Сорок четвертый

В то же время чрезвычайно важно, что если внутренний политический смысл восстания не изменился, то его место в жизни нации изменилось в течение нескольких часов. Трагедия индивидуумов, вовлеченных в осуществление ложной концепции, стала трагедией сотен тысяч, трагедией столицы и, следовательно, общенациональной трагедией.

Разумеется, проблемы индивидуумов решать надо; индивидуумам можно сочувствовать. Решение же общенациональной проблемы требует общенациональной концентрации сил; сочувствие здесь неуместно — вес и масштабы события требуют честности, глубокой гражданской озабоченности, озабоченности человека, разделяющего ответственность за судьбу нации. Норвид писал: «Родина — это коллективный долг»{128}.

В межвоенное двадцатилетие польские коммунисты вели упорную борьбу против польского государства, поскольку это было государство буржуазно-помещичье, враждебное народным массам. В сентябре 1939 года те же польские коммунисты брали в руки винтовки и шли на фронт, как Бучек под Ожарувом, как варшавская рота в бригаде обороны Варшавы, как Калиновский в Модлине.

Борьбу против буржуазной Польши, революционную борьбу они вели во имя Польши, как бы по мандату народных масс. Условием любых преобразований, любой революции, любой борьбы является существование того, что хотят преобразовать, кто должен совершить революцию, во имя чего ведется борьба. Проще говоря, необходимое условие борьбы за формы жизни нации — само существование этой нации, сама жизнь. Я напоминаю об этом трюизме, поскольку этот вопрос казался не таким уж ясным не только в минувшие годы, но даже сегодня очевиден еще не для всех. Защитники старого порядка, которые во имя своих концепций ставили на карту жизнь не единиц, а миллионов людей, были унылыми доктринерами, были сектантами, хотя применение этого термина к представителям буржуазной политической мысли выглядит на первый взгляд странно. Похоже, что и сегодня доктринеры не понимают столь очевидной истины, что прежде всего нужно позаботиться о существовании человечества, ибо без человечества не будет даже… беспредметной болтовни о доктринах и идеях.

В то время доктринерство было не чуждо всем политическим течениям польской жизни. Не следует забывать, что принципиальной заслугой Польской рабочей партии была именно решительная ломка нежизненных схем и доктринерского способа мышления в подходе к польской проблематике. Неоспоримые достижения этой линии — и сознательное решение руководства варшавской организации ППР и командования Армии Людовой, и предшествовавшие ему спонтанные решения подавляющего большинства членов партии и бойцов АЛ по вопросу об отношении к Варшавскому восстанию. За исключением отдельных лиц и одной безнадежно зараженной доктринерством районной организации, вся партийная Варшава, хотя она и была застигнута врасплох началом боев, поступила попросту так, как Бучек в Сентябре, — пошла сражаться, несмотря на то что знала и понимала политические маневры руководства восстания, несмотря на самые различные препятствия и помехи со стороны не только руководителей, но и сотен средних и малых людей восстания, честно сражавшихся за Польшу, но за другую.

Партийцы сражались 1 августа в районе Воли (взводы Пашковского и Вжоска). Здесь, на улице Млынарской, на баррикадах, перегородивших улицы Вольскую и Гурчевскую, они пополняли батальон «Чвартаков», здесь 5 августа вместе с батальоном «Парасоль» они преградили путь наступлению Рейнефарта, защищали мельницу Михлера и баррикады на углу Вольской и Млынарской. На Замковой площади сражалась рота поручника Жарлока (Рышарда Суского){129}.

В дни обороны Старе-Мяста здесь сражались два батальона АЛ: 3-й батальон капитана Гишпана (Возняка) и поручника Скуры (Немира Белиньского) и батальон «Чвартаки» капитана Конрада (Леха Кобылиньского) и поручника Густава (Эдвина Розлубирского).

22 августа «Чвартаки» вместе с отрядами Зоська и Чата атаковали Гданьский вокзал. 2 сентября на рассвете рота Густава одной из последних вместе с арьергардами капитана Гоздавы через канализационные трубы покинула Старе-Място. В районе Жолибожа сражался отряд капитана Шведа (Шанявского), в районе Чернякува — Стаха (Пашковского), в центре — поручника Шелюбского.

Сражаются и гибнут, подобно старшему сержанту Миреку (Леху Матавовскому), командиру роты АЛ, тяжело раненному в районе Воли. 6 августа он погиб вместе с сотнями повстанцев и тысячами гражданских жителей в больнице Святого Лазаря, подобно варшавскому штабу АЛ, который в полном составе во главе с майором Болеславом Ковальским (Рышардом Пясецким) оказался в результате взрыва авиабомбы погребенным под развалинами дома на улице Фрета, подобно тому, как двумя днями позднее под развалинами пассажа Симонса погиб весь батальон АК «Хробры I».

Сражаются и гибнут и ищут выхода. Они требуют от гражданских и военных руководителей восстания, чтобы те установили непосредственный контакт с советскими войсками и польскими властями в Люблине. Пытаются самостоятельно установить контакты. 21 августа при попытке перейти линию фронта подорвалась на минах в Мендзылесе связная варшавского штаба АЛ Барбара Сконецкая. Ванде Пясков удалось прорваться. 9 сентября отправляются в путь еще две связные: Хелена (Хелена Яворская) и Ева (Янина Бальцежак).

И словом, и делом они отстаивают единственный путь, который сулил спасение, — соединение повстанческих районов с побережьем Вислы. В середине сентября рота поручника Шелюбского еще обороняет редуты на откосах Вислы — металлообрабатывающую фабрику Бляшанка, а рота Густава вместе с отрядами АК из батальона капитана Стефана пытается восстановить только что перерезанную связь между районами Срюдместья и Чернякува. А внизу, над Вислой, вместе с Радославом и Крыской (Нетзером) еще сражается рота Стаха.

Застигнутые врасплох началом боев, рассредоточенные, солдаты АЛ сумели, однако, уже в ходе восстания реорганизовать в ряде случаев свои отряды и сражаться до последнего дня. Более половины их погибли в восстании.

Суть дела заключается в умении оценить вес и масштабы события, правильно определить подчиненность задач. В момент, когда Варшавское восстание приобрело общенациональное значение, превратилось в общенациональную трагедию, оно не могло не оказаться в центре внимания всех течений и направлений, стремившихся выражать интересы Польши, всех людей, причислявших себя к этой нации. На протяжении тех двух месяцев не было вопроса более важного, чем этот, и ему должны были быть подчинены мысли, усилия и действия всех польских сил.

Календарь августа и сентября 1944 года должен был, таким образом, стать графиком усилий всей нации ради спасения человеческих и материальных ценностей столицы. Однако он был лишь календарем разочарований, горестным календарем, графиком растущих потерь и жертв.

Горестный календарь. Строго говоря, совпадают даже даты. 9 августа 1944 года тридцатьчетверки 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте генерала Яна Межицана достигли Вислы и по зыбким паромным переправам, наведенным советскими саперами, под бомбами люфтваффе форсировали реку, чтобы поддержать поредевшие цепи советских ветеранов Сталинграда, удерживавших под натиском «тигров» дивизии «Герман Геринг» окопы под Студзянками. Танк за танком поротно на полном газу рвались к атакованной пехоте — к фольварку, кирпичному заводу и деревне.

9 августа 1944 года волна за волной, сжатые на трехкилометровой полосе, шли «кромвели» 10-го полка конных стрелков, «шерманы» 1-го танкового полка и 24-го полка улан, за ними — транспортеры 3-й стрелковой бригады и подхалянского батальона, шла 1-я танковая дивизия под командованием генерала Станислава Мачека — итог длившихся несколько лет усилий по организации и подготовке польских солдат и офицеров на Западе. Через поля Нормандии она двигалась на помощь канадской пехоте. Двигалась на Фалез.

Это было большое вторжение, столь долгожданный и необходимый второй фронт. Это был наш славный вклад и прекрасный пример выполнения солдатского долга. Но как далеко было оттуда до этого маленького фольварка, где на следующий день шесть танков поручника Ростислава Тараймовича{130} своей внезапной отчаянной атакой, в которой все погибли, будут решать судьбу не деревеньки, не фольварка, а варецко-магнушевского плацдарма, этого «пистолета, нацеленного в сердце Германии», — исходного пункта для охватывающего маневра, который мог бы вынудить немцев к поспешному отступлению из Варшавы.

Очень далеко от Фалеза до Варшавы, до Польши, в которой польские дела и польские судьбы решались теперь уже конкретно, всей силой неотложных и необратимых действий, а не в аспекте общей победы союзников, не в аспекте общих усилий всех фронтов, всех полей сражений, истощение сил противника на которых приближало конец войны.

14 августа 1944 года бригада имени Героев Вестерплятте вместе с 100, 137 и 140-м стрелковыми полками Советской Армии ликвидировала прорыв, обломала и уничтожила острие немецкого клина. Ценою жизни 94 и ценою крови 212 наших танкистов, ценою гибели 27 польских танков, ценою многих жертв, понесенных советскими стрелковыми дивизиями 8-й гвардейской армии, плацдарм был удержан. Только в 4-м гвардейском корпусе генерала Глазунова, с которым взаимодействовала наша бригада, было убито и ранено около 3000 человек. Плацдарм был удержан, но именно в этом месте и в этот момент, чтобы нанести полное поражение гитлеровским резервам, сил не хватило. Не хватило людей, танков, наступательного порыва.

19 августа на холме Мачуга под Шамбуа танковая часть улан замыкала кольцо частей союзников, окруживших отступавшие немецкие войска во Франции. «Если мешок под Фалезом был бутылкой, набитой немцами, — говорил позднее маршал Монтгомери, — то вы заткнули эту бутылку пробкой». Правильно. Ценою потери 2300 человек и 100 танков.

Командование 1-го Белорусского фронта поручило оборону исходного рубежа будущей Варшавской операции — варецко-магнушевского плацдарма — еще двум польским пехотным дивизиям. Советские войска в упорных боях местного значения под Вавром, Воломином, Тлущом, Кобылкой и Марками высвобождали из больших и малых котлов еще державшиеся там подразделения бригад советской 2-й гвардейской танковой армии.

Было ясно, что перспектива освобождения Варшавы отдаляется, и не оставалось ничего другого, как совместно готовить предпосылки для скорейшего освобождения Варшавы и изыскивать возможности оказать ей непосредственную помощь. Предпосылки заключались в судьбе плацдармов, нависших над городом. Ближайший к Варшаве плацдарм защищала 1-я армия. А непосредственная помощь городу…

14 августа генерал Бур призвал на помощь восстанию все части АК, задействованные в плане «Буря». Он приказал им двигаться на Варшаву. Однако людей в Варшаве было достаточно. В то же время действительные возможности АК не были использованы. Принцип ненападения на немецкие эшелоны, шедшие на Восток, так глубоко вошел в плоть и кровь, что в течение 63 дней восстания никому не пришло в голову нанести удар по немецким эшелонам, которые через Кутно, Лодзь, Радом доставляли подкрепления и снабжение для корпуса фон дем Баха. Не была осуществлена даже подготовленная операция «Барьер», которая как раз предусматривала блокаду железнодорожных линий, в частности между Вислой и рейхом. Но она планировалась для других обстоятельств тогда, когда еще предполагалось, что немецкие эшелоны повезут войска с восточного фронта на запад, и когда намеревались задержать их прибытие во Францию, чтобы помочь западным союзникам, ведшим бои за плацдарм в Нормандии. В конечном счете дело ограничилось приказом о марше демонстративного характера, реальность которого была крайне проблематична.

«В кругах командования Армии Крайовой не верили, что эти части смогут достичь Варшавы», — пишут бывшие командиры АК, авторы труда «Польские вооруженные силы во второй мировой войне» (том 3, «Армия Крайова»). «Было бы просто странно не обратиться с таким призывом о помощи к собственным частям, в то время когда взывали о помощи к посторонним»{131}.

