Сорок четвертый

На другой день раздались первые выстрелы, и премьер Станислав Миколайчик в Москве в первой беседе с главой Советского правительства сразу же заявил:

«Я хочу информировать вас о том, что в Варшаве находятся вице-премьер и три члена моего кабинета. Они составляют подпольное правительство Польши»{105}.

Спустя год Монтер, уже генерал, написал:

«В освобожденной столице суверенного государства легальные власти должны были взять в свои руки управление всей освобожденной страной… Надо было показать всему миру, что правительство находится на посту…»{106}.

До сих пор историки ведут споры о том, что же представляло собой Варшавское восстание. Было ли это продолжение «Бури» — демонстрации против Советского Союза, которая переросла в длительную вооруженную борьбу против Германии, или же возврат к концепции всеобщего восстания — взятия власти буржуазным правительством на волне поднимавшейся национальной войны с захватчиками. Изменился ли реакционный характер этого события в момент начала, в первый день восстания, или же восстание до конца имело двойственный характер — характер реакционной демонстрации верхов и патриотической борьбы низов? Представляло ли собой восстание 1 сентября что-то другое по сравнению с тем, чем оно было 1 августа? Отличается ли кровь павшего полковника от крови рядового солдата, поскольку полковник погибал за концепцию, а солдат — просто за Польшу?..

Не слишком много смысла в подобных сомнениях…

В один из дней августа, во время боев, за сохранение связи между Жолибожем и Центральным районом, девять девушек-связных из группировки Кедыва ГК АК пробирались одна за другой, неся важный приказ, через железнодорожные пути, разделявшие эти участки борьбы. Одна за другой. Семь из девяти погибли. Умиравшая Крыся Хечкувна сказала капеллану:

«Не страшно умирать за родину».

Писатель — его дочь, подруга Крыси, погибла в восстании с боевой песенкой «Парасоля» на устах — с горькой иронией комментирует ее слова: «Она не умела выражать чувства и плохо писала сочинения…»{107}. Крыся просто не знала, что таких слов никогда не произносят вслух. Их не произнес бы полковник Живицель (Мечислав Недзельский), командующий повстанцами в Жолибоже, серьезно раненный и руководивший своими подчиненными вплоть до последней минуты, до поражения.

Они не произнесли бы этих слов. Они молча, но упорно воплощали в жизнь свой моральный смысл, они служили родине, и это было важнее всего. Их моральная сила имела своим источником не надуманную политико-стратегическую концепцию, а, как и моральная сила их молодых солдат, верность родине и веру в правильность избранного пути. Верность и веру, искреннюю и честную. Они служили не идее низов или верхов, ибо речь шла вовсе не об этом, они служили Польше в целом, сверху донизу. Свободной. Единственной. Подлинной. Так им тогда казалось. Да, в самом деле, подлинной, но только другой. Ибо, по сути дела, тогда в единой борьбе против захватчиков было две Польши.

Я думаю, что Варшавское восстание было прежде всего проявлением, наглядным свидетельством своеобразного двоевластия, существовавшего в Польше.

Можно ли вообще говорить о двоевластии применительно к Польше, через которую проходила линия фронта, к Польше, подавляющая часть которой была оккупирована? А власть Германии? Однако мы знаем всю специфику морально-психологического и политического положения польского народа в условиях оккупации. Мы знаем, что, хотя оккупационный режим самым реальным и жестоким образом определял повседневное бытие, жизнь и смерть нации, он не воспринимался поляками как «всамделишная» жизнь. Ощущение, что все чужое — не настоящее, что даже смерть не настоящая и что истинно только то, что польское — в подполье и за границей, в сердцах и на волнах эфира, — это ощущение было всеобщим и всеохватывающим. Настоящая польская смерть за колючей проволокой Майданека или под стенами Павяка словно бы и не была частью польской жизни. Польской жизнью считались Тобрук и отель «Рубенс», проблема «анархиствующих» Батальонов хлопских и «козни» пепеэровцев или гвардейцев «Ценя» в Красницком, расколы среди народовцев, в результате которых все большие группы крайних переходили на позиции сотрудничества с немцами (а следовательно, оказывались за рамками истинной польской жизни). Даже граф Роникер и его Главный опекунский совет не были частью польской жизни — слишком уж явно они принадлежали к оккупационному, временному, «невсамделишному».

Не подлежит сомнению, что весной 1943 года в этой истинной польской жизни сформировались два обособленных, явно выраженных главных течения. Два центра эмиграции: Лондон и Москва. Две структуры внутри страны: с одной стороны, делегатура, с другой — группирующиеся вокруг ЦК ППР левые элементы ряда польских партий. Две вооруженные силы нации: Армия Крайова и Гвардия Людова.

В 1943 году из многочисленных польских течений выделялось левое течение, ставшее, наряду с «официальным» (правительственным), вторым ведущим, представительным течением, столь же значимым (разумеется, до того, как оно позднее стало руководящим, главным). Партия завоевывала позицию руководящей силы широкой политической группировки, что нашло выражение в создании КРН. Гвардия становилась ядром подпольного общенационального войска — Армии Людовой.

Эта двойственность проявлялась в существовании двух классовых лагерей, а ее кристаллизация была отражением роста политических группировок польского общества. Формировались два представления о Польше, и прежде всего — две концепции главной цели национальных усилий: «на сегодня» — на время войны, борьбы за свободу и «на завтра» — на день освобождения. Кристаллизовались и окончательно возникли две оси власти, два правительства, оба располагавшие силами в эмиграции (а также поддержкой определенных, но различных международных факторов) и силой в стране: аппаратом власти, войском, зачатками организации общественной жизни, а также зачатками собственной территории, которой можно было распоряжаться. Формировалось реальное двоевластие: материальное и духовное; двоевластие в польском вопросе на международной арене, двоевластие в повседневной жизни и в борьбе народа с захватчиками, двоевластие в начинавшемся восстановлении освобожденных зон — двух территорий, двух государств единой нации. И двоевластие в сердцах и душах миллионов.

В третьей декаде июля двоевластие проявилось. В Люблине, Любартуве, Влодаве, Пулавах, Красныставе, Замостье, Билгорае, Януве, Краснике, Радзыне, Седльцах, Гарволине, Венгруве, в уездных городишках Подлясья и Малопольши из подполья выходили рады народовы, объединялись представительства левого течения, привлекались люди, признающие освобождение, признающие ПКНО. И так же, днем раньше или днем позже, в Люблине, Любартуве, Януве, Замостье, Билгорае, Хелме, Хрубешуве, Бяла-Подляске, Белостоке, Седльцах из подполья выходили воеводские и уездные представители делегатуры польского правительства в Лондоне, объявляли себя воеводами и старостами, тянулись к власти.

В одном и том же месте, на одной и той же рыночной площади, на одной и той же улице, в обстановке растущей напряженности и усиления враждебности вставали друг против друга две власти, две Польши. Каждая располагала вооруженной силой. Вооруженная сила «лондонского» правительства — отряды Армии Крайовой, еще разгоряченные последней схваткой с немцами, еще полные воли к борьбе и гордые боевыми успехами, приступали к реализации функций, предусмотренных планом «Буря», — к демонстрации законности и реальной силы «лондонского» правительства на польской земле. К демонстрации перед теми, кто еще в сегодняшнем сражении с захватчиками были товарищами по оружию, — перед Советской Армией.

Однако, чтобы продемонстрировать свою власть, ее надо было взять. А власть не лежала на улице, как предполагалось на основе наиболее близкого польского опыта — опыта 1918 года. Другая власть, народная, в активных боевых группах левых сил в деревнях и городах укоренялась раньше, чем бежавшие немцы освобождали ратушу. Чаще всего власть уже существовала. Следовательно, чтобы добиться цели, надо было свергнуть эту власть и не просто установить свою власть, но и навязать ее. Навязать вооруженному народу.

Не немецкая агентура, не крайне правые силы, не организатор братоубийственной борьбы — НСЗ, а именно это патриотическое войско, по идее общенациональное, но подчинявшееся власти, далекой от страны, стало лицом к лицу против польских левых сил, у порога гражданской войны. У порога братоубийства.

Во второй беседе с Миколайчиком глава Советского правительства Сталин, упрекая эмигрантского премьера в том, что он полностью игнорирует факты — практическое существование на освобожденных землях, а также в гуще национальной жизни в условиях оккупации этой второй Польши, левой, Польши ПКНО, и решительно отвергая концепцию признания оси Лондон — Варшава единственным представительством Польши, гневно бросил: «Но мы не можем иметь дело с двумя польскими правительствами»{108}.

А ведь они существовали! Существовали с 1943 года, с момента, когда оказалось, что та единственная власть, которую до сих пор признавали (хотя иногда условно), не в состоянии решить неотложные проблемы, стоящие перед нацией. Это были две ключевые проблемы: внутренняя и международная. Во-первых, способ и направление использования национальных сил в происходящей борьбе против оккупантов за само существование нации. Во-вторых, соединение и согласование усилий и судеб Польши с усилиями будущего освободителя и победителя — Советского Союза. Старая власть, опасаясь активизации и роста роли народных масс, не могла ни мобилизовать силы народа, что несло угрозу для той социально-классовой модели Польши, которую она отстаивала, ни обеспечить надлежащие отношения с СССР вследствие взаимного недоверия, связанного с опасениями перед неизбежным изменением географического положения Польши, неприемлемым для этой власти.

Весьма характерное для Польши обстоятельство: власть, представлявшая уходящие классы и Польшу старого типа, оказалась непригодной для общества не по классовым мотивам (так бывает, когда требования народных масс превышают возможности компромисса), а по национальным мотивам, поскольку она не сумела обеспечить нации в целом путь к спасению от смертельной опасности. Новый центр кристаллизации нации, зародыш нового руководства и власти появился и победил тоже не в силу чисто революционных, общественно прогрессивных факторов, а потому, что сумел реализовать эти общенациональные постулаты. И поэтому он мог предложить обществу широкую платформу соглашения и мог осуществить почти полное национальное единство — до того момента, пока он сам искренне признавал примат общенациональных задач над всеми остальными — задач борьбы за спасение родины и ее возрождение, первоочередность принципа единства в борьбе за самое существенное в жизни нации.

Ведь и мы, поляки, уже также не могли иметь дело с двумя польскими правительствами. Мы уже не могли позволить себе двоевластия. В такой момент? На Висле? Разве время было вытаскивать на историческую арену весь ад беспокойств и противоречий, стремлений и опасений, патриотического динамизма и солдатской лояльности — все это сплетение конфликтов двоевластия, охватившее души людей? Души людей, которые поднялись на борьбу во имя спасения Польши и которые в момент величайших усилий для достижения этой цели были неожиданно остановлены! Остановлены вопросом: «Польша — да, но какая?»; утверждением, что спасать надо не всякую Польшу, а только единственную истинно легальную; призывом заботиться теперь не о национальной субстанции — о людях, а о национальных формах — о границах и законах.

Ведь именно в эти дни подпоручник Подкова выстроил подразделения 9-го пехотного полка АК перед резиденцией старосты в Замостье, посланный сюда, чтобы отстаивать старую Польшу, легального старосту от людей новой Польши, которая несла крестьянам Замостья и жизнь, и землю. Встал против революции с автоматом, подаренным ему в знак благодарности советскими партизанами, которых несколько месяцев назад во время совместной борьбы он водил тропами Замойщины.

Подпоручник Подкова не использовал свой партизанский ППШ против нового старосты ради назначенного на должность Лондоном. Но и не захотел отдать оружие пришельцам. А когда было произнесено самое горькое, самое страшное слово — «фашист», подпоручник Подкова разбил свой автомат с памятной надписью: «Соратнику по борьбе против фашизма от советских товарищей по оружию». Трагический отзвук — треск оружия, овеянного солдатской славой в борьбе за свободу, а теперь разбитого о железную ограду гимназии Замойских, — будет сопутствовать дням рождения, дням освобождения. Это было трагическое столкновение консервативной по своему существу солдатской лояльности с революционными потребностями нации. Это была трагическая ошибка в подсчете, когда в трудной польской бухгалтерии выпускается из поля зрения третья рубрика — третий элемент положения нации.

Ошибка. 22 июля в Освенциме из колонны заключенных, возвращавшихся с работы, гестаповец вызвал Романа Сливу, еще раз проверил, тот ли это Вебер, коммунист из Домбровского бассейна, член инициативной группы 1941 года, который одним из первых был сброшен с парашютом в Польшу и стал организатором и командующим Гвардией Людовой Краковского округа, и застрелил его на месте. Позднее, 2 августа, по специальному шифрованному предписанию Гиммлера были уничтожены генерал Грот (Стефан Ровецкий) и президент Варшавы Стефан Старжиньский…

Еще до начала восстания немцы «очищали» Павяк. Было расстреляно несколько сот человек, в том числе Павел Финдер и Малгожата Форнальская.

26 июля измученные долгими переходами полки 1-й армии проходили через утопавший в цветах Люблин, направляясь с парада прямо на Вислу, на фронт, на борьбу за плацдармы, с которых открывался, путь в глубь Польши, к полному ее освобождению.

«В тот же день вечером мы вошли в Люблин. Улицы, по которым мы двигались, были усыпаны наполовину увядшими от летней жары цветами. Это были следы встречи, которую население устроило утром нашей армии. Ничего не поделаешь: саперы в бой идут первыми, а к лаврам победы приходят последними, — вспоминает Я. Опочиньский, солдат одного из саперных батальонов 1-й армии. — …В пять утра подъем. Сонные одеваемся. Глаза слипаются, а ноги никак не хотят идти. Но все-таки двигаемся. Вначале идем нестройно. Кто-то запевает, и мы чувствуем прилив бодрости. Улицы будто вымерли, лишь изредка покажется где-нибудь ранний прохожий. На тротуарах валяются немецкие афиши и объявления. Дома купаются в утреннем солнце, за окнами копошатся люди. Радость распирает сердце… Посреди площади на возвышении виднеется какой-то дворец или замок, окруженный высокой оградой. Туда направляется авангард батальона.

Я пою вместе со всеми. Конечно, как обычно, про то, «как Кася гнала волов…». Я подумал при этом, что теперь надо создавать новые песни, отражающие наши переживания. С песней, ослепленный солнцем, батальон входит в мрачные ворота замка. Поем как раз про то, как Ясь спрашивает: «Что за гости у тебя…», когда песня внезапно замирает на устах… Еще слышу команду: «Рота, стой! Нале-ево!» После этого устанавливается жуткая тишина. Кругом, куда ни глянешь, человеческие тела. Одни лежат прямо у наших ног, другие свисают с лестниц, ведущих в какие-то помещения. Они в ужасном состоянии. Опухшие лица с застывшими от ужаса глазами. Завернутые в лохмотья, голые или в одном белье, мертвые лежат на спине, на животе, в разных позах…

Солнце подымается все выше. Лопаты яростно вгрызаются в землю, отбрасывают кирпичи, камни, гравий… Могила требуется большая. Расстрелянных около трехсот… Работаем молча, не глядя друг на друга.

Края ямы доходят уже до пояса, когда вокруг начинают собираться люди. Некоторые спускаются в яму, чтобы сменить измученных солдат. Я помогаю пожилому мужчине. Седая голова его трясется — то ли от волнения, то ли от старости. Какая-то женщина пытается его удержать, но старик мягко отстраняет ее, шепча: «Там мой сын…»

Командиры отделений подают команду: «Становись!» Начинаем переносить трупы…

Вечером батальон вышел из Люблина, направляясь в сторону Вислы. Мы шли так быстро, что кухня с едой, до которой никто из солдат сегодня не дотронулся, не могла поспеть за нами. В Люблине мы потеряли дар речи, потеряли способность петь»{109}.

День освобождения был не только днем решения вопроса о том, какой должна быть Польша, не только днем выбора будущих форм польской жизни. День освобождения все еще был днем выбора между жизнью и смертью. Главные задачи дня определялись не только тем, что существовали ратуши, на которых надо водрузить национальные флаги, но и тем, что были тюрьмы, лагеря, строго говоря, одна большая тюрьма, к воротам которой надо поспеть, чтобы роль поляков не ограничивалась бы только выкапыванием могил.

Германия войну проиграла. В конце июля — начало августа в этом не сомневался никто, даже немецкий генералитет. Но выиграла ли уже эту войну Польша? 90 процентов ее территории еще находилось в руках оккупантов, 90 процентов населения ежеминутно несли неисчислимые потери. Больше того, потери с каждым днем росли. Польша наряду с Чехословакией была последней добычей, которая оставалась в лапах Гитлера. Ни Гитлер, ни любой другой из возможных представителей германского империализма не намеревался отказаться от нее.

Если предусмотренная планом «Буря» демонстрация была призвана вызвать конфликты и столкновения достаточно громогласные, чтобы пробудить в Англии и Америке выступления противников союза с социалистическим государством в защиту прав «лондонского» правительства и вызвать конфликт с Советским Союзом, то не предполагало ли это в качестве предварительного условия какого-то «согласованного» отношения западных союзников к Германии? Но кому бы пришлось платить за соответствующее согласование? Идейный руководитель заговора 20 июля 1944 года Герделер предлагал именно такое решение: чтобы оказать сопротивление большевикам, добившись с этой целью мира на западе и англо-американской поддержки, он намеревался вернуть все завоевания Гитлера… Все, за исключением Польши.

Таков был риск. Был ли он известен инициаторам «Бури»? Понимали ли они это? Учитывали ли его в своих калькуляциях? В конечном счете они ведь посчитали более важной другую проблему, проблему двух течений, проблему двоевластия, проблему двух государств.

Не будем вычеркивать из памяти фрагменты тогдашней действительности, которые, хотя и не относятся к боям и не могут быть зачислены в перечень совместных вооруженных усилий, так тяжело сказались на цене и результатах этих усилий. Не будем ретушировать запечатлевшуюся в памяти военных лет фотографию, соскабливая с нее изображение некоторых действующих лиц этой драмы…

В ночь на 27 июля близ аэродрома Мотыль под Тарнувом 170 солдат Армии Крайовой заняли посты, с беспокойством поглядывая в направлении более чем сильных и более чем близких немецких гарнизонов. Они знали, что самолет из Бриндизи должен быть принят и немедленно отправлен назад. В полночь над размокшей после недавнего ливня посадочной площадкой появилась двухмоторная «дакота». Медленно тормозя, она двигалась вдоль цепи фонарщиков, поочередно гасивших фонари, которые указывали направление посадки. Продуманная и четкая, несмотря на спешку, операция выгрузки и погрузки самолета заняла 10 минут. Голос пилота-поляка и немецкие пулеметы, захваченные 2-м корпусом под Монте-Кассино, символизировали связь, которая поддерживалась через линии фронтов… В самолет грузили найденные на другом конце Польши, под Сарнаками над Бугом, части немецкой ракеты Фау-2, садились пассажиры: капитан Рафал (Ежи Хмелевский) с чертежами и микрофильмами Фау-2, Марек Цельт (Тадеуш Хцюк) и «двое каких-то старичков», которых, как не без язвительности отмечает офицер, принимавший самолет, пришлось подсаживать в кабину. Взревели моторы… еще сильней, еще громче — фюзеляж беспомощно трясся на неподвижных колесах, которые увязли в размокшей травянистой поверхности аэродрома. Палками, прикладами и руками солдаты отгребали грязь от колес самолета, мостили полосу для разбега.

— Вы должны улететь! — в отчаянии кричал пилоту один из офицеров-партизан. — Вы должны улететь!{110}

Трудная, занявшая много месяцев работа разведчиков, инженера Коцьяна, труд техника, гибель солдат разведки, муки партизан, которые выискивали потерявшиеся в пробных полетах бомбы, смертельный риск людей, находившихся здесь, чтобы обеспечить приемку и охрану операции «Мост», молчаливая преданность сотен простых людей из окрестных деревень, которые — тайна из тайн — не могли не знать, что на аэродроме «что-то» готовится, но ничего не выдали. Не может быть, чтобы все это пропало, оказалось напрасным! Они должны улететь!

И после длившейся целый час возни с беспомощной машиной, она наконец оторвалась от земли, набрала высоту и легла на курс «трасса номер 4»: Будапешт — Бриндизи. Самолет летел на юг, везя спасение для Лондона, для тысяч людей над Темзой. И он вез, быть может, гибель для Варшавы и тысяч людей над Вислой.

Вспомним о старичках, вызвавших жалость. Эти штатские так же важны, как груз военного значения.

Томаш Арцишевский, 67 лет, один из основателей ППС, член боевых групп периода 1905—1907 гг., соратник товарища Зюка, Коменданта, Деда со времен покушения в Рогове, в Безданах, на почте на Вспульной улице, многократно занимавший министерские посты, руководитель ВРН в годы оккупации… В эмиграции надо было иметь какого-то значительного деятеля из Польши, ведь коммунисты ссылались на Польшу, их представляли люди, только что прибывшие оттуда, из Варшавы… Было решено, чтобы и от имени Лондона выступил человек из Польши. Поступил приказ привезти Арцишевского. Не пройдет и полгода, как он прославится заявлением, что Польша не хочет западных земель, что она не желает возвращения Щецина и Вроцлава.

Другой штатский старичок не был ни штатским, ни старичком. Партизанам АК он показался неловким, так как еще не оправился после перелома ноги, полученного четыре месяца назад при прыжке с парашютом из самолета над территорией Польши.

Имя этого эмиссара, известного как Бжоза, или Саламандер, и теперь возвращавшегося назад, — Юзеф Ретингер. Родился и воспитывался он в Кракове, а образование получил в парижской Сорбонне, но был английским полковником и наверняка не простым офицером разведки, а государственным политическим агентом высокого класса.

Его можно было встретить в Марокко у Абд-эль-Керима во время англо-французских колониальных схваток, он организовывал какие-то антикатолические выступления в Мексике и какие-то международные съезды профсоюзов, длительное время подвизался в Китае, а в годы войны был приставлен «к польским делам» и даже представлял Польшу в качестве ее первого дипломатического представителя в Москве в 1941 году. Сверх того, он почти неотлучно, как тень, следовал за генералом Сикорским. С того момента, как он организовал выезд генерала из капитулировавшей Франции в Лондон, он всегда находился с ним рядом: в штабе, в правительстве, в автомашине, в самолете. Он покинул генерала только однажды, в том последнем полете, который завершился трагедией над Гибралтаром. Зачем он летал в Польшу, о чем в течение четырех месяцев беседовал с руководителями подпольной «лондонской» Варшавы, военной и гражданской, с чем возвращался?

В момент, когда из Польши стартовал самолет, везший Фау-2 и «старичков», из Англии, с аэродрома Нордхольт, стартовал другой английский самолет, везший кружным путем, через Африку и Азию, премьера Станислава Миколайчика в Москву. 27 июля на аэродроме в Рабате Миколайчик и Арцишевский встретились. 28 июля в Каире Миколайчик встретился с полковником Ретингером. Беседы продолжались долго. Нет и никогда не будет достоверной стенограммы этих бесед. Об их содержании мы можем только догадываться на основании последующего хода событий. Я думаю, что первый собеседник, которого в высшей степени беспокоило известие о польском государстве, возрождающемся между Бугом и Вислой, хотел услышать от другого, который в течение четырех месяцев рыскал в подчиненном власти Лондона подпольном государстве, мнение о возможностях этой силы. Возможностях, которые, как мы знаем, нельзя сбрасывать со счетов в борьбе с немцами, в борьбе за свободу. Но, видимо, более важной была признана другая проблема — проблема двух течений, проблема двоевластия, проблема двух государств.

Больше того, в беседе до сознания собеседников, должно быть, дошел тот факт, что в данный момент мир имеет дело, собственно говоря, только с одним из течений, с одним из польских государств — Люблинским. А то второе, подпольное, не было достаточно заметным. Мне думается, что в этом заключается одна из причин принятия решения о восстании, одна из причин того, что на рассвете 1 августа девушки-связные доставляли запоздалые приказы, а на улицах появились полузамаскированные конвои, транспортировавшие оружие, и 20 тысяч парней и девчат Варшавы, забросив на спину вещевой мешок с куском хлеба и перевязочным пакетом, говорили: «Мама, сегодня лучше не выходи из дому, а обо мне не беспокойся, я скоро вернусь». А матери клали им в мешки конфетки, все еще считая их детьми{111}. Впоследствии по этим конфеткам они находили неузнаваемые, растоптанные войной останки своих дорогих детей.

В 17.00 повстанческие взводы атаковали указанные им объекты — главные центры города, чтобы выбить оттуда немцев, чтобы утвердить законную власть. Лишь бы не опоздать, лишь бы не позже, чем за двенадцать часов до вступления большевиков, лишь бы опередить ту, другую власть, которая может потянуться к варшавской ратушей дворцу совета министров не только из Люблина, но и отсюда, из Варшавы — с Воли и Повисля…

3 августа, Москва.

Сталин: Главной целью Вашей поездки является обсуждение вопроса об объединении всех политических сил в Польше… В наших поисках решения нельзя обойти вопрос о взаимоотношениях между польским правительством и ПКНО.

Миколайчик: Я не хочу его обходить и потому прошу Вас облегчить мне выезд в Варшаву…

Сталин (прерывая): Но ведь там немцы!

Миколайчик: Варшава будет свободна в ближайшие дни.

Сталин: Дай бог, чтобы так было…{112}

Поражает уверенность одного из собеседников! Ведь повстанческие возможности, хотя бы в отношении боеприпасов, были рассчитаны лишь на то, чтобы опередить вступающие войска Советской Армии. День, два… По самым оптимистическим оценкам — максимум три — пять дней боев…

Пожалуй, сомнения второго собеседника были обоснованны!

Последние километры. Нет, я, разумеется, не знаю, о чем тогда думал этот человек — именно человек, а не бог, но человек, нависавший, подобно скале, над судьбами советских народов, скале, тень которой падала и на исторические судьбы поляков. Я не знаю, о чем думал Сталин, и никто не знает этого. Но можно предполагать, догадываться, выдвигать рабочие гипотезы. Однако прежде всего напомним, что все выводы надо делать из однажды принятых исходных положений. Мы знаем, что он не был богом… И следовательно, если он не был богом — он не был ни всеведущим, ни всемогущим.

Итак, я не знаю, о чем он думая ни 3 августа, когда говорил Миколайчику: «Дай бог, чтобы так было», ни 5 августа, когда телеграфировал Черчиллю: «Думаю, что сообщенная Вам информация поляков сильно преувеличена и не внушает доверия», ни 9 августа, когда говорил Миколайчику, что еще 5 августа ожидал взятия Варшавы, ни 16 августа, когда в ответ на послание Черчилля по вопросу помощи Варшаве с воздуха отвечал: «…Советское командование пришло к выводу, что оно должно отмежеваться от варшавской авантюры, так как оно не может нести ни прямой, ни косвенной ответственности за варшавскую акцию»{113}. Я также не знаю, о чем он думал, когда в начале сентября распорядился дать согласие на «челночные» полеты над Варшавой самолетов с запада на советские аэродромы.

Впрочем, я полагаю, что каждый раз он думал о чем-то ином, поскольку уже что-то иное знал и в каждый данный момент по-иному оценивал обстановку.

Впрочем, не так уж важно, о чем он думал. Гораздо важнее, какие он принимал решения. А об этом мы косвенно, пожалуй, можем судить, ибо знаем обстоятельства, в которых эти решения принимались, знаем их непосредственные и опосредствованные результаты. Мы знаем реальности ситуации и хода событий на фронте.

Сегодня, по прошествии более 30 лет, когда мы имеем возможность узнать эти реальности (хотя по-прежнему еще не полностью, но гораздо лучше, чем мир знал их в 1944 году), нас поражает разрыв между действительностью на поле битвы и тогдашним «общественным сознанием» — взглядами мира на ситуацию. В этих взглядах, формировавшихся из догадок, основанных на неполной и односторонней информации, на которой сказывались дипломатическая игра и прямая пропаганда, весьма часто обнаруживались тенденции, прямо противоположные истинному направлению развития материальной действительности войны. На рубеже 1941—1942 годов, летом и осенью 1942 года, в моменты, когда крепли и сосредоточивались силы для могучих советских контрнаступлений, не только генерал Андерс, но также штабы и правительства, значительная часть мирового общественного мнения со дня на день ожидали, кто с радостью, кто с тревогой, окончательного истощения советской силы сопротивления, окончательного падения Советского Союза. Позднее могучие усилия советского народа, мужество солдат, мудрость полководцев изменили обстановку на фронте, а советская дипломатия и пропаганда, опираясь на эти реальные успехи, в еще более значительной степени изменили настроения мировой общественности. В 1944 году мир, зачарованный масштабами и темпами советских побед, поверил не только в могущество СССР и его армии, но и во всемогущество «дядюшки Джо». Я думаю, что последний в свою очередь, используя в текущей политике эту веру, сумел так укрепить ее, что даже временным слабостям придавал видимость силы, и это вызывало еще большее уважение со стороны его партнеров.

Итак, мне думается, что Сталин, что бы он тогда ни говорил, 3 августа имел достаточно оснований сомневаться в скором освобождении Варшавы… Он ведь отлично знал, что операция «Багратион», последним эхом которой были орудийные залпы на предпольях Варшавы, планировалась Верховным Главнокомандованием Советской Армии в значительно более скромных масштабах. Первоначально она планировалась только на глубину 150 километров, как Бобруйская операция. В мае она была утверждена как Белорусская операция, рассчитанная на 250 километров{114}, и из этого исходило планирование работы фронтовых тылов. В этом варианте ее целью был разгром немецкой группы армий «Центр», освобождение Белоруссии и создание таким образом выгодных предпосылок для освобождения в будущем Литвы и Польши. Однако, когда в мае окончательно уточнялся план и принималось решение, надо было учитывать опыт прошлого, и в частности уроки 1941 года. Они свидетельствовали о необходимости наступать через Белоруссию только к северу от Полесских болот и при этом поддержать наступление действиями на южном фланге через Волынь на Люблин и Демблин{115}.

Следствием этого было разделение 1-го Белорусского фронта на две группировки, следствием этого был удар, по существу, вспомогательный, который наносился из-под Ковеля на Хелм и Люблин. Его цель состояла не в том, чтобы идти дальше, а в том, чтобы через Седльце выйти в тыл Брестской крепости, сокрушить немецкую оборону на линии Брест — Гродно, которая могла бы задержать наступление главных сил, двигавшихся из Белоруссии северным путем.

Следовательно, войскам предстояло выйти на линию Белосток — Люблин, а дальше к югу фронт должен был установиться где-то между Львовом и Перемышлем{116}.

Волей судеб события развернулись иначе. Войска, наступавшие на Волыни, достигли своих целей значительно раньше, чем войска, шедшие из Белоруссии. Они пробились к Вепшу, а правым крылом через Седльцы вышли в тыл Бресту. Что им было делать? Ждать? Они продвигались вперед, потому что была возможность. Они находились в движении, когда пришла новая, дополнительная директива Верховного Главнокомандования от 28 июля. Эта директива предусматривала выход советских войск на Нарев и остановку там «в целях подготовки удара по Восточной Пруссии», а войска 1-го Белорусского фронта, действия которых в данном случае интересуют нас больше всего, должны были, овладев районами Бреста и Седльце, «правым крылом развивать наступление в общем направлении на Варшаву и не позднее 5—8 августа занять Прагу (предместье Варшавы), захватить плацдармы на западном берегу Нарева в районе Пултуск, Сероцк, а левым — плацдарм на западном берегу Вислы в районе Демблин, Зволень, Солец»{117}.

Это была третья дополнительная директива с момента начала наступления, третье дополнение к первоначально намеченным задачам. В это время левое крыло фронта уже захватило плацдармы за Вислой, а центр, двигаясь по Люблинскому шоссе на Прагу через Окунев, Воломин, Радзымин вплоть до Легионово, «обтекал» укрепления пражского плацдарма — все еще на расстоянии 150—200 километров от главных сил, между немецкими войсками, оборонявшими линию от Бреста, по Бугу и Неману, и новыми немецкими войсками, разворачивавшимися по Висле, Бугу и Нареву.

С точки зрения главных сил, наступающих через Белоруссию, советские войска левого крыла 1-го Белорусского фронта перевыполнили как свою задачу, так и первоначальные намерения Верховного Главнокомандования.

А главные силы войск, сражавшиеся между Полесьем и Балтикой (правое крыло Рокоссовского — Захаров, Черняховский, Баграмян), могли ли двигаться быстрее? Армии 1-го и 2-го Белорусского фронтов в течение 12 дней — с 23 июня по 4 июля — смяли немецкую оборону на восточной границе Белоруссии и прошли около 200 километров, делая по 16,6 километра в день. В течение следующих 12 дней — с 5 по 16 июля — они, преследуя разбитого противника, прошли около 185 километров, в среднем по 15,3 километра в день. В течение следующих 15 дней — с 17 по 31 июля, — преодолевая растущее сопротивление перебрасываемых из глубины рейха резервов, они прошли около 100 километров, в среднем по 6,5 километра в день. За весь август продвижение составило 90 километров{118}. Темп ослабевал, наступление выдыхалось. Ближайшее к Варшаве левое крыло советской группировки в Белоруссии до 1 августа в течение 39 дней наступления прошло 49 километров.

К изменению задач и увеличению глубины операции не были готовы фронтовые тылы{119} — склады, госпитали, запасы боеприпасов, горючего, силы и средства восстановления автомобильных дорог и железнодорожных путей. Все это основывалось на расчетах, предусматривавших продвижение максимум на 250 километров.

Ни один из четырех фронтов не имел достаточного количества автомашин, поэтому снабжение каждого из них зависело от железнодорожного транспорта. Ежедневно доставлять от перевалочных станций 15 тысяч тонн грузов, необходимых на каждый день наступления, удавалось только на расстояние 250 километров. Уже 5 июля войска находились в 300 километрах от перевалочных железнодорожных станций. 16—17 июля это расстояние возросло до 400—500 километров. Лишь через три недели после начала наступления народный комиссариат путей сообщения выделил фронтам специальные железнодорожные бригады для восстановления дорог на освобожденных территориях. Тем временем вся тяжесть снабжения фронта легла на автомобильный транспорт. Но ни на одном из четырех фронтов никогда не удавалось сосредоточить запаса горючего больше, чем на один 300-километровый рейс всех транспортных машин и на четыре вылета на каждый самолет. С 15 июля доставка горючего из глубины страны сократилась. Квоты, выделенные для наступательной операции, были почти исчерпаны.

Боевой состав сражающихся частей, как обычно бывает к концу наступления, катастрофически сократился: количество лиц на довольствии — около 50 процентов, число активных штыков в пехоте — до 25 процентов, количество исправных, готовых к бою боевых машин в танковых частях — до 30 процентов штатного расписания. Лишь орудийные и минометные стволы, были, как всегда в Советской Армии, в изобилии, но боеприпасов не хватало.

К концу июля последние снаряды, последние литры бензина, накопленные и предназначенные для выполнения операции «Багратион», были израсходованы{120}. 1-й Белорусский фронт, начиная наступление, имел (всего на складах и в боевых частях) по четыре боекомплекта на орудие, то есть по 560 снарядов на 76-мм пушку, по 320 — на 122-мм пушку, по 240 — на орудия более крупных калибров. Из этого в первый день битвы — на прорыв немецкой обороны — планировалось израсходовать 2,5 боекомплекта, а на поддержку преследования — 1,5 боекомплекта. До конца июля было израсходовано три боекомплекта, в полках снаряды считали на штуки: большинство из оставшихся в распоряжении войск и интендантской службы фронта боекомплектов были сэкономлены в первый день боев — снаряды, которые когда-то не были использованы, находились на рассеянных по лесам и болотам прежних огневых позициях советских батарей под Смоленском, Бобруйском, Мозырем и Луцком. Железнодорожные транспорты доходили лишь до этой линии. По 2—3 тысячи людей были заняты на восстановлении каждого из десятков мостов через столь многочисленные в Белоруссии реки. Строительные железнодорожные бригады копались в белорусской грязи и волынских песках, восстанавливая разрушенные немцами пути и уничтоженные железнодорожные насыпи с максимальной скоростью два километра в сутки. Грузовые автомашины курсировали непрерывно днем и ночью, доставляя на расстояние 500 километров снабжение для войск и ежедневно сжигая три процента горючего, выделенного фронту для всей шестинедельной операции. 27 июля в армиях первого эшелона не хватало горючего даже для артиллерийских тягачей и танков. 29 июля 6-я воздушная армия, насчитывавшая 1400 самолетов, вследствие нехватки горючего могла совершить всего лишь 95 самолето-вылетов, а 30 июля, используя остатки неприкосновенного запаса, — 232 самолето-вылета. 3-й танковый корпус остановился под Радзымином «из-за полного отсутствия горючего»{121}. Танкисты закапывали танки в песок для использования их в качестве неподвижных огневых точек, и на этот песок «кукурузники» сбрасывали бочки с бензином и ящики с боеприпасами — по два — четыре снаряда на орудие. Фронт получил 40 транспортных самолетов грузоподъемностью 2000 кг каждый, но не было соответствующей тары, а необходимость брать дополнительные баки для горючего снижала полезную грузоподъемность почти до нуля.

30 июля вокруг позиций 2-й танковой армии, растянувшихся от Вислы через Мендзылесе и Окунев до Воломина, Радзымина и обратно к Миньск-Мазовецкому, стягивалась подвижная петля, образованная контратаками пяти немецких танковых дивизий. 31 июля между деревеньками Забранец и Кольно передовые патрули наступавшей с востока немецкой 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова» соединились с танками 19-й танковой дивизии и стрелками дивизии «Герман Геринг», наступавшими с запада, от Праги. Советский 3-й танковый корпус оказался отрезанным 31 июля, как раз в тот день, когда в конспиративном помещении Главного командования АК на улице Паньской, 67 вице-премьер Янковский говорил: «Очень хорошо, в таком случае начинайте», а на северной окраине леса Стара-Весь генерал-майор Радзиевский, заменивший раненного в боях на улицах Люблина командира советской 2-й танковой армии генерал-полковника Богданова, принял решение:

«Пражский укрепленный район танками не атаковать. Мотопехоте вести тщательную разведку слабых мест противника с последующим вводом танков в целях овладения районом Праги. Армию собрать в кулак и сосредоточить: 3-й танковый корпус — в Воломине, 8-й гвардейский танковый корпус — в Окуневе, 16-м танковым корпусом удерживать рубеж Милосна-Стара, Збытки… Готовность обороны к 12 часам 1 августа»{122}.

1, 2 и 3 августа немцы со всех сторон наступали на эту группировку. Уже 1 августа они вновь отрезали 3-й корпус, 3 августа окружили часть сил 3-го танкового корпуса, а остатки отбросили в район обороны 8-го корпуса. 5 августа оба корпуса отступили за речку Чарну.

3-й корпус состоял в тот день из 59 танков и самоходных орудий. По немецким оценкам, он потерял 192 танка и самоходных орудия и был «полностью уничтожен». Всего, по данным командования Советской Армии, 2-я танковая армