Помоги проекту - поделись книгой:
Значит ли это, что не надо было сражаться за Лондон, над каналом Ла-Манш, над Гамбургом и Бременом? Разумеется, надо было. Однако даже Франция могла держать на Востоке (где у нее не было никаких реальных интересов, кроме стремления продемонстрировать лояльность в отношении СССР) авиационный полк. Над польским небом не оказалось самолетов польской авиации, просуществовавшей двадцать лет. Три, хорошо, если четыре, «старых» летчика, десяток-другой советских инструкторов, остальные — молодые, очень молодые курсанты. Так начинала складываться новая авиация новой Польши.
И наконец, разве не надо было сражаться под Монте-Кассино, под Анконой, над Метауро? Хотя и с тяжелым сердцем, однако следует ответить: надо было. Надо, хотя вся эта кампания не имела смысла — война и победа вполне могли бы быть достигнуты без десанта в Италии. Надо, поскольку смерть каждого фашиста приближала конец войны. Если уж 2-й корпус оказался на Ближнем Востоке, надо было использовать и эту возможность. Последнюю — в тех условиях, когда возможность гораздо больших масштабов, возможность «большого успеха» была, к сожалению, безвозвратно утрачена.
Если бы было иначе… Если бы классовая сущность сил, направлявших польскую политику, их забота о формах национального существования, а не о его содержании не искажали, не ограничивали эту политику, если бы была найдена «формула единства» — объединения национальных усилий и сочетания этих усилий с главным направлением войны и политических преобразований на Востоке, мы могли бы иметь в августе 1944 года на подступах к Варшаве не три дивизии 1-й армии, даже не три дивизии 1-й армии плюс две дивизии 2-го корпуса, сражавшиеся в Италии. Мы могли бы иметь значительно больше: полнокровную армию в составе трех или даже четырех корпусов, закаленную в боях, опытную, имеющую собственных специалистов. Мы действительно могли бы сосредоточить в ключевом для нас пункте, под Варшавой, и использовать для разрешения этой проблемы, небольшой в масштабе мировой войны, но для нас самой важной, все то, что мы имели.
Экзотические цветы во всех прославленных местах, где сражались поляки, та впечатляющая красочность и многосторонность нашего вклада — это только замена, замена всех упущенных случаев, замена всех утраченных шансов, замена всех потерянных возможностей.
Наше блестящее всеприсутствие на войне — это прежде всего наша вовлеченность в сложную проблематику коалиционной войны, правда, неизбежная и необходимая, но как часто мы включались в игру международных сил, далеких от вопросов, которые для нас, поляков, были самыми важными. Вовлеченность парадоксальная, ибо в результате поляки в английских мундирах защищали Лондон, тогда как за Варшаву неоднократно приходилось сражаться русским в польских мундирах. Вовлеченность необыкновенно опасная, ибо, если бы не инициатива левых сил, поляки в итоге войны остались бы «победителями на Западе», вспомогательной силой, как новозеландцы и канадцы, однако без места в британском содружестве, куда можно было вернуться после войны… А на Востоке — нас бы не было ни на полях сражений, ни среди победителей, и судьба страны решалась бы без нашего участия.
Польские левые силы сумели, пока еще не было поздно, определить правильное направление, единственно правильный путь среди разбегавшихся в пространстве и во времени все более узких польских тропок. Они сумели, пока еще не было поздно, свернуть с этих ведущих в никуда тропок польский вопрос и в международном аспекте и внутри страны. Но, устанавливая правильные указатели и определяя правильное направление, они уже не могли, к сожалению, восстановить утраченные возможности, вернуть бесповоротно потерянное время. Не сумели.
Они не сумели охватить своим руководством и направить на новые рельсы достаточно большую часть вооруженных усилий нации. Они не были в состоянии отнять у буржуазии человеческое достояние, целые годы труда нации — ее солдат, ее специалистов. Им не удалось распутать неблагоприятное сплетение и направить всю совокупность усилий поляков на единственно правильный и естественный путь общих стремлений и интересов, путь союза и непосредственного сотрудничества с Советской Россией.
ППР указывала на общемировой характер происходящей борьбы, призывала к объединению польских усилий с усилиями мировых антигитлеровских сил. Но ППР говорила о месте польской войны в мировой войне, а не о борьбе поляков во всем мире. Она говорила об усилении вклада польского народа в звеньях, имевших наибольшее значение для народа и для победы в войне в целом. Ибо политическая топография этой войны была такова, что «направления главного удара», с точки зрения Польши и всего мира, совпадали.
Поляки включали свои усилия в коалиционные усилия всех и везде, где могли. Так мы оцениваем это сегодня и справедливо этим гордимся. Не будем, однако, забывать, что включение польских усилий слишком часто было результатом предшествовавшего выключения этих усилий из антигитлеровских усилий на главном и для Польши и для будущего Европы стратегическом направлении. «Ограниченная борьба» означала выключение части польских сил из акций против немецких коммуникаций. Монте-Кассино — выключение 2-го корпуса из восточного фронта. Варшавское восстание — выключение из разумного сотрудничества с приближавшимися советскими войсками. Сколь трагически это проявилось в последней декаде сентября 1944 года, в дни битвы за плацдармы, когда Жолибож, Чернякув, Срюдместье ориентировались не на Вислу, где мерцал небольшой, но единственный шанс на успех и спасение обреченного на гибель города, а на Запад, в центр котла, отгороженного как бы барьером, и не только немецким, от Востока!
Делу победы над гитлеровской Германией в равной степени служили усилия польских солдат как на правом, так и на левом берегу Вислы, над рекой Рейн и над рекой Метауро, на холмах Фалеза и на студзянковском кирпичном заводе. Однако ничто не меняет того факта, что в этот момент, единственный в жизни нации момент, чреватый длительными и столь трагическими последствиями, тогда, когда гибла столица страны, все культурные и материальные богатства и самое главное ее богатство — жители столицы, рабочие и художники, трамвайщики, ученые, женщины и дети, — для ее защиты не хватило польских солдат. То огромное усилие, человеческое и организационное, которое совершила истощенная войной страна, создав армию в эмиграции и армию в подполье, в решающий момент и в решающем месте не принесло результатов, не привело к созданию там решающей силы, которая сумела бы избавить от трагической судьбы сотни тысяч людей. Польские солдаты сражались в Голландии и Италии, и даже на этом единственном решающем поле битвы — в Варшаве — сражались на одной баррикаде, вместе, но в то же время абсолютно порознь…
Польские знамена были покрыты славой на всех фронтах, во всех битвах 1944 года — года польской славы. Польские солдаты проявили необыкновенное мужество, сражаясь плечом к плечу с солдатами многих союзных наций. Они внесли большой и важный вклад в исторические операции, достигли значительных успехов и помогли союзникам в достижении значительных успехов. Они побеждали и выигрывали.
Но Польша проиграла — проиграла столицу. Проиграла бесценное национальное достояние. Проиграла жизнь 200 тысяч жителей Варшавы. Проиграла большую часть своего самого лучшего поколения — тогда молодых, горячих, непоколебимых в своей вере.
МОЛЬБА О ЧУДЕ
Это строки известного стихотворения Рудего (Ясиньского). Эти гордые слова молодежи варшавских баррикад навсегда связаны в нашем представлении с обликом Варшавы августа 1944 года.
Но была еще Варшава сентября. Не та, что добровольно обрекла себя на подвиг и жертвы, на то, чтобы служить камнями, из которых воздвигли бы преграду от сил ада, а другая Варшава, обычная, та, что все-таки плачет. Плачет над умирающим от голода ребенком. Над гибнущим от истощения старым отцом. Над преждевременной смертью молодых, так легко идущих в бой. Варшава обычная, более человечная и более сильная. Варшава, ищущая выхода. Ищущая спасения. Спасения — все более явно — на Востоке.
Нет, не будем свое сегодняшнее сознание обращать вспять. Не будем возвращаться на тридцать лет назад. Те, кто кровью своей пропитали национальное знамя, кто были опьянены счастьем первых дней, тем, что они сами водрузили это знамя на Прудентвале и Пасте, — те не смотрели на Восток. Или, во всяком случае, не смотрели на Восток с надеждой. Политически они были далеко не так «несознательны», как нам сегодня хотелось бы думать. Сколько их, начиная свою подпольную деятельность с малого саботажа, писали на стенах рядом с антинемецкими лозунгами и такие: «ППР — Платные Прислужники России». Они ведь знали, что большевики — это, самое большее, «союзники наших союзников».
Но они были детьми этого города, жили его жизнью и ради него хотели бороться. Варшава сентября 1944 года породила в их рядах иные, забытые сегодня строфы, которые они сами не любят вспоминать: «Мы ждем тебя, красная зараза, чтобы ты избавила нас от черной смерти…» Строки горечи и отречения. Отречения от программы, за которую они должны были бороться (и они хорошо сознавали это!), отречения, призванного спасти город, спасти тех, кому они и хотели послужить, поднимаясь на восстание. Конституция 1935 года, Рижский договор, возмущение польскими коммунистами, которые «узурпировали» право заботиться о будущем Польши, за которую именно они, и только они, имеют право бороться и умирать, — все это было отброшено во имя высшей необходимости, ставшей тогда, в сентябре, очевидной, — необходимости спасти само существование города и нации.
9 сентября генерал Бур доносил в Лондон: «Гражданское население переживает кризис, который может оказать кардинальное влияние на боевые части». В числе причин кризиса он упоминает «бесконечно затянувшуюся борьбу», «все уменьшающиеся голодные пайки», «быстрое истощение запасов продовольствия», «большую смертность среди грудных детей», «отсутствие воды и электричества», «террор огня», «сознание, что противник стремится уничтожить весь город, как уничтожили Старувку». Он отмечает: «Выносливость солдат — на пределе человеческих возможностей»{151}. Еще более ясно это видит командующий Варшавским округом АК генерал Лащ (Альбин Скрочиньский):
«Истребляемое гражданское население, которое героически сотрудничало с нами в первые недели восстания, теперь, не видя конца своим мукам, утратило веру в целесообразность акции и находится на пределе терпения. Можно столкнуться с проявлениями враждебного отношения к сражающимся и их руководству, как военному, так и гражданскому. Эти настроения передаются солдатам»{152}.
Действительно, группа офицеров Варшавского округа вручила генералу Буру коллективный рапорт, в котором утверждала, что восстание «из вооруженной борьбы превратилось просто в убийство наших солдат и десятков тысяч безоружных жителей Варшавы»{153}.
В эти дни даже генерал Монтер писал генералу Буру:
«Беру на себя смелость предложить призвать на выручку Жимерского и пообещать ему лояльное сотрудничество… Каждый, кто окажет нам помощь, заслуживает благодарности. Все остальное как-нибудь образуется. Для нас лучше сотрудничество с Жимерским, чем капитуляция. В польской военной истории это ведь лишь фрагменты»{154}.