Отряды, задействованные в «Буре», сосредоточивались медленно и не в полном составе. В инспекторате Пётркув был мобилизован 25-й пехотный полк АК майора Маевского (Лесника). В списках подпольной АК числился 9801 человек, в вооруженных отрядах из них оказалось 872 человека{132}. В подокруге Иглярня Ченстоховского округа было мобилизовано 13 процентов зарегистрированных членов, взято со складов 35 процентов всего имевшегося оружия. В Келецком округе опытные боевые партизанские отряды были переформированы и пополнены вновь мобилизованными, в результате чего была сформирована 2-я пехотная дивизия АК полковника Лина (Антония Жулкевского){133}. Рядом с закаленными в боях солдатами майора Нурта (Эугениуша Кашиньского), капитана Шарего (Антония Хеды), поручника Барабаша (Мариана Солтысяка) и «ендрусов» Юзефа Вёнцка оказались сотни необученных людей из местных организаций. Чтобы командовать батальонами и полками, из глубин подполья вышли старшие офицеры прежней армии, исполненные доброй воли и готовности к самопожертвованию, но не имевшие партизанского опыта. Лес стал походить на казармы, а штабные бумажки заслонили значение боевой активности и необходимости боевой закалки солдат. Старые партизаны на свой страх и риск еще продолжали бои с немцами под Антоновом, под Далешицами, а в районе сосредоточения корпуса полковника Эйна (Мечислава Зентарского-Лициньского) — 2-я и 7-я дивизии, 72-й и 25-й пехотные полки максимальной численностью до шести тысяч человек — уже начал действовать принцип «не дразнить немцев», ибо они могут помешать приемке поставок с воздуха, «не жечь земли», на которой приходится жить. Неопределенность целей и робость действий пагубно влияют на молодых солдат. Такие методы породили через месяц фаниславицкую панику{134}, когда два случайных немецких танка в течение нескольких минут рассеяли целый полк, за исключением двух старых рот. Организационные мероприятия и стремление приспособить армию к новым потребностям ограничивались реорганизацией старых партизанских отрядов в батальоны и полки, формально числившиеся регулярными, а также… введением детальных, казарменных норм питания для людей и лошадей и введением новой формы обращения — «гражданин», не «пан», что «являлось не уступкой или откликом на демократизм ПКНО и народного войска, а выражением приверженности традициям легионеров…»{135}. После двух недель маршей и переходов полковник Эйн пришел к заключению, по всей вероятности вполне справедливому, что эта большая, плохо вооруженная и недостаточно организованная масса не сможет дойти до Варшавы, а форсирование Пилицы обойдется слишком дорого. Корпус повернул обратно, распался на отдельные дивизии, а потом и полки. Мобилизованному войску не было поставлено никаких активных задач, связанных с Варшавой. А ведь для партизанских условий это была уже большая сила, неплохо вооруженная, и она могла нанести ощутимый удар по немецким тылам и коммуникациям… В свете сегодняшнего дня, в действиях, направленных на оказание помощи Варшаве, не видно понимания положения горящего города, не ощущается та атмосфера высшего национального императива того действия in articulo mortis, которого требовал момент. Действительное положение вещей доходило до сознания людей трудно и с опозданием, и мне думается, что не только люди, представлявшие другие течения, сражавшиеся на других полях, но даже большинство солдат и офицеров Армии Крайовой лишь спустя два месяца, когда все уже было кончено, отдали себе отчет в том, какое же место занимало Варшавское восстание в истории Польши.

Стратегия Армии Людовой, связывавшая ее действия с нуждами регулярного фронта, обернулась здесь в эти полные неясности месяцы своей неожиданной стороной — практической связью с потребностями борющейся Варшавы. Отряды Армии Людовой в Келецком и Краковском воеводствах, в Мазовии, связанные теснее, чем раньше — теперь уже непосредственно, — с регулярным Войском Польским, поддерживавшие все более прочные контакты с его Главным командованием, усиливали боевую активность. В условиях общенационального подъема подлинной партизанской войны, охватившей Польшу летом и осенью 1944 года, они расширялись, включая в свои ряды сотни добровольцев. С самолетов, летавших с недалекой Большой земли за Вислой, они принимали поставки снаряжения, а также специалистов — офицеров и минеров, направляемых Главным командованием Войска Польского, Прибывший в Келецкое воеводство с Люблинщины новый командующий округом АЛ полковник Метек (Мечислав Мочар) приступил к реорганизации частей. Совершая маневры вблизи фронта, бригады АЛ оказывали давление на тылы немецких войск, окружавших советские плацдармы над Вислой, дезорганизовали фортификационные мероприятия немцев в глубине обороны, многократно и эффективно атаковали саперные части, укреплявшие местность, и одновременно усиливали битву на рельсах. Лишь отряды АЛ блокировали коммуникации, по которым не только на фронт, но именно в Варшаву двигались немецкие подкрепления и снабжение. Пять бригад АЛ на левом берегу Вислы в течение августа и сентября уничтожили 86 немецких эшелонов.

Однако фронт на Висле укреплялся, вся Центральная Польша превращалась в непосредственный тыл, и на не слишком благоприятных для развития партизанского движения землях Лодзинского, Келецкого, Краковского воеводств, куда прибывало все больше немецких войск и где действовало, боролось, передвигалось и размещалось более десяти тысяч польских партизан, стало слишком людно. Полицейские, штурмовые, охранные батальоны, о выделении которых постоянно просил фон дем Бах, начали прибывать в Келецкое воеводство, нанося удары по совершавшим рейды бригадам АЛ и укрепленным лагерям полков АК, дезориентированных отменой приказа о помощи Варшаве и не имевших определенных оперативных задач.

Сентябрь — полоса крупных партизанских боев против немецких карателей. 13 сентября в Котфиньских лесах успешно сражается 3-я бригада АЛ имени Юзефа Бема, 11 сентября в Конецких лесах — 2-я пехотная дивизия АК. С 16 по 19 сентября на большом пространстве Сухеднёвских лесов, а потом под Свиной Гурой несколько сот бойцов АЛ под руководством командующего округом яростно сражаются с немецкими карателями, не позволяя замкнуть кольцо окружения. 18 сентября в Хэнциньских и Соковицких, а после 26-го — во Влащовских лесах сражаются отряды АК. Наконец, 29 сентября немцы плотным кольцом окружили под Грушкой группировку АЛ майора Зигмунта (Генрика Половняка), насчитывавшую 1500 польских партизан{136}. Замкнув кольцо, они бросили в атаку сведенные в несколько колонн регулярные штурмовые части с танками. Крупнейшая партизанская битва в Келецком воеводстве носила ожесточенный характер и длилась с переменным успехом целый день до наступления сумерек. Раненный, майор Зигмунт продолжает командовать группировкой. Первая попытка прорваться ночью не удалась, и лишь около 2 часов ночи штурмовая группа в составе 270 партизан под командованием капитана Оркана (Ленцкого) пробила брешь в кольце. В бою пали 50 партизан, 70 были ранены. Опустевшими лесными просеками в разных направлениях двигались вышедшие из окружения отряды АЛ, чтобы по-прежнему не давать покоя немцам, отвлекать их внимание и силы от Варшавы, от фронта.

На левом берегу Вислы, в нижнем течении Пилицы, полки 1-й армии изрыли поля — уже мазовецкие — сетью окопов. Во второй половине августа плацдарм окончательно стабилизируется. Наша оборона становится более прочной. Но крепнет и немецкая оборона. По окопам пехоты и огневым позициям артиллерии распространяются неопределенные, часто противоречивые, иногда преувеличенные, иногда преуменьшенные слухи и комментарии.

Это варшавское направление.

От Сельц через деревни Смоленщины на Варшавском шоссе, потом на Волыни, у ворот лагерей, на маршах и переходах солдаты ставили указатели с надписью «Варшава». На указателях — километры, их было немало. Сначала — 800, потом — 400. Теперь только 40. Варшава, которую многие никогда не видели, представляла собой не просто воплощение родины, не только цель движения, а нечто большее. Она символизировала смысл их солдатского подвига и жертв.

1 сентября усиленные разведывательные группы польской пехоты переправились на другую сторону Пилицы. Вылазка, которая поддерживалась артиллерией, переросла в упорный бой, длившийся более 10 часов. Результаты не вдохновляли. Немецкая оборона упрочилась, противник был силен и опытен. Тем не менее в лесах за Вислой самая опытная часть — 1-я пехотная дивизия имени Костюшко проходила дополнительное специальное обучение наступательному бою.

10 сентября из-под Медзешина началось советское наступление 47-й, а справа — 70-й армий. Оно не могло ставить слишком далеко идущие цели. На всем фронте от Буга до Вислы был достигнут относительно небольшой перевес над обороняющимся здесь противником. В пехоте соотношение наших и неприятельских сил было 15 к 10. В танках превосходства обеспечить не удалось: 264 наши машины против 280 немецких{137}. Только в артиллерии перевес был значителен по количеству орудий, но не по количеству снарядов; снаряды по-прежнему доставлялись на автомашинах из далекой Волыни.

Речь, следовательно, шла лишь о том, чтобы окончательно изгнать немцев из междуречья Вислы и Буга, очистить правый берег реки. И предместье Варшавы — Прагу.

И тем не менее приказами Главного командования Войска Польского на варшавские предполья направляются все имеющиеся в распоряжении польские силы. 10 сентября малочисленные батальоны сталинградцев редкой цепью расположились в польских ожогах над Пилицей. Дивизии 1-й армии форсированными ночными маршами, по бездорожью двигаются под Прагу. Идут танковая и кавалерийская бригады, из Люблина марширует 4-я дивизия, еще даже не принесшая присяги, — то есть все, у кого есть в руках винтовка и кто кое-как сумеет выстрелить из нее.

10 сентября на главном направлении — под стенами фабрики Шпотаньского Мендзылесе — начала наступление 1-я польская дивизия, а рядом с ней — советские дивизии 125-го стрелкового корпуса.

Через песчаные дюны, поросшие молодым сосняком, опутанным колючей проволокой, по густо усеянной минами подваршавской земле, земле, о которой певали в Сельцах, находя в рязанских пригорках сходство с предметом своей тоски, шли на штурм пехотинцы 1-й дивизии имени Тадеуша Костюшко, польские пехотинцы — такие, какими они были в этот час высшего испытания. На первых метрах пути к варшавским мостам в цепи 1-го полка гибнут один за другим командир батальона майор Лонгин Дзевановский, начальник штаба полка поручник Борис Массальский и его заместитель поручник Мечислав Зильбершпиц{138}.

Метр за метром, в течение пяти дней и пяти ночей приближается к Висле польская цепь, обильно поливая кровью этот, в мирное время столь доступный район воскресных экскурсий… Мендзылесе, Анин, Вавер, Выгода, Кавенчин, а еще — широкие ноля, пригородные вагоны, а еще — яростная контратака 19-й танковой дивизии, «пантеры», давящие под Козьей Гуркой орудия 1-го легкоартиллерийского полка, гибель командира батальона поручника Свитковского, политработников Спиридовича и Лесиньского, которые вместе с измученными, оглохшими от грохота пехотинцами находились с пулеметами в руках на переднем крае обороны рядом с орудиями… И надо вновь и вновь отрываться, от защищающей от огня изрытой земли — прямо под пули; а еще Грохув, адски длинная Грохувская улица, первые дома на Тарговой… Перед рассветом 14 сентября орудие, расчет которого составляли отец и сын Краевские, сбивает с моста Кербедзя последний немецкий транспортер; танк хорунжего Гая взбирается на подымающуюся вверх мостовую улицы, переходящей в полотно моста, — и старый мост, который, казалось, составлял неотъемлемую часть образа Варшавы, сотрясаемый взрывами, тяжело оседает в Вислу…

Полк, который первым поднялся из окопов под Ленино, который, двигаясь в авангарде дивизии, устанавливал на Варшавском шоссе указатели, теперь лежал в неглубоких окопах на надвислинском валу, недалеко от центра Варшавы, отделенный от нее течением широко разлившейся реки. Он прошел тысячу километров и за эти последние 13 километров заплатил самую высокую цену — 706 убитых и раненых. 38 процентов того состава, который он имел пять дней назад{139}.

В этот день в Люблине главнокомандующий Войска Польского генерал Жимерский подписал приказ:

«Если бы восстание началось сейчас, по согласованию с командованием Советской Армии и Войска Польского, можно было бы сохранить мосты, что способствовало бы быстрому освобождению всей Варшавы, можно было бы спасти жизнь сотен тысяч людей. Варшава не знала бы таких страшных разрушений»{140}.

Из лесов под Анином на последних километрах Варшавского шоссе выныривали маршевые колонны 2-й и 3-й дивизий 1-й армии. Над полями за Грохувом поднимался высоко в небо черный столб дыма, подсвеченный белым в свете дня пламенем пожаров. Ветер доносил оттуда запах паленого и треск винтовочных выстрелов…

Немногим больше можно было увидеть в стереотрубу с наблюдательного пункта командующего 1-й армией. Отсюда нельзя было разглядеть поле сражения, детали местности, расположение сил, обстановку — все то, над чем, рисуя подробные схемы, будут впоследствии ломать голову специалисты. По прошествии лет историки военного искусства всегда более мудры, чем гибнущие в бою солдаты. Но и отсюда видны, слишком хорошо видны потрясающие размеры катастрофы, то, что останется в истории, в гражданской истории. В истории Польши.

Прибывшие из Варшавы связные, девчата из АЛ, подхорунжие из АК, наконец, опытные офицеры наносят на подробный план Варшавы контуры повстанческих позиций: безжалостными, скорбными крестиками, квартал за кварталом, район за районом вычеркивают на карте ту старую Варшаву, которую они знали и которая уже не существовала.

Что толку при этом от замечаний начальника штаба, от расчетов начальника артиллерии, горьких замечаний начальника инженерной службы? Что из того, что другой такой битвы больше никогда уже не придется вести? И стоит ли сегодня отвечать на вопрос: «А если даже и удалось бы, то что тогда?»

Командующий 1-й армией генерал дивизии Зигмунт Берлинг на наблюдательном пункте у стереотрубы, в линзах которой, близкая, кажется рукой подать, безмолвно пылает Варшава, отдает приказ командиру 3-й пехотной дивизии имени Ромуальда Траугутта бригадному генералу Станиславу Галицкому форсировать Вислу… Его дивизия маршевой колонной средь бела дня, на виду у немцев, под огнем из-за реки продвигается по Грохувской улице и среди разрывов снарядов, падающих на углу улицы Зеленец, поворачивает на Саска-Кемпу.

Позади — пять бессонных ночей, когда она, меняя позиции, шагала по ухабам лесных дорог, и форсированный марш последних суток.

В Англии была польская часть, которую не передали английскому командованию, — отдельная парашютная бригада генерала Станислава Сосабовского — цвет добровольцев из состава всех польских вооруженных сил на Западе. По решению польского правительства она предназначалась для поддержки боевых действий на родной земле.

15 сентября 1944 года в центре Польши, в Варшаве, на берегу Вислы были сражены немецкими пулями — лишь один шаг отделял их от встречи — знаменитый поручник Морро (Анджей Ромоцкий) из отряда «Зоська» и подхорунжий Януш Ковальский из 1-й дивизии имени Костюшко. Группа повстанцев на Сольце ожидала пробивавшуюся через Вислу разведку народного Войска Польского. Из 15 разведчиков четверо погибли, а трое высадились на варшавском берегу, будучи раненными.

В тот же день польская парашютная бригада в Англии грузилась на транспортные самолеты. Вопреки протестам командиров и солдат, несмотря на голодовку, объявленную всем составом бригады, и эта часть была передана под командование Монтгомери.

18 сентября первые польские парашютисты приземлялись на Рейне под Арнемом.

В этот же день терявшая последние силы оборона повстанческого бастиона при улице Окронг, номер 2 в Варшаве, где остатки славного батальона Кедыва АК Зоськи защищали последний редут уже перерезанной линии, соединявшей Варшаву с Вислой, была усилена двумя пулеметами. Это были пулеметы из 1-го батальона 9-го пехотного полка 3-й пехотной дивизии 1-й армии Войска Польского.

У командира батальона поручника Сергея Коненкова, командира роты хорунжего Владислава Стшижевского, как и у рядовых пулеметчиков, на сентябрьских «рогатывках» красовалась эмблема с пястовским орлом. Не они задумали варшавскую демонстрацию. Не они начали эту битву, несвоевременную битву на улицах столицы. Им чужда была ее цель. Но им были близки и дороги соотечественники, коллеги, солдаты, упорно сражавшиеся с захватчиками на улицах города. Вместе с жителями, вместе с повстанцами они теперь собственной кровью платили по чужому счету. Они старались спасти хотя бы то, что еще можно было спасти. Взрыв крупнокалиберного снаряда положил конец обороне бастиона на улице Окронг, номер 2.

С английских аэродромов на Рейн прибывали на «дакотах» все новые эшелоны польских парашютистов. Они прыгали в пекло горящего Арнема, чтобы выручить английских «красных дьяволов», окруженных танковой дивизией СС. Они возводили прибрежные валы над Рейном, обороняя край переправы, другой край которой уже давно был оставлен англичанами. Наконец, они прикрывали отступление тех, кто остался в живых после этой трагической и неудачной операции, прикрывали на глазах подходивших частей английских сухопутных войск, которые считали уже нецелесообразным ввязываться в проигранное сражение. Не они прибыли первыми в Польшу…

На левый берег Вислы эшелон за эшелоном направлялись батальоны 9, 8, 6-го пехотных полков… Усиливалось немецкое сопротивление, грохотали 1000 орудий и минометов корпуса фон дем Баха и артиллерии 9-й немецкой долевой армии. Им отвечало 600 стволов польской и советской артиллерии…

С того берега доносятся тревожные голоса: «Стреляйте ближе, немцы уже в воротах…»; бьет тревогу переправа: «Сделайте что-нибудь с артиллерией, нас засыпают снаряды…» Одна за другой умолкают рации артиллерийских наблюдателей в рушащихся домах на улицах Загурной, Идзковского, Вилановской и Сольце; наблюдатели на Саска-Кемпе тщетно протирают стекла приборов, напрасно ругаются ослепшие польские и советские артиллеристы, не помогает ни специальный полк звуковой разведки, ни наблюдательные аэростаты — в горящем городе ничего не видно, в грохоте уличных боев невозможно уловить эхо вражеских батарей.

Вновь начинают наступление соседи — дивизии 47-й и 70-й армий. Неделю назад они имели самое большее по 3500 человек, а сейчас, после недели ожесточенных боев? Но командующий фронтом приказывает наступать, выйти за Бялоленкой на Легионово, к Висле, форсировать ее, захватить плацдармы между Варшавой и Модлином{141}. Еще продолжают грохотать орудия, небольшие группки пехотинцев просачиваются между немецкими узлами сопротивления. Саперы устанавливают штурмовые мостки на каналах, но немцы контратакуют. Вновь появляются «тигры» и «пантеры» дивизии «Герман Геринг». Плацдармы за Брудновским каналом потеряны. Наступление выдыхается. Вероятно, уже некому наступать.

Карандаш командующего фронтом черкает по полям представленного командующим польской армией документа, озаглавленного «План оперативно-тактических действий 1-й армии Войска Польского по овладению Варшавой»{142}. За три дня перебросить через реку целую армию и занять город? Что означают эти пустые графы?

Наступает, известно, пехота, поддерживает, известно, артиллерия, а обеспечивает кто? Какими техническими средствами заполнить эти графы? И наконец, как это все будет выглядеть на простреливаемой с обеих сторон реке, полной рукавов и мелей, где на протяжении трех четвертей зеркала реки тяжелое оборудование и орудия не могут двигаться ни на колесах — слишком глубоко, ни на паромах — слишком мелко? Однако штаб фронта направляет в Прагу в распоряжение генерала Берлинга одну за другой бригады советской артиллерии, саперные батальоны, химические и минометные подразделения. Их забирают у соседних армий — 8-й гвардейской, 47, 48, 70-й, соседям приказывают строить лодки для поляков{143}. Офицеры связи на дорогах выискивают части из резервов фронта, марширующие где-то между Бугом и Вислой. Части прибывают, сосредоточиваются, вводятся в бой, но все это требует времени.

Первыми, раньше сроков, установленных приказом, прибывают части, выделенные из 8-й гвардейской армии, самые необходимые — 4-й понтонно-мостовой полк, 274-й батальон амфибий. Приказ приказом, но ведь в нечеловеческой войне есть еще и что-то человеческое. Сталинградские саперы Чуйкова оплачивают долг благодарности — за польские танки, что спасали пехоту 8-й армии на варецко-магнушевском плацдарме, за польских танкистов, сгоревших под Студзянками.

1-я танковая дивизия в этот момент пересекала в море цветов и горячих поцелуев границы Голландии…

Призывы, направленные командованию Армии Крайовой — объединить усилия для спасения столицы, — остались без ответа. По наведенным такой дорогой ценой линиям связи передаются только технические и тактические данные, информация о противнике, указание целей для артиллерии, требования огневой поддержки.

Страшные дни третьей декады сентября 1944 года стали вершиной польской трагедии. Под густой тучей дыма Варшаву уже почти не видно, но варшавское зарево освещает всю Польшу. Взорваны электростанция и водопровод, нет тока, нет воды и пищи, нет лекарств и перевязочных материалов. За штурмовыми группами корпуса фон дем Баха шаг за шагом продвигается полиция, методично «ликвидирующая» жителей извечного гнезда бунтовщиков. В прах обращены 700 лет истории города, воплощенной в его строениях, и тысяча лет истории народа, воплощенной в его памятниках и архивах. Но еще можно спасти людей — эти сотни тысяч, скучившиеся в районах, сжимаемых кольцом вражеских позиций. Сотни тысяч людей — самое ценное достояние. Ученые и ремесленники, люди творческого труда и просто человеческие сердца. Ведь в их знаниях, характере, поведении тоже воплощено вековое достояние нации. Они еще поднимутся, они еще выпрямятся, они еще смогут столько выдержать и столько сделать!..

Баланс крови и славы. Четыре года продолжается борьба польского народа. В течение четырех лет поляки сосредоточиваются и собирают силы, готовятся к тому дню, когда их воля к борьбе, их умение и самоотверженность, их способность на величайший риск будут полезны родине. Где они теперь?

Шестнадцать тысяч повстанцев, вооруженных винтовками, автоматами, гранатами, находятся на баррикадах… «Вот весь мой арсенал», — говорит командир одного из важнейших участков обороны, открывая ящик письменного стола, в котором лежит несколько гранат и пачка патронов.

Где сейчас польские летчики — те сотни сильных и ловких людей, обладавших высокими моральными качествами и квалификацией, сыны народа, которые в течение ряда лет получали образование за счет экономии нищенских ресурсов нации? В небе Варшавы и Лондона, над Атлантикой и над Германией они доказали, что готовы ко всему. Тем более теперь! Но английский маршал авиации Слессор отвечает, что не видит возможности использовать их ввиду слишком большого риска: потеряно уже 27 машин… Две тысячи польских летчиков погибли, защищая Англию{144}.

И когда наконец началось то великое, давно обещанное и давно возможное наступление с Запада, на глазах у всей Варшавы «ковер» из ста семи огромных четырехмоторных бомбардировщиков перемалывает винтами воздух. Но как высоко, как все еще далеко от варшавской мостовой! Медленно, очень медленно опускаются парашюты с контейнерами на давно уже оставленную Охоту, на разгромленную немцами Волю и даже на Прушку. В руки повстанцев попадает всего 15 контейнеров, так как лишь несколько самолетов пролетают низко над землей и сбрасывают драгоценный груз прицельно, прямо между повстанческими баррикадами… «Это поляки», — говорят в Варшаве.

Над Срюдместьем и Чернякувом загораются «яки» полка «Варшава» и «кукурузники» полка «Краков». Не вернулся из-под Жолибожа майор Вихеркевич, один из тех довоенных польских летчиков, которые создавали в Григорьевском польскую народную авиацию. Советские летчики в польских мундирах опекают еще неоперившихся польских птенцов, совершающих над горящей Варшавой, свои первые боевые вылеты…

В течение этих дней и ночей каких-нибудь 50 самолетов, которые можно одновременно поднять в воздух, сделали 533 вылета, 7700 вылетов сделано советскими самолетами.

Где сейчас польская пехота, ветераны Сентября, те, кто пересек границу семи государств, чтобы взять в руки винтовку? Их славят маки на Монте-Кассино…

Где сейчас те, кого террор оккупантов выгнал из сожженных домов в партизанский лес, те, кому хорошо знаком свист пуль и кто не раз отважно штурмовал бункера вдоль железнодорожных линий и опорные пункты, устраивал засады на транспорты и танки? Они в обагренных кровью папоротниковых зарослях урочища Мазяже…

А другие? В Кампиноской пуще закрепился Тура, или Долина (поручник Адольф Пильх), не предпринимавший энергичных действий с целью отвлечь внимание немцев от Варшавы. Видимо, двухлетнее маневрирование между большевиками и немцами, закончившееся отступлением из Белоруссии вместе с захватчиками, не прошло бесследно для его представления об обстановке, о нуждах нации для поддержания борьбы…

Что толку в том, что в Кампиносе поручник Пильх со слезами умоляет капитана Шимона (Юзефа Крычковского): «Расстреливайте меня, но люди не виноваты. Дайте им возможность реабилитировать себя»{145}. Однако что-то оставалось неизменным.

В Келецком воеводстве солдаты АК окопались в укрепленных лагерях — уже отменен приказ о марше на Варшаву, но не дано указаний о действиях, которые имели бы больший смысл. Они ждут русских. Новый приказ напоминает: овладеть Радомом, или Кельце, или крупным лесным массивом, или Краковом, или в крайнем случае Тарнувом «с таким, однако, расчетом, чтобы удар был нанесен по меньшей мере за два или три дня до вступления большевиков»{146}. Какое это имеет отношение к гибнущей Варшаве? Вскоре и этот приказ, означавший повторение трагедии в меньшем масштабе, хотя бы в Тарнуве, будет отменен.

Остается лишь демобилизация, устройство «засыпавшихся», трагическая сцена закапывания оружия, вдвойне трагическая, ибо вместе с оружием как бы хоронится мечта о борьбе, о том, чтобы быть полезным, чтобы сделать что-то для страны, но вместе с тем — как это оружие будет легко выкопать потом, когда пройдет фронт и когда «после потопа начнет вырисовываться новая Польша, совсем другая, непонятная, зачастую недоброжелательная…

По пляжу Козловского, где кончается улица Валечных на Саска-Кемпе, через сотрясаемое взрывами немецких снарядов смертоносное пространство, тянущееся от Медзешинского вала до зеркала Вислы, группами по восемь человек, с тяжелыми нескладными лодками на плечах, бегут автоматчики подпоручника Люцины Херц из 9-го пехотного полка. Половина из них не доберется даже до Вислы. Комендант переправы, стоя по колени в воде, с залитым телефоном в руках, с тоской в глазах считает лодки, которые спускают на воду, лодки, которые не вернутся.

Немцы, захватив дом на Виляновской, 14, вытаскивают из него повстанцев и солдат, женщин, раненых… Выходит девушка без руки, с едва зарубцевавшейся культей. «Вист ду бандит?» «Я — солдат Армии Крайовой!» — Мария Цетыс произносит последние слова в своей жизни{147}. Со стороны улицы Французской до середины улицы Валечных спокойно, как бы прогуливаясь, направляется к переправе «папаша» — заместитель командира 9-го пехотного полка по строевой части подполковник Ян Кулицкий. С чуть грустной усмешкой он подбадривает солдат, прячущихся под стенами домов: «Пошли, хлопцы, бояться нечего». Он погиб вместе с экипажем понтона, разорванный на куски, едва выйдя за Вислинский вал на пляж Козловского.

Падает раненый командир 9-го полка майор Францишек Межвиньский. «Что я? К чему жить, — говорит он санитарке, — если нет моего полка?!» На другой день погибает его заместитель по политической части капитан Станислав Клейер. У плота с орудием, безнадежно застрявшего на песчаной мели, далеко от обоих берегов Вислы гибнет начальник штаба 4-го полка противотанковой артиллерии майор Игнаций Сохончик. На Виляновской погибает поручник Сергей Коненков, командир 1-го батальона. Его заместитель по политчасти подпоручник Мариан Сольский умирает на ничейной земле, откуда пытался вытащить связную Ясю из группы капитана Мотыля. На другом фланге плацдарма, на Загорной, падает, раненным, командир 3-го батальона капитан Станислав Олехнович. На переправе ранен командир 2-го батальона майор Антони Дроздов. «За мной!» — крикнул командир взвода Гольдберг, когда, ведя взвод в контратаку на дом на углу улиц Идзковского и Черняковской, уже занятый немцами, первым вскочил в пролом стены и тут же пал, скошенный автоматной очередью. Солдат, прижатый к мостовой улицы Сольце огнем, который немцы ведут из здания Национального музея и из-под виадука Понятовского, отчаянно пытается сокрушить каменное покрытие мостовой лопаткой. Ему приходилось сражаться на Волыни, в Полесье, в Подлясе, его учили ориентироваться в лесу и окапываться в болотах… В огненном квадрате двора, образованном горящими домами на улицах Идзковского и Загорной, гибнут люди из-под Слонима и Ратно, из Бродов, Трембовли и Друскенника. Люди, которые впервые в жизни увидели город, впервые вошли в многоэтажный дом.

Бой на узкой полоске вдоль обоих варшавских берегов разгорается все сильнее и поглощает наши силы скорей, чем успевают прибывать новые. Не хватает понтонов, не хватает лодок, не хватает снарядов, не хватает, наконец, людей. В ночь на 21 сентября под Варкой, там, откуда пришли поляки, по приказу командующего фронтом покидает окопы 226-й гвардейский стрелковый штурмовой полк, лучший в 8-й армии. К вечеру он уже прибывает в Милосну под Варшавой в распоряжение командующего польской армией{148}. Но это уже ничего не меняет.

Где-то далеко, в трудных скитаниях, на пути в Польшу и в ряды армии находятся сейчас другие — из районов Новогрудока и Вильнюса, месяцем раньше под Вильнюсом на предложение вступить в народное войско ответившие рыком шести тысяч глоток: «Хотим Вилька!» Они еще вернутся, они поймут, что важнее всего не полковник Вильк (Кшижановский) и не конституция 1935 года, а судьба гибнущей нации, что о границах, установленных Рижским договором, нечего мечтать. Они вернутся, но слишком поздно, хотя некоторые еще успеют отвоевать Поморье для Польши и землю для себя. Другие — и уже не по своей вине — вернутся лишь к моменту восстановления. Но здесь, на пражском пляже и на варшавском берегу, их тогда не было. Из-за споров, борьбы и противоречий последних лет эти польские силы в решающей битве не участвовали.

Солдаты советского минометного батальона, включенные в боевые порядки 8-го пехотного полка, тащат свои «бутыли» на варшавский берег близ улицы Червоного Кшыжа, а поседевший в боях у Волги и Днепра старшина-сапер, спуская на Вислу амфибию, уцелевшую из 48 имевшихся в его батальоне, с невыразимой горечью бормочет: «Да разве так воюют? Разве так берут города?» Из них уже никто не вернется, кроме десятка-другого раненых, сражавшихся там, где теперь находится автомобильный «Блошиный рынок», под мостом Понятовского, — капитанов Барановского и Плейзера, командиров батальонов 8-го полка. А эту последнюю амфибию лишь спустя 15 лет землечерпалки извлекут со дна Вислы, чтобы поставить в музей.

Но в данный момент в подвалах горящих домов на плацдарме еще держатся тысячи людей, ожидая смерти, и истово молятся возле мигающих свечек перед иконами. Молясь за умирающих, они молятся сами за себя. Палуба корпуса прогулочного корабля «Байка» залита кровью собранных здесь раненых, а рядом на переправе дико воет обезумевшая от боли и ужаса женщина. На командном пункте 3-й дивизии от окуляров стереотрубы отходит командир дивизии генерал Галицкий… Того, что он видит и знает, уже достаточно, хотя ему еще неизвестно, что его дивизия, не достигнув успеха, потеряла 2383 человека — 25 процентов своего состава. А подпоручник Янина Блащак с автоматом в руках, в удушающих клубах сернистого дыма еще ведет своих хлопцев — лучших минометчиков дивизии — без боеприпасов, беспомощных, с одними только винтовками в последнюю контратаку.

Сотни отчаявшихся, но все еще полных надежды глаз следят за каждым шагом, каждым движением майора Станислава Латышонка, который теперь командует остатками полка, и капитана Ежи (Рышарда Белоуса), командующего остатками отрядов АК на плацдарме.

«Держитесь, держитесь хотя бы до ночи», — тихо пищит трубка радиотелефона, а майор Латышонок произносит свои последние, горькие и иронические слова: «Я держусь, я держусь, но только за эту трубку!»

А ведь в это время Польша имела двести тысяч регулярных солдат под ружьем, 500 танков, 300 самолетов, несколько тысяч орудий…

Карпатская и кресовая дивизии, обескровленные в изнурительных боях над рекой Метауро, отдыхают у берегов Адриатического моря. Артиллерия 2-го корпуса поддерживает итальянских партизан, освобождающих свои деревеньки. Парашютисты Сосабовского яростно вгрызаются в надрейнский ил у переправы под Дрилем. Они ищут затопленный англичанами паром, чтобы переправить из-под Арнема уцелевшие остатки своей бригады, — стоящая рядом английская «сухопутная» дивизия не хочет вмешиваться в это дело.

Город Аксель в Голландии в знак благодарности за свое освобождение, осуществленное «в истинно польском духе» — вдохновенно, без применения артиллерии и авиации, — преподносит польским танкистам герб города и сооружает в их честь памятник.

Над Вислой стволы орудий польской и советской артиллерии наводятся на последнее уцелевшее хранилище национальных ценностей — комплекс зданий Национального музея, унылый, неподвижный бастион, откуда простреливается вся поверхность реки, исходные пункты переправ, пути подхода к агонизирующим плацдармам…

А еще патруль разведчиков на вислинском пляже напротив Жолибожа находит умершего от потери крови офицера разведки 6-го полка, который двумя днями раньше обеспечил переброску рации для командующего Жолибожем полковника Живицеля. Тело офицера уже застыло, рука — в открытом ящике с противотанковыми гранатами. А неподалеку в кустах был найден потерявший сознание, трижды раненный в этом бою, командовавший силами 6-го пехотного полка на варшавском берегу майор Юлиан Шацилло{149}.

1792 человека из состава 1-й дивизии погибли в течение пяти дней при попытках выйти к берегу Вислы. Свыше 6 тысяч человек потеряли в это время советские корпуса, наступавшие на Прагу.

3764 человека потеряла 1-я армия в течение 10 дней боев за форсирование Вислы и попыток прорваться к позициям повстанцев. Более 5 тысяч людей потеряли за это время советские части, поддерживавшие поляков, и дивизии, наступавшие по соседству на Бялоленку и Легионово, чтобы отвлечь вражеские силы от польской армии.

Итого 5500 солдат 1-й армии Войска Польского и 11 тысяч солдат Советской Армии. 16 500 человек в течение 15 дней{150}.

Эти трагические дни сентября — вершина польской славы. Именно в это время мы так славно сражались везде, на всех фронтах. И только на подступах к Варшаве нас было слишком мало.

Конечно, это была война народов всей Европы и всего мира. Мы внесли свой вклад, как и в прошлом, во все битвы и на всех баррикадах. Но в действительности, являются ли эти усилия, по форме интернациональные, умножением нашего вклада или же распылением наших сил? Не результат ли это того, что путь Польши к свободе распался на дорожки, дорожки — на тропинки, по которым, правда, движение шло, но которые никуда не вели? Настоящий путь был только один, а ложных — неограниченное множество.

Значит ли это, что не следовало бороться? Что танкисты Мачека не должны были сражаться во Франции, Бельгии и Голландии? Конечно, должны были, коль скоро они оказались там. Но обученные экипажи кадровой 16-й танковой бригады вообще не пошли на фронт, ибо не хватало людей как раз необученных, но желавших сражаться, необходимых для заполнения всех звеньев большого военного механизма, каким является танковая часть. А в стране такие люди были. Впоследствии они участвовали в боях за Поморье — терпеливые пехотинцы без своих танков, ибо здесь не хватало танкистов.

Значит ли это, что не надо было высаживаться под Арнемом? Разумеется, надо было. Но разве эта бригада не была в действительности предназначена для Польши? Я знаю, англичане задерживали ее, по совсем не по техническим соображениям: Варшава находилась в полосе действий Советской Армии и, пока Советский Союз был нужен, чтобы добить Германию и тем самым сэкономить английскую кровь, до тех пор англичане не хотели нарушать установленное разделение «сфер военной ответственности».

Я знаю, что к этим парашютистам и русские не отнеслись бы благожелательно. Почему? Потому что они имели достаточно горького опыта с «тихотемными» из Англии, которые командовали польскими партизанами в Белоруссии и Литве, где боевые отчеты в штаб округа имели заранее предусмотренные три рубрики: борьба против немцев, борьба против местной полиции (белорусской, литовской), борьба против большевистских партизан. Они хорошо знали, что для польского командования в Лондоне лозунг «Первые в стране» означает «Первые в момент крушения Германии», чтобы поддержать внутренние силы в их демонстративной акции, направленной против Советского Союза.