силы на арене политической жизни в ожесточенной внутренней борьбе противостоящих друг другу общественных течений и политических сил пало немало жертв.

На другой день после 17 сентября 1939 года торжествовавший победу блок антисанационной оппозиции (не всегда демократической, ибо трудно, например, отнести к прогрессивным силам старое, витосовское правое крыло людовцев или его в высшей степени консервативных партнеров из «Хьены-Пяста»[14] или «Фронта Морж»[15]) начал расправляться с силами санации, скомпрометированными поражением. Росло число политических трупов. Росло число и просто трупов, залитых кровью. Представители санации не оставались в долгу, а все другие партии сразу же после поражения начали восстанавливать свои организации, а также создавать собственные вооруженные формирования для защиты своих интересов. Потребности борьбы с захватчиками, государственный инстинкт диктовали единство, однако с какими трудностями сталкивалось оно в течение всех пяти лет оккупации! Стронництво Народове то входило в правительственную коалицию, то выходило из нее, его вооруженные силы (НОВ, НСЗ, НЗВ) — пять расколов, четыре объединения и много, много трупов — были порождением борьбы за то, чтобы в момент освобождения Польши Советской Армией иметь в своем распоряжении вооруженную силу и тем самым оказывать давление на будущую власть в Польше. Вооруженные отряды, формировавшиеся под эгидой ППС — WRN (свобода, равенство, независимость)[16], зачастую опирались на пролетарские кадры, сохранявшие верность официальному подполью, и вместе с тем весьма подозрительно относились к традиционно ненавистным эндекам (реакционная буржуазная национально-демократическая партия), оэнэровцам, а также к людовцам (крестьянская партия), особенно к выходцам из прежнего «Пяста» (созданная в 1913 г. обособленная кулацкая организация), еще пропитанным духом ланцкоронского пакта. Еще не стерлась память о том, что против этих витосовцев (Витос — лидер кулацкой партии, глава реакционного польского правительства в 1919 г.) рабочие Кракова и Варшавы боролись в 1923—1926 годах. Они шли на баррикады с оружием в руках и лозунгом социализма на устах… Сегодня можно говорить: «Не было принципиальной разницы в программах…» Но были люди, ожесточенно выступавшие друг против друга, были традиции боев, была свежа память о крови, пролитой в братоубийственной борьбе. Наконец, существовала самая мощная из этих сил крестьянская партия Стронництво Людове — СЛ—РОХ и ее Батальоны хлопские (БХ), для того и созданные партийными властями и сохраняемые в собственном распоряжении, дважды входившие в официальное подполье и дважды выходившие из него с целью обеспечения после войны особых интересов крестьянства и политических интересов руководителей партии. Батальоны хлопские в конечном счете жили собственной жизнью, приобрели собственное политическое содержание, совершенно неожиданное и чуждое намерениям основателей и авторов концепции. В них вступала и все более явно брала верх молодежь, которая в отличие от старших уже не помнила о союзах с правыми социальными силами и о совместных с ними боях против пилсудчины. Эта молодежь, близкая по взглядам крестьянской молодежной организации «Вици», оказывавшая сильное революционизирующее воздействие, жила памятью о Рацлавицах, Новосельцах и кровавой Мунине, о славе крестьянских забастовок, о боях как против санационной полиции, так и против боевых отрядов эндеков. Она жила острой ненавистью, еще более усилившейся под влиянием опыта классовых противоречий в годы оккупации, к близким помещикам, к панам и эндекам, олицетворявшим в охранявших помещиков боевых дружинах Народове силы збройне (НСЗ), антипатией идеологического характера к приходским священникам, а также (о чем мы сегодня склонны забывать) неприязнью к официальной армии, к санационному офицерству, к Звензку вальки збройней (ЗВЗ)[17] и к вышедшим из него кадрам АК. Трудно поверить, что в 150-тысячных Батальонах хлопских вряд ли нашлось хотя бы 15 довоенных офицеров, а если таковые и были где-либо, они находились на весьма скромных постах, в тени, на втором плане, как правило, только в качестве советников. Местными отрядами народной стражи безопасности, оперативными батальонами командовали крестьяне, унтер-офицеры запаса старой армии. Знаменитые командиры БХ Оська (Ян Соньта), Борына (Владислав Голомбек), Рысь (Станислав Басай), командиры самых крупных, в несколько сот человек, группировок БХ, никогда не были офицерами. И батальоном Рыся, насчитывавшим тогда тысячу человек, даже в отсутствие его основателя Басая командовал молоденький взводный Щерба (Антони Вархал), а не подпоручник Игор (Юзеф Воланьский), хотя последний уже давно входил в состав группировки, но был довоенным офицером. Даже в Армии Людовой, противостоявшей всему старому миру, к довоенным офицерам относились иначе, и там их было намного больше.

В этих по-крестьянски подозрительных, а иногда и анархиствующих формах зрело новое содержание, далекое от старого соперничества «Хьены-Пяста» с пилсудчиной, духом которого были проникнуты верхи людовцев.

«Во всей Центральной Польше крупнейшей неоспоримой силой, хотя на местах неоднородной и недисциплинированной, является Стронництво Людове (СЛ), — доносил Бур-Коморовский в Лондон 23 мая 1944 года. — Руководство Стронництва вынуждено считаться с радикализацией масс, которая в некоторых округах приобретает тревожный характер не только в социальном смысле, но и ввиду слишком благожелательного отношения к советскому подполью (Подлясе и западная часть Люблинского воеводства). Сепаратизм БХ и революционные тенденции низов порождают на местах многочисленные конфликты с АК… Их неприязненное отношение к АК сохраняется и ставит под вопрос возможность распоряжаться ими…»{186}

Сомнительной была возможность распоряжаться многими другими отрядами объединенной АК, самыми боевыми, реальными, действовавшими в лесах вооруженными подразделениями, которые отличались своей активностью еще до того, как командование АК примирилось с возникновением партизанского леса и решило подчинить его своему руководству, используя местные кадры и сброшенных с самолетов «тихотемных». Вот, например, в Ченстоховском округе действовал отряд Бжещота (Зигмунта Лэнговика), теоретически относившийся к АК. Сам Бжещот был всего лишь капралом. Несколько дальше, в районе Пётркува, совершал рейды отряд Роботника (Бронислава Скочиньского), тоже всего лишь довоенного капрала, выросшего в командира из низов, из народных масс. Здесь же действовал отряд АК Совы (Станислава Снитки), ведущий свое происхождение из БХ Влощовского уезда. Эти отряды выросли в борьбе с немцами и развивались по каким-то своим внутренним законам. К командиру в них обращались «гражданин командант», там больше думали о будущем облике Польши в духе прогрессивных концепций, некогда развивавшихся ТУРом[18] и «Вици»[19], чем о тогдашних инструкциях Главного командования АК и резолюциях «большой четверки», составляющих опору правительства в Лондоне. Странно, однако, почему в эти отряды редко попадало сбрасываемое с самолетов оружие, которое распределялось окружным командованием АК. Странно, однако, почему в эти отряды назначались новые командиры извне, из людей, которых партизаны не знали и которые сами до этого ничем не отличились. Три месяца скрывался Сова со своим отрядом от «тихотемного», которому должен был сдать командование. Бжещот лояльно подчинялся решению (он помнил, как однажды его уже пытались отравить). Он лишь с горечью замечал: «Господа всегда приходят на готовое»{187}. Даже Барабаш (Мариан Солтысяк), в то время безусловно глубоко аполитичный и лояльный в отношении командования АК, может быть, излишне активный и слишком часто высказывающий свое мнение (что «военному не положено»), после полутора лет командования созданным им самим отрядом получил для своих «выбранецких» поручника Катажину, только что пришедшего в порядке «объединения» из рядов НСЗ. Неважно, что в отряд Барабаша вошли люди, чудом уцелевшие от пуль, посланных как раз отрядом Катажины. Барабаш не будет командовать батальоном дорогих ему и воспитанных им «выбранецких». Командовать будет Катажина…{188}

Во имя необходимого в борьбе против захватчиков единства, во имя солдатской дисциплины и гражданской лояльности АК объединяет самые противоречивые течения, подчиняет их руководству господствующей политической силы.

Прав шеф Бюро информации и пропаганды ГК АК Рейент (полковник Ян Жепецкий), проницательный политик, писавший в марте 1944 года: «АК является сборищем командиров и отрядов, относящихся друг к другу порой просто враждебно и связанных лишь весьма ослабленными узами формальной дисциплины…»{189} И добавим от себя, узами убеждения в том, что самое главное в тот момент — порядок, согласие, единство в борьбе с немцами. А позднее…

Уже после поражения гитлеровцев под Сталинградом и особенно после их катастрофы под Курском, когда оказалось, что немцы не способны к наступлению, что стрелка весов войны склонилась в нашу сторону, начали задумываться над вопросом: что будет дальше? Сотни километров еще отделяли нас от освобождения, миллионам людей еще предстояло погибнуть. Однако объединительная тенденция, порожденная немецкой угрозой, ослабевала. Все более явно обнаруживался ограниченный, условный характер морального единения вокруг легального «лондонского» правительства, начинали ощущаться и бремя довоенных лет, и наслоения войны, совместно определявшие реальную политическую ситуацию в Польше.

«Не вызывает сомнения, — докладывал Рейент, — что происходят далеко идущая радикализация слоев, в прошлом угнетенных, общий сдвиг влево умонастроений. Требование упразднения всякой концентрации богатств в руках частных лиц или групп и всякого привилегированного материального, культурного и политического положения отдельных личностей или социальных групп стало почти всеобщим. Любые попытки повернуть этот процесс вспять или хотя бы затормозить его безнадежны и потому вредны. Эти чаяния масс, которые нельзя задушить, получат свое полное выражение лишь после завоевания свободы… Стихийные устремления даже патриотического, но бунтарского характера в поисках какого-либо выхода могут подпасть под влияние энергичного и эффективного руководства ППР. На долю же неумелых руководителей выпадут презрение или даже ненависть и… фонарные столбы»{190}.

Когда в 1939 году пала санация, именно под влиянием потребности единства в борьбе против вторжения немецких захватчиков антисанационная оппозиция получила «власть над душами», условное доверие и национальное единство. Поражения немецких войск на далеких рубежах уже предвещали приближение того момента, когда действие объединяющего фактора прекратится и в условном доверии будет отказано. Следовало найти новый объединяющий фактор, новую внешнюю угрозу, в борьбе против которой было бы необходимо сплачиваться, во имя чего можно было бы принуждать к единству, к послушанию… Я думаю, что в «польском» Лондоне и «лондонской» Варшаве достаточно рано осознали это. Даже если бы не существовало подлинного революционного движения, то в этой ситуации какой-нибудь жупел «подрывной» деятельности следовало бы придумать. Даже если бы освобождение шло не с востока, этот «восток» — приближающуюся, растущую внешнюю опасность — следовало бы придумать. Вот почему в бюджете пропагандистской службы БИП (Бюро политической информации) Варшавского округа АК (ибо имеются только эти данные) расходы на антикоммунистическую пропагандистскую деятельность начинают резко расти. Уже в феврале 1944 года они превзошли, а начиная с апреля постоянно превышают на 10 процентов расходы на антинемецкую пропаганду{191}.

Но то, что было выражением реальных, материальных потребностей, что проистекало из действительного уклада жизни, действительной угрозы — единство в отношении немецких захватчиков, — не может быть заменено чисто идеологической политической концепцией, не имеющей полного и всеохватывающего, подобного тому единству, обоснования в реальной жизни общества. Различия в генезисе и обстановке, специфика путей и жизненных переживаний усиливают и в конце концов обнаруживают реально существующие тенденции к дезинтеграции, развивающиеся независимо от попыток цементировать единство во имя борьбы против «идеологического врага», против коммунизма.

Спустя год, «на другой день после войны», когда произойдет конфронтация различных польских течений даже в рамках одного — в широком смысле слова политического лагеря, станет очевидным, как далеко вперед ушла жизнь, сколь неизбежны, объективны, не выдуманы, но выстраданы людьми противоречия, разделяющие, несмотря ни на что, этот в общем единый лагерь.

Фердинанд Гоетель, несомненно, проницательный наблюдатель, лично не замешанный в споры внутри лагеря нарождающейся антинародной эмиграции и относящийся к ним как к фактору, ослабляющему антикоммунистический фронт, неприязненно писал:

«На территории Италии встретились две наши легенды периода войны — легенда 2-го корпуса[20] и легенда Армии Крайовой. Противоречия велики, и встреча происходит в бурной атмосфере. Солдат АК, вдохновляемый неугасшим повстанческим духом, заговорщик, не признающий никаких уз, сталкивается с солдатом регулярной армии. Связанный со страной недавними и еще живыми воспоминаниями, он имеет о ней иное понятие, чем те, кто покинул страну в самом начале войны.

Каковы же были простейшие причины спора? Первая из них — как раз отношение к подполью и Варшавскому восстанию. Многие солдаты 2-го корпуса рассматривают подпольную борьбу в стране как акт отчаяния и беспредельного безрассудства. Больше того, вспыльчивый андерсовец не поколеблется назвать аковцев «поджигателями Варшавы». Огромное большинство с недоверием слушает рассказы о какой-то таинственной новой Польше, возникшей в годы оккупации. Ведь та же нота звучит из коммунистической Варшавы! На фуражках солдат корпуса — орел с короной. На знаменах — матка боска, королева польской земли. В сердцах запечатлелся образ городов и деревень, покинутых несколько лет назад. Если пресловутая «страна» аковцев — нечто не похожее на него и внутренне переродившееся, то ради чего же годами тратил силы и сражался 2-й корпус?

Этот вопрос вызывает немало споров и ссор. Нетерпимость и ожесточенность позиций содержат в себе что-то от столкновения двух миров. Личная горечь обостряет рознь. Зависть аковских оборванцев и высокомерие «сливок» корпуса порой низводят ее до уровня заурядных склок. Наступил момент, когда аковцы пытаются организовать внутри 2-го корпуса… новое подполье. Его задача — не простая диверсия, а разработка и навязывание программы относительно облика Польши завтрашнего дня. Политическая декларация Рады Народовой, принятая в Варшаве в 1943 году, уже кажется недостаточной{192}. Она должна быть еще более демократической и еще более радикальной…»{193}

Но и в 1944 году в ГК АК были люди, которые умели заглянуть в будущее и реально посмотреть на вещи. Они заметили динамизм и самопроизвольный, в некотором роде объективный характер тенденций к «дезинтеграции» общества, видели, что раскол нарастает. В «лондонской» Варшаве было известно также и то, что ППР вопреки их собственным официальным заявлениям — отнюдь не миф, придуманный ими или русскими, а польская действительность, что эта партия является реальным фактом, весьма существенным фактором польской политики и сложившейся ситуации. Они предвидели, что все это изменит характер нарастающего кризиса единства, поскольку полуосознанные потребности социального освобождения приобретут организационный центр, силу действия планомерного и вновь объединенного, но уже на иных основах.

4 мая 1944 года Бур подписывает приказ номер 816/6, в котором получило отражение предвидение ГК АК о том, что в период изгнания немцев «лондонские» деятели могут столкнуться с попыткой левых сил политически овладеть страной, попыткой создать под общедемократическими лозунгами народное правительство.

«Эта форма диверсии, — констатирует Бур, — будет особенно опасна… вследствие использования существующих естественных социальных антагонизмов… Центробежные стремления и попытки создания левых центров власти («правительств») будут решительно пресекаться, даже при помощи силы»{194}.

А как же иначе? Фердинанд Гоетель писал о близком ему политическом течении:

«Глупость политиков подполья не уступала бескритичности масс. Количество будущих премьеров, министров и воевод в будущей Польше, достаточно большое и до войны, увеличилось в три раза. Политические декларации и программы всех партий становились все более радикальными, все больше обещали народу и все больше походили друг на друга…»{195}

В лесной деревне Ливки в Келецком воеводстве, где формировался 4-й полк АК имени Келецкой земли, Барабаш записывает:

«Формировали и делили части. Казалось, что за всем этим забываются самые существенные вопросы, с которыми мы сталкивались ежедневно. Казалось, что для некоторых организаторов вновь созданных частей речь идет о том, чтобы возвысить определенные личности, которые росли как грибы после дождя… Связная из Кельце рассказывает, что в двух знакомых домах девчата шьют флажки для автомобилей, на которых представители наших властей въедут в город, чтобы занять резиденцию воеводы. Один из округа, другой из делегатуры правительства. Сложность только в том, что они, похоже, до сих пор не договорились, кто из них будет воеводой, а кто — вице-воеводой…»{196}

Подразделения созданного годом ранее Паньствового корпуса безпеченьства (Корпуса Государственной безопасности) проводили практические учения на такие темы:

«Обстановка: 6 мая во второй половине дня господин президент в сопровождении офицеров союзнических армий прибудет в совет министров из Бельведерского дворца. Ожидаются выступления ППР типа демонстрации.

Силы: В ваше распоряжение выделяются 30 конных и 300 пеших полицейских.

Учебное задание: Представить планы и письменный приказ».

Другая тема:

«Обстановка: Ратуша и магистрат захвачены ППР.

Учебное задание: Сломить сопротивление, интернировать персонал»{197}.

Несколько лет назад в группе бывших солдат одного из отборных отрядов Армии Крайовой, прославившегося необыкновенным мужеством в борьбе и необыкновенными потерями, в группе, состоявшей из двух доцентов, доктора, инженера и журналиста, был поднят вопрос: а что было бы, если бы война закончилась 20 июля 1944 года, если бы победил «Лондон». Кто-то из присутствующих грустно усмехнулся: «Ну что ж, не погибло бы столько коллег. И мы избежали бы многих, правду говоря, незаслуженных унижений и страданий. А сегодня мы, наверное, были бы… полицейскими чинами. В течение первых лет было бы столько работы, что нам не удалось бы даже подумать о себе, о будущем, об учебе».

События пошли иначе, не избавив Польшу от жертв и крови, а людей — от страданий и драм, однако, несмотря ни на что и вопреки всему, сохранив для страны и для людей широкую перспективу, право на будущее.

Подпоручник Павел Сольский, инструктор политического отдела 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте, записывал в своем дневнике по горячим следам событий:

«25 июля. Утром въезжаем в Люблин, это сплошной триумфальный марш. Наш путь буквально устлан цветами. Люди кричат, аплодируют, машут руками, выносят нам молоко, вишни, папиросы, конфеты… Какая-то женщина доходит просто до экстаза: ломает целые ветки с вишнями и бросает на танки…

26 июля. После обеда опять был в городе. Господствует полная анархия. Сторонники Соснковского организовали корпус безопасности и маршируют с винтовками. На улицах их много, гораздо больше, чем бойцов Армии Людовой. Делегат «лондонского» правительства взял власть и отдал свои распоряжения населению. Военный комендант — советский, но население дезориентировано».

27 июля записи начинаются рассказом о похоронах жертв фашистского террора в Люблинском замке (фашистской тюрьме в городе):

«Похоронную церемонию проводит ксендз, потом он произносит проповедь, в которой призывает к сплочению вокруг эмигрантского правительства. Он говорит: «Польша будет большой, больше, чем была». От моря до моря, что ли? Неужели эти пять лет ничему не научили? Выступает делегат правительства Речи Посполитой, призывает к верности «лондонскому» правительству. Потом — генерал Берлинг. Потом — представители Крайовой Рады Народовой и Армии Людовой. Одним словом, у могилы состоялся митинг. Когда мы давали прощальный залп из автоматов, вся толпа начала стрелять. При желании можно было убить кого угодно, и даже не было бы известно, откуда раздались выстрелы.

28 июля. Положение в городе тяжелое. Реакционные элементы бесчинствуют. Следует признать, что в организационном отношении они подготовлены лучше, чем КРН. Пока тон задают они… Бывает, что срывают воззвания КРН, делают подписи вроде «долой большевистских агентов». Одним словом, доброе старое время… Наши власти пока проявляют мало активности.

На обратном пути встречаю роту наших танков, которая размещается рядом со зданием Крайовой Рады Народовой. Демонстрация силы. Впервые аргумент силы на нашей стороне.

30 июля. Якубовце. Середняцкая деревня. Перед домом старосты висит распоряжение делегата правительства. На собрании присутствует элита. Пан профессор, пан директор школы, пан староста и другие. И это собрание проходит без большого энтузиазма. Между нами выкопан ров, которого, вообще говоря, не должно быть.

Один из участников отводит меня в сторону. «Не верьте им, это эндеки. Скажите лучше, что делать с отрядом Батальонов хлопских, который не объединился с Армией Крайовой». Я советую им организовать власть.

31 июля. Лыса-Гура под Пулавами. Бедняцкая деревня. Настроение превосходное. Здесь было царство БХ и ППР. Крестьяне только и ждут, чтобы взять землю, леса и так далее. Они очень довольны переменами. Они ожидали нас вдвойне: в национальном и в социальном смыслах».

Далее дневник солдата и политического деятеля содержит вперемешку заметки о деревенских собраниях и о боях на недалеком фронте, фамилии членов крестьянских и батрацких комитетов, выбранных при участии солдат бригады, а также фамилии польских танкистов, убитых и раненных над Вислой.

В 1-м танковом полку под Студзянками не знали, что в гражданской войне уже пролилась кровь. 27 июля Польский комитет национального освобождения (ПКНО) создал первый уездный инспекторат просвещения в Хелме. 30 июля инспектором был назначен беспартийный учитель Ян Низиньский. 31 июля Низиньский был убит{198}. По восточной Люблинщине прокатились тревожные вести о концентрации отрядов АК в Боньче, в имении графа Потоцкого, и о планах захвата Хелма и свержения ПКНО{199}.

И еще одна заметка подпоручника Сольского:

«6 августа. Известия из Люблина неплохие. Порядок устанавливается, хотя общественность города проявляет сдержанность. Для поддержания порядка из деревень подходят Батальоны хлопские»{200}.

Польская революция не упала с неба. Не гномы совершили ее. Искра ее тлела в течение всей войны. Она вспыхнула пламенем в 1943 году, она порождала напряженную атмосферу на митинге, посвященном памяти погибших в Люблинском замке, она свершилась в решающие месяцы осени 1944 года.

Колорит революции. Октябрьская революция всегда видится нам в отблесках зарева над Петропавловской крепостью, в яркой вспышке исторического выстрела «Авроры», в топоте рабочих, крестьян и солдат, бегущих по мраморным лестницам Зимнего, в жалобном треске под натиском толпы ворот бывшего царского дворца, ставшего резиденцией Временного правительства Российской буржуазной республики. Русский Октябрь — это всегда памятный, по Маяковскому, бас матроса: «Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время». Это многотысячные митинги и пламенные ораторы, толпы вооруженных штатских и солдат, охваченных энтузиазмом, лес красных знамен и транспарантов «Вся власть Советам!», «Долой контрреволюцию!», «Долой мировую буржуазию!», это пение «Интернационала»: «Весь мир насилья мы разрушим…»

Таким видится нашему взору тот исторический советский Октябрь — 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года.

Польская революция не имеет своих Зимнего, «Авроры», большевистской железной гвардии в матросских бушлатах, многотысячных митингов, демонстраций, взрывов энтузиазма. Польская революция, по правде говоря, не имеет даже своей даты. Создание КРН? Но ведь это лишь самое начало. Страна все еще находится под властью захватчиков, а нация — под духовной властью действующего в эмиграции буржуазного правительства и его органов в стране. Еще предстоит бороться и за материальную власть, и за власть над душами. Тогда, значит, создание ПКНО? Но Хелм и Люблин — это не Петроград, не Москва, а здание на улице Спокойной — не ленинский Смольный. Народная власть на четвертой части территории Польши — это еще как бы периферийное явление, и не только в отношении оккупантов. Ведь в Варшаве действует буржуазный подпольный совет министров во главе с вице-премьером «лондонского» правительства, по всей стране действует сильная, хотя и подпольная, организация, подчиненная этому правительству, которое пользуется международным признанием и если не полной поддержкой, то благожелательной лояльностью значительной части общества. Так когда же, собственно говоря, в Польше пали твердыни старого порядка, где искать наш выстрел «Авроры», возвестивший начало новой эры? Может быть, в салюте Победы 9 мая? Или в день ликвидации эмигрантского правительства и создания правительства национального единства с участием, между прочим, деятелей оттуда — группы Миколайчика? Или же, может быть, лишь в январских выборах 1947 года и в конституировании правительства без буржуазии и помещиков, в дни амнистии, окончательного распада реакционного подполья — более чем своеобразной польской «белой армии»? Эта дата действительно очень важна. Она завершает процесс упрочения народной власти в Польше, следовательно, она определяет конец бурного периода польской революции. А начало?

Мы имеем социальный процесс определенно революционного содержания. Мы имеем его результат: отстранение от политической власти и социальная ликвидация господствующих классов — помещиков и буржуазии, установление власти народа, осуществляемой рабочим классом в союзе с трудящимся крестьянством. В этой революции невозможно выделить критическую, переломную дату и лишь с трудом прослеживается ее бурное, извилистое, запутанное движение. Наверняка же можно утверждать только одно, а именно: сколь сильно ход революционных событий в Польше отличается от той классической русской революции! Сколь ясен и четок по сравнению с нашей действительностью тот величественный образ петроградского Октября, который запечатлен в нашей памяти, то есть взятие власти, и лишь потом — контрреволюционные мятежи, кадеты и казаки, белые генералы и офицерские полки, иностранная интервенция и кулацкие восстания — открытая, жестокая борьба класса против класса. Революция как бы классическая, образцовая.

А у нас? Возрождение государственности из пепла. Лозунги «Все на фронт национально-освободительной войны», «Все на работу по восстановлению независимой родины». Воссоздание аппарата польского государства — воеводы, старосты, — наконец, аграрная реформа, предусмотренная законом, временное государственное управление заводами… революция, осуществляемая государством, направляемая и постепенная, революция мягкая, без физического истребления имущих классов, без митингов и мятежей, ярости и взрывов стихийного гнева… Бескровная революция? Революция ли это вообще, такая нетипичная, так не соответствующая историческому образцу, классическому рецепту?

Нет революций по образцу, нет типичного хода социальных процессов. Нет классического рецепта.

После Великого Октября 1917 года ни одна революция не пошла тем же самым путем. Нетипичными были не только польская, но и чехословацкая и румынская, югославская и китайская, вьетнамская и кубинская революции. Впрочем, строго говоря, и Великий Октябрь также был нетипичным. Совсем не такой, как мы могли себе представить, другой, значительно более сложный и красочный, он был более богат политическим содержанием и полон внутренних противоречий, чем можно судить по десятку-другому романов, фильмов и пьес недавних лет, формировавших стереотип, который в течение долгих лет мы считали образцом классической революции. Сегодня, на основании нашего послевоенного опыта, можно сказать, что средний рядовой участник революции в Польше непоколебимо верил в образец Октябрьской революции, но зачастую не знал, а часто и не понимал его. Упрощенное восприятие исторического опыта не раз вело к упрощениям в нашей собственной революционной работе.

Сейчас речь идет о наших собственных делах, о польской революции — самом важном событии в жизни моего поколения, о польском 1944-м, к которому всегда закономерно будет обращаться наша мысль. В частности, речь идет о живучести схематизма в революционном мышлении, схематизма, который, скажем откровенно, в течение многих лет побуждал нас упорно искать теоретическое обоснование (а строго говоря, соответствующие полочки) для хорошо известных нам, но нетипичных явлений политического переворота в Польше. Этот схематизм неоднократно побуждал нас постфактум подгонять облик явлений к обязательному образцу, как бы затушевывать с помощью фразеологии эту нашу специфику, как будто бы мы стыдились того, что наша революция какая-то своеобразная, не такая, поскольку она не похожа на образцовую. Речь идет именно о том, чтобы надлежащим образом оценить это своеобразие и не забывать, что оно порождалось самыми реальными особенностями общественной жизни нашего народа. Понимание своеобразия бытия и традиций свидетельствует о зрелости партии, которая именно в данном, а не в другом месте и в данный, а не в другой момент организует свою революционную работу.

События и намерения той эпохи, факты и пути, по которым пошло развитие в Польше, следует оценивать не с точки зрения их соответствия классическим образцам, а единственно с точки зрения их соответствия действительному положению в стране, потребностям и стремлениям народных масс, возможностям, которые открывали перед революционным движением именно эти специфические — неповторяющиеся и неповторимые — формы общественного бытия.