Еще дальше пошли полтора десятка офицеров-повстанцев, вынашивавших мысль свергнуть руководство восстания и передать власть в руки таких политических и военных деятелей, которые провозгласили бы присоединение к ПКНО и объявили бы о подчинении повстанческой Варшавы новой, народной власти.
Попытки эти не имели практических последствий. Дело авторов упомянутого письма Бур направил в прокуратуру, а Монтеру в совершенно секретном, собственноручно написанном ответе дружески, но твердо разъяснил, что обращение к Жимерскому было бы, по его мнению, изменой.
Важно, однако, то, что в момент, когда огромные размеры национального бедствия начали доходить до человеческого сознания, потребность искать выход на путях соглашения возникала даже у дисциплинированного исполнителя «лондонской» линии. Ясно, что в той ситуации платформой соглашения должно было быть — со стороны этого направления — отречение от своих требований, от своего варианта старорежимной Польши. Это могло означать лишь согласие на объединение сил именно на основе признания правильности пути, намеченного Армией Людовой.
Следовательно, в известном смысле это означало признание своего поражения, признание крушения своих намерений и планов. Вместе с тем это означало бы, как в тот день, когда Монтер осознал глубину катастрофы, согласие на объединение сил перед лицом национальной катастрофы, перед лицом разрушения национального богатства и уничтожения бесценного общественного достояния. Объединение на платформе груды щебня. Своего рода отречение на смертном одре, но не своем, а всей нации, последняя услуга, оказанная гибнущей столице.
Но ведь речь шла не об этом.
Речь шла об объединении во имя позитивной программы, программы творческого преобразования судеб нации. Ни один общественный класс не уходит с исторической арены добровольно, однако смерть класса, распад и упадок представляющих его политических направлений — нормальное проявление здорового «обмена веществ» в живом общественном организме. Ведущие течения старой Польши находились на дороге в никуда, и свернуть их с этой дороги не могло ничто. Новое единство нации должно было складываться не на пути компромисса с ними, а против них. Но простые люди, составляющие как в эмиграции, так и внутри страны гражданскую и военную базу так называемого «лондонского» лагеря, еще могли успеть сойти с этой дороги, ведущей в никуда. Несмотря на психологические и политические предпосылки, под воздействием которых сформировалась их позиция, несмотря на обоснованные обиды и не поддающиеся проверке подозрения, эти люди приносили в жертву родине свою жизнь, жертвовали всем. Следовательно, ради нее они могли отказаться от части своих представлений о целях борьбы. Объединение на платформе отказа от сохранения Польши такой, какой она была в 1939 году, в пользу такой Польши, какой она могла возродиться, то есть новой, народной, было бы объединением на платформе надежды. Оно привело бы к единству гораздо более ценному, несущему в себе гораздо большее творческое начало, чем объединение на платформе отречения под давлением исторической необходимости, капитуляции ввиду того, что нет ни возможностей, ни сил отстаивать «ту Польшу», якобы единственно настоящую, но недостижимую… Впрочем, на шестой неделе восстания подобная капитуляция перед историей — это уже не поиски выхода. Это — всего лишь мольба о чуде.
Изменить политический характер и стратегическое значение крупного исторического события с помощью одних лишь деклараций нельзя. Трудно было ожидать также, что народная власть позволит возложить на себя ответственность за то, что было порождено совсем иным духом, за то, что уже в своей основе было не только ошибочно задумано, но и обречено на поражение.
Впрочем, это стремление выйти на новую дорогу оказалось весьма поверхностным, и очень скоро, едва лишь появился малейший проблеск надежды, те же самые люди отбросили идею отречения. Сообщение о крупных ежедневных партиях грузов, сброшенных с американских самолетов, гром орудий советских и польских дивизий, штурмующих Прагу, дымы над Вислой, окутавшие переправы, на которых сражались за доступ к Варшаве солдаты 1-й армии, — этого оказалось достаточно, чтобы — хотя люди по-прежнему умирали и погибали, а положение продолжало оставаться трагическим — концепции национального согласия были забыты. На повестку вновь ставится вопрос о политическом смысле восстания, вопрос о захвате Варшавы, об ограждении баррикадами — сильно укрепленными! — главных районов города, об установлении в них своих органов власти и о недопущении туда советских войск, а также польских войск, войск ПКНО. Безбрежный оптимизм, тот самый, который побуждал Монтера 31 июля восклицать, что будет слишком поздно, теперь — 19 и 20 сентября — диктует ему новые приказы. Один — открытый, — начинающийся словами «Мои дорогие солдаты!», гласит:
«Наше восстание войдет в историю как благословенное по своим последствиям реальное политическое действие, достойное нации, которая в течение пяти лет непоколебимо придерживалась позиции, продиктованной глубоким политическим разумом. Сегодня мы стоим перед лицом победы»{155}.
И перед лицом победы он в другом приказе — секретном — воспроизводит директивы Главного командования АК на день освобождения, относящиеся еще к 12 сентября. А в этих директивах говорилось:
«В случае оставления немцами Варшавы:
— немедленно овладеть указанным районом города в соответствии с приказом от августа 1944 года… части в полной боевой готовности остаются в своих районах…
— баррикад и укреплений, замыкающих занятые районы, не разбирать до момента окончательного выяснения польско-советских отношений… Баррикады и укрепления на внешнем обводе занятых районов должны быть полностью укомплектованы»{156}.
В политическом обосновании этих, директив даются следующие разъяснения: «В настоящее время возможность какого-либо сотрудничества АК с ПКНО вплоть до момента выработки польским правительством иного к ним отношения исключена». Приказы вновь напоминают о принятом негативном отношении к армии Берлинга и уточняют в деталях принцип недопущения новой, народной Польши в ее столицу, требуют «уклониться от допуска в районы, занятые АК, не только властей, не только войск ПКНО, но даже саперов, даже технической помощи…».
Наконец 20 сентября, слыша грохот орудий, поддерживающих борющиеся плацдармы, видя дымовые завесы, под прикрытием которых на Висле предпринимаются отчаянные попытки прийти на помощь гибнущему городу, генерал Бур издает приказ о выходе командования из подполья и реорганизации варшавского корпуса{157}. «Считаясь с возможностью вступления Советской Армии, — напишет он позднее в своих воспоминаниях, — я приказал преобразовать повстанческие отряды в регулярные части ВП». Цель — иметь более организованный и достойный вид во время реализации второй фазы «Бури». Время до демонстрации — завершающий пункт в осуществлении плана взятия власти на ничейной земле, между отступающим и наступающим фронтами.
Но ничейной земли не было. Когда Бур и Монтер подписывают исходящие из плана «Буря» новые приказы, в Чернякуве и Жолибоже рядом, на одной баррикаде, умирают солдаты обоих польских течений. Под немецкими контрударами падают плацдармы и упускается последний шанс спасения города. Рискованный шанс, но он существует. Последний. Им не воспользовались.
Когда на следующий день майор Сэнк (Юзеф Малецкий), начальник штаба АЛ в Варшаве, потребует от генерала Монтера нанести всеми силами удар на восток с целью соединиться с плацдармами{158}, Монтер ответит: «Слишком поздно». Он уже знает, что слишком поздно. Он уже знает, что вчера, когда, быть может, еще не было поздно, отряды АК, руководствуясь концепцией не содействовать сотрудничеству и сохранять готовность перейти ко второй, демонстративной фазе «Бури», предприняли маневр не к Висле, а в противоположном направлении.
Снова, как уже столько раз в ходе реализации «Бури»! Маневр, логически вытекающий из тенденций этого плана и отвечающий им. Поскольку, как считалось 19—20 сентября, битва завершается, задача заключается в том, чтобы обособиться, сохранить готовность и собраться в более крупные группировки с целью сделать демонстрацию более эффектной.
«Битва завершается»! Они не понимали, что она завершается катастрофой.
1944 год не стал годом чуда над Вислой.
Август 1944 года не вынудил большевиков к повороту, к политическому отступлению, к изменению своих намерений — и стратегических, и политических. Они заняли позиции под Варшавой значительно ближе к городу, чем ранее планировалось, и значительно дальше от своих баз, чем предполагалось. С другой стороны, никакая чудодейственная сила не устрашила немцев, не вынудила их отказаться от намерения удержать линию Вислы, не создала «межфронтового» вакуума, в котором нашлось бы место для третьей силы — для приверженцев «теории двух врагов».
Сентябрь также не принес чуда, не предоставил большевикам, теперь уже столь ожидаемым, возможности овладеть Варшавой. И в последней, трагической декаде никакое чудо не принесло успеха ни «Лондону», ни Люблину. Не принесло оно победы ни солдатам, сражавшимся на левом берегу, ни солдатам, сражавшимся на правом берегу реки. Впрочем, на поле боя, и к тому же когда нет боеприпасов, чудеса вообще случаются довольно редко.
И никакое чудо не спасло город.
Вообще, возможно ли было такое чудо, можно ли было думать о нем в пределах тогдашней реальной обстановки, если, разумеется, к чудесам применимы требования реальности?..
Здесь все зависит от того, на каком уровне сил, творящих исторические события, мы расположим наш наблюдательный пункт.
Если мы находимся в штаб-квартире командующего Армией Крайовой и в поле нашего зрения попадают только силы, реально имеющиеся в распоряжении, то есть варшавский корпус АК, тут нечего и мечтать о чуде. Своими силами Варшава не может быть освобождена.
Подобным же образом обстоит дело, если мы взглянем на ситуацию из штаб-квартиры командующего 1-й армией Войска Польского, а также из резиденции руководителя ведомства национальной обороны ПКНО. Имеющихся в их распоряжении сил достаточно лишь для неглубокого лобового удара. И такой удар был нанесен. Наверное, он мог обойтись менее дорого, однако вряд ли можно было ожидать от него более крупных результатов.
С командного пункта 1-го Белорусского фронта, войска которого действовали к югу от Варшавы, на ее предпольях и к востоку от нее, на среднем Буге, дело выглядит несколько иначе. Существует документ, разработанный Военным советом 1-го Белорусского фронта и датированный 8 августа{159}. Это телеграмма, адресованная Верховному Главнокомандованию Советской Армии, представляющая собой либо ответ на запрос, либо сделанное по собственной инициативе предложение относительно «организации Варшавской операции». Содержавшийся в телеграмме план предусматривает последующие условия, предложения и сроки:
1. Условие первое: правое крыло фронта выйдет к Нареву и овладеет плацдармом на западном берегу реки на участке Пултуск, Сероцк. Расстояние от ныне занимаемых позиций — 120 километров, время, необходимое для выполнения операции, — 10 дней, срок окончания — 20 августа.
2. Условие второе: левое крыло фронта расширит плацдармы на западном берегу Вислы вплоть до рубежа Варка, Радом, Вежбица.
3. Условие третье: сосед слева, 1-й Украинский фронт, передаст 1-му Белорусскому фронту свою 1-ю танковую армию. Эта армия продвинется вдоль Вислы из-под Опатува через Островец на Радом (практически это означало бы оставление этой армией более чем стокилометрового участка фронта вдоль Вислы). 1-й Украинский фронт примет от 1-го Белорусского фронта ответственность за участок фронта в этом районе протяженностью около 60 километров.
4. Срок начала Варшавской операции: по окончании перечисленных подготовительных действий плюс минимум 5 дней на перегруппировку.
5. Тогда, как говорилось в телеграмме, 25 августа можно начать Варшавскую операцию силами семи общевойсковых армий, двух танковых армий, двух отдельных танковых корпусов и трех кавалерийских корпусов, нанося концентрические удары с обоих плацдармов — пултуско-сероцкого и радомского в целях достижения линии Цеханув, Плоньск, Вышогруд, Сохачев, Скерневице, Томашув. 1-я польская армия, нанеся удар вдоль Вислы с юга, овладеет Варшавой.
Итак, возможность такого рода подвергалась серьезному рассмотрению. Мы пока не знаем дальнейшей судьбы этого документа. Неизвестно, был ли он утвержден или был отвергнут и при каких обстоятельствах. О некоторых вещах мы можем только догадываться на основании дальнейшего хода событий. Так, например, на другой день, 9 августа, правое крыло 1-го Белорусского фронта возобновило и настойчиво продолжало наступление. Польская армия была переброшена на варецко-магнушевский плацдарм, к югу от Варшавы. 13 августа Главное командование Войска Польского издало приказ, призывающий польских солдат «на варшавском фронте» умножить усилия в борьбе за освобождение Варшавы. Следовательно, в событиях, происходящих на фронте, можно обнаружить элементы реализации концепции, изложенной командующим фронтом в телеграмме от 8 августа. Однако дальнейшее развитие событий и ход боев показали, что выдвинутые в телеграмме главные условия, необходимые для осуществления Варшавской операции, не были выполнены.
К пункту 1. Правое крыло фронта, осуществляя предварительные действия, дошло до Нарева только 5 сентября, то есть не через 10, а через 28 дней. В частности, по той причине, что в правофланговых армиях уже в первых числах августа, пожалуй, ни одна дивизия не имела больше 45—48 процентов штатного личного состава. Плацдармы между Пултуском и Сероцком, захваченные 6 сентября ценою огромных потерь, подвергались ожесточенным контратакам немцев и стабилизировались лишь во второй половине сентября.
К пункту 2. Левое крыло фронта не смогло расширить варецко-магнушевский плацдарм. Наоборот, атакованное 5 августа под Грабувом 19-й нижнесаксонской танковой и 45-й гренадерской дивизиями, а 9 сентября еще и под Студзянками дивизией «Герман Геринг», оно лишь с огромным трудом сумело удержаться на плацдарме и только после 10 дней боев восстановило положение, да и то не полностью. Кроме того, на северном фланге плацдарма напротив Варшавы были потеряны Варка и среднее течение Пилицы. И здесь советские дивизии насчитывали по четыре тысячи человек вместо десяти, полки — по тысяче вместо трех, а в полках было по 4—5 стрелковых рот вместо 11, и притом по 40—50 человек каждая, в то время как должно было быть по 150… О дальнейшем расширении плацдарма уже не было речи.
К пункту 3. 1-й Украинский фронт не мог передать 1-ю танковую армию, так как именно силами этой армии, а также 3-й танковой и последним резервом фронта — 5-й гвардейской армией он отбивал на своем обширном плацдарме под Сандомиром ожесточенные контрудары 30 немецких дивизий, в том числе 6 танковых. По этим же соображениям нельзя было возложить на этот фронт дополнительную ответственность, расширяя полосу его действий на правом фланге на стыке с 1-м Белорусским фронтом.
К пункту 4. Перечисленные в телеграмме исходные позиции для нанесения с двух сторон охватывающего удара по Варшаве фактически стабилизировались только 29 октября. Они были использованы в январском наступлении.
И наконец, к пункту 5. Здесь следует сменить точку зрения. Как могла выглядеть обстановка под Варшавой из Ставки Верховного Главнокомандования Советской Армии? Конечно, слишком оптимистические оценки, содержавшиеся в телеграмме Военного совета 1-го Белорусского фронта, можно было скорректировать. Можно было укрепить фланги и ускорить их действия, передвинуть срок начала операции, учитывая время для переброски резервов и пополнений. Предложенную Варшавскую операцию можно было — хотя несколько позже, а также большими силами — организовать. Однако это означало вовлечение резервов Верховного Главнокомандования, человеческих и материальных резервов — боеприпасов, горючего — в крупную операцию, не укладывавшуюся в баланс сил, средств и намерений на 1944 год, операцию, несомненно, дорогостоящую, приковывающую силы семи общевойсковых и двух танковых армий. Представим себе, что могла дать с точки зрения судеб войны такая внезапная импровизация.
«Приход — расход». Напоминаю: мы не знаем, что думал Сталин, и, полагаю, никогда не будем знать. Однако мы знаем, что он должен был отдавать себе отчет в том, что условия, необходимые для предложенной на 25 августа Варшавской операции, не могут быть своевременно выполнены. 29 августа он отдал приказ о переходе к обороне всех фронтов от Балтики до среднего течения Вислы. Однако этот приказ предусматривал продолжение усилий в целях достижения предварительно намеченного рубежа над Наревом и Вислой. Мы можем также предположить, что Сталин мыслил несколько иначе, чем мыслит средний простой человек, рядовой член человеческого общества, видящий перед собой небольшой кусочек мира, располагающий только небольшой возможностью влиять на его судьбу. Он мыслил, как говорится, в ином масштабе, в соответствии со средствами воздействия на ход мировой истории, какими он располагал как полновластный руководитель огромного государства и признанный в то время вождь великого мирового движения. Не будем, однако, спешить с выводами, какие подсовывает нам сегодня, по прошествии стольких лет, наша мысль или память. Сегодня многим удается легко и быстро — на бумаге — выиграть ту, давно разыгранную и закончившуюся войну. Сопоставление сегодняшних мыслей с тогдашним реальным миром легко обнаруживает их неосновательность.
Что мы знаем? Нет никаких доказательств того, что в связи с кровавыми событиями, которые с 1 августа в течение 63 дней происходили над Вислой, Сталин принял какое-либо новое серьезное решение. Решения, которые известны, неизменно повторяют то, что содержалось в директиве от 28 июля и что в новой обстановке стало условием осуществления планов 1-го Белорусского фронта от 9 августа — овладеть плацдармами на обоих флангах, очистить правый берег Вислы вплоть до Праги. Эту же задачу повторяет директива от 29 августа о переходе к обороне! А может быть, мы просто не знаем каких-то решений, относящихся к первым дням сентября? Казалось бы, передвижения войск, концентрация всей польской армии на пражском направлении и дальнейшие следствия этого — попытка ворваться в Варшаву силами не только польских войск, но и ряда советских частей 1-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского — доказывают это. Во всяком случае, когда низшие уровни — фронт и армия, которых Сталин не выпускал из поля зрения, вовлекали имевшиеся в их распоряжении силы в действия, которые выходили за рамки известных нам решений, он не вмешивался. Вовлекали и действовали до тех пор, пока прямо на поле боя достаточно убедительно, ценою крови не обнаружилась бесперспективность этих действий.
Во всяком случае, мы знаем, что он не использовал сил из резерва Верховного Главнокомандования.
Однако не следует забывать: не каждый должен видеть иерархию проблем в том же свете, что и мы. Совсем наоборот: каждый смотрит на мир со своей точки зрения, и картина, которая открывается перед ним, зависит от места, на котором он стоит. Мир и Европа, фронт и война, карта и календарь по-одному выглядят с баррикады в сердце гибнущей столицы Польши и по-другому из Ставки Верховного Главнокомандования, с пункта, который руководит соответствующим образом мощными усилиями и огромным напряжением десятков миллионов людей, оказывает сильное и решающее влияние на судьбы мира, на судьбы сотен миллионов людей.
Что могла дать такая операция, ради чего стоило готовить ее?
Чтобы прорвать немецкую оборону на 40—70 километров и занять один город? Оперативная польза от таких действий более чем сомнительна. Бой в целях прорыва потребует много снарядов, бензина, много крови. Эта цена окупается обычно лишь в ходе преследования, в глубине прорыва, в размерах занятой территории. Но в данном случае движение после прорыва вглубь будет невозможно ввиду того, что на обоих флангах линия фронта оставалась далеко позади, на востоке. А для подготовки такой операции, которой отставание флангов не угрожало бы, то есть в масштабе наступления, названного позднее январским, необходимо было несколько месяцев. Да и для самого прорыва нужно где-то изыскать материальные средства и людей.
Уже давно были определены советские намерения на 1944 год, разработаны соответствующие оперативные планы, распределены материальные средства — людские ресурсы, горючее, боеприпасы. С 15 июля, как уже упоминалось, резко сократилась доставка горючего на 1-й Белорусский фронт, «приоритет» получал 1-й Украинский фронт (он перешел в наступление 18 августа), а вслед за ним — 2-й и 3-й Украинские фронты.
2 августа, когда наступление из Белоруссии на левом фланге перекрыло намеченные рубежи, а в центре и на правом фланге уже приближалось к ним, Верховное Главнокомандование Советской Армии окончательно утвердило директиву на Ясско-Кишиневскую операцию, планирование которой велось еще в июле. В соответствии с изменением направления главных усилий пополнения, боеприпасы, горючее для танков и самолетов в августе направлялись на юг, в распоряжение 2-го и 3-го Украинских фронтов. Туда же были направлены несколько частей, освободившихся в связи с окончанием Белорусской операции.
«Приоритеты» не были изменены, своего рода график усилий не подвергся переделке, запланированное наступление началось в намеченный срок. А незапланированное продолжало пребывать в стадии предварительных «вариантов». Вот и все. Но в этом и заключался выбор.
20 августа 2-й и 3-й Украинские фронты начали наступление. Советские корпуса, а вместе с ними сформированная в СССР народная румынская дивизия имени Тудора Владимиреску вступили в пределы Румынии. 23 августа Румыния порвала с Гитлером и перешла на сторону союзников. Двадцать одна румынская дивизия перестала помогать Гитлеру. Благодаря этому 24 августа замкнулось кольцо окружения вокруг пяти немецких корпусов — восемнадцати дивизий. 26 августа советские и румынские войска овладели румынскими нефтяными районами, поставляющими три четверти горючего для германской армии. 1 сентября в германских вооруженных силах были введены резкие ограничения количества самолето-вылетов и передвижения механизированных и танковых войск. 8 сентября советские войска, наступавшие через Румынию, вступили в Болгарию. 9 сентября с гор спустились отряды народных партизан. Болгария перешла на сторону союзников.
В Румынии немцы полностью потеряли восемнадцать дивизий, а также тылы группы армий «Южная Украина» — всего полмиллиона человек. Лишились нефти. Лишились поддержки двадцати одной румынской дивизии, которые из союзника превратились в противника{160}. Болгарские войска, на которые рассчитывал Гитлер и которые он до последней минуты снабжал оружием, оказались в антигитлеровском лагере. Немецкие «тигры» с болгарскими экипажами ударили по немцам{161}. Обе эти страны быстро развернули свои армии, изменив их характер путем устранения сторонников фашизма и насыщения их рядов тысячами решительных антифашистов-подпольщиков и партизан. Через две-три недели на фронте рядом с советскими войсками выступили 20 румынских{162} и 11 болгарских дивизий{163}, не считая ряда отдельных бригад и меньших частей.
Дивизии эти были вооружены значительно слабее, чем советские или польские, и содержание такого количества войск на фронте вскоре оказалось для Румынии и Болгарии непосильным, однако баланс сил на восточном фронте в течение одного месяца радикально изменился. Для Германии — минус 39 дивизий. Для Советского Союза — плюс 34 расчетные дивизии (с учетом отдельных бригад). Сальдо в пользу Советского Союза изменилось на 73 расчетные дивизии{164}.
Нет полководца, которому эта бухгалтерия была бы безразлична. Он не может не считаться с тем, сколько собственных сил можно на этом сэкономить, на какой срок приблизить победу, на какой срок сократить продолжительность войны, на сколько уменьшить военные потери. На войне этот расчет, независимо от личных качеств человека, который его производит, единственно правильный.
Только для моралистов и юристов, аргументация которых оказывается исчерпанной уже после первого убитого, смерть тысяч ничем не отличается от смерти сотен тысяч, поскольку каждая смерть имеет абсолютное значение. Практику — боевому командиру любого уровня, политику — организатору исторического процесса всегда приходится выбирать.
Даже в самой маленькой стычке, когда поручник — командир роты развертывает для наступления один взвод, когда выстреливается сигнальная ракета, по которой тридцать человек пойдут под огонь противника, он примерно знает, сколько из них погибнет. Знает, что, выстреливая ракету, он убивает их. Знает, что делает это ради того, чтобы сохранить жизнь другим. Большему числу других.
Жестоко? Да, жестоко. Однако неизбежно. Просто такова война. А в масштабе не отдельной стычки, а всей войны оперируют уже только числами. И здесь действуют своего рода законы больших чисел. Действительность предстает перед главнокомандующим в виде статистики. Позднее в учебниках статистика потерь превратится в историю битв.
Когда антивоенные выступления не уберегли Европу от войны, когда необходимость во имя жизни и будущего народов Европы вести и выиграть ее уже возникла, тогда выступать против законов больших чисел, законов войны — напрасный труд.
Нельзя не признать: то, что для нас в данном случае является (и справедливо) самым важным — судьба столицы и сотен тысяч ее жителей, к сожалению, выглядит иначе с той точки зрения, откуда взор охватывает судьбы сотен миллионов и всего континента. Гибнет столица? Целиком был сравнен с землей Минск, город, тоже насчитывавший почти миллион жителей, тоже столица! Угроза смерти висит над несколькими сотнями тысяч жителей? В Ленинграде во время блокады только от голода и истощения умерло 700 тысяч человек…
Чаша страданий была достаточно велика, чтобы перевесить и отодвинуть на второй план все другие вопросы в жизни нашего народа, но она не была столь же велика — и мы должны это понять — для Европы, это был лишь один из актов той человеческой трагедии, стоившей 40 миллионов жизней, какой была война.
Два из четырех наступавших через Польшу советских фронта только за шесть недель боев на протяжении первых 200 километров польской земли потеряли больше людей, чем потеряла Варшава за все время восстания.
Напомним, однако, еще раз: существуют разные точки зрения, разные исторические и военные, позиции, на которых находятся люди. И в равной степени естественно и справедливо, что для Польши в эти трагические месяцы вопрос о Варшаве был самым важным вопросом. В годы войны Польша потеряла 6 миллионов человек. Потери всей Польши составляют в среднем 3 тысячи убитых и уничтоженных в день. В дни восстания эта длившаяся годы трагедия сконцентрировалась во времени и в пространстве и достигла невероятного пика жестокости. В течение этих 63 дней одна Варшава теряла в день по 4 тысячи человек, Ежедневно решалась судьба — вопрос о жизни и смерти — очередных 4 тысяч, и ежедневно шаг за шагом решалась судьба и остальных, тех сотен тысяч, которые еще жили, сотен тысяч, которые были бы неминуемо истреблены или еще могли бы быть спасены.
Польская политическая и военная мысль, как и польские сердца, должна была в то время обращаться к Варшаве, и этот вопрос был важнее любых высоких ценностей, программ, лозунгов и принципов. Все политические деятели — польские, и те, которые занимались польским вопросом, если они хотели быть реалистами дальнего прицела, а не купеческими реалистами минуты, — должны были считаться с этим.
«Ибо родина, соотечественники, — сказал Циприан Камиль Норвид, — это та моральная общность, без которой даже партий нет, без которой партии подобны бандам, для которых огнем служит несогласие, а действительность сводится к дыму фразеологии»{165}.
Эпитафия. Восстание угасало.
В лесах под Варшавой подсчитывала свои потери 1-я армия. Она встречала свои девять истекших кровью, пять разбитых и шесть недоученных батальонов. Семи батальонов вообще не было. Они не вернулись с Вислы.
Еще продолжали сражаться вместе солдаты АЛ и АК на тех же баррикадах, еще артиллерия 1-й армии по призыву повстанцев продолжала вести огонь. И каждую ночь самолеты все еще сбрасывали боеприпасы и продовольствие над Жолибожем и Срюдместьем.
Восстание угасало, и тут уже ничем нельзя было помочь. Оставалось доделать какие-то последние дела с тем, чтобы до конца пройти с высоко поднятой головой. По предложению командования Срюдместья, с согласия руководства АЛ генерал Бур лично наградил самых мужественных офицеров и солдат варшавской АЛ. Подпоручники Эдвин Розлубирский и Ян Шелюбский получили кресты «Виртути Милитари»{166}. В соглашении о капитуляции было специально оговорено, что польскими военными частями, на которые распространяются условия соглашения, «считаются все польские формации, фактически подчинявшиеся командующему АК в период боев от 1.VIII 1944 г. до дня подписания соглашения»{167}. По поручению командования АК полковник Славбор обратился к командованию АЛ с предложением выдать солдатам АЛ удостоверения АК, дающие право на безопасный переход в плен…
Это был единственный случай, когда командование АК официально обратилось к командованию АЛ: оно затребовало список личного состава, чтобы выплатить бойцам АЛ наравне с солдатами АК денежное содержание за 63 дня восстания{168}.
Я не иронизирую. Так было. Благородно, по-рыцарски, лояльно.
Но только когда 1-я армия пыталась организовать прорыв и переправу на пражский берег всех повстанческих сил из Жолибожа, Главное командование АК крайне нервозно и поспешно, не поколебавшись принять помощь и посредничество немецкого штаба, свело этот уже согласованный и принятый план на нет, вынудив командование АК этого района капитулировать даже раньше, чем во всей Варшаве.
Тяжело раненный полковник Мечислав Недзельский, издерганные боями, доведенные до пределов и сверхпределов человеческой выносливости офицеры АК, рассматривавшие план, предложенный жолибожским командованием АЛ — капитаном Шведом (Шанявским) и поручником Зеноном (Клишко), — отдавали себе отчет в общей обстановке: намерениях начальства, стратегическом смысле плана, который они до этих пор осуществляли, трагизме города и более общем смысле предложенного им выхода и его возможных политических и личных последствиях. Зенон Клишко, тогдашний поручник Зенон, вспоминает об этом совещании: «Рассуждения о завтрашнем дне носили мрачный, саркастический, а иногда патетически драматический характер, но наш план был принят»{169}. За час до момента, когда должен был начаться прорыв к Висле, прибывший по категорическому приказу генерала Бура полковник Вахновский не без труда сломил сопротивление жолибожского командования АК. «Прекратились выстрелы, полковник Живицель вызвал офицеров, — рассказывает капитан Швед, — и сообщил нам, что капитуляция Жолибожа стала совершившимся фактом. Началось всеобщее замешательство. Один из офицеров АК расплакался. Со слезами на глазах он заклинал своего командира, чтобы тот порвал позорный акт соглашения…»{170}
Из охваченной отчаянием толпы, в которую в течение нескольких минут превратилась собранная на площади Вильсона (ныне площадь Парижской Коммуны) и готовая к прорыву колонна повстанцев, выступили бойцы АЛ, слишком немногочисленные, чтобы прорвать кольцо над Вислой. Лишь немногие из них добрались до Праги.
В Лондоне анализировали депешу генерала Бура, предупреждавшую о возможности частичной или общей капитуляции:
«Сообщаем вам об этих возможностях заранее, чтобы вы могли подготовить к этому англо-саксонских государственных деятелей. Ибо мы считаем, что подавление восстания в Варшаве имеет не столько военные аспекты, сколько политические. И своевременное их осмысливание вами и союзниками может оказаться полезным в политической игре.
Очевидно, что после поражения восстания в Варшаве власть во всей стране перейдет в руки коммунистов»{171}.
По прошествии ряда лет Филипп Джибс, английский романист, весьма посредственный, но вдохновляемый высокими и хорошо осведомленными польскими эмигрантскими кругами, в очень объемистом произведении «Свобода не имеет цены» вложил в уста повстанческого командира такую декларацию:
«— Мы будем сражаться до конца, — резко бросил полковник, — будем сражаться до последнего патрона. Спроси любого из этих ребят! Они скажут тебе то же самое. Они предпочитают смерть позору. Они полны гордости — да и какое будущее их ждет? Русское ярмо. Лагеря принудительного труда. Утрата веры. Кабала душ. Лучше смерть!»{172}
То же самое скажет — вполне серьезно — политик, пилсудчик, варшавский деятель времен восстания, слова которого записал, пожалуй объективно, близкий ему Фердинанд Гоетель:
«Каждую минуту слышатся проклятия и жалобы по поводу того, что красные войска остановились по ту сторону Вислы и не вошли в Варшаву. Допустим, что, войдя, они обошлись бы с нашими солдатами великодушно или, что хуже, признали бы наши подпольные власти. Вы представляете, что бы тогда произошло? Только горсть людей сохранила бы память обо всем, с чем мы столкнулись во время этой войны. Остальные поддались бы порыву, внешней стороне свободы, подобно тому, как они опьянели от нее в первые дни восстания. Тогда бы мы политически могли все проиграть и с криками «виват!» все подписать. А так, по крайней мере, протестуют оставшиеся после нас руины»{173}.
Поделиться книгой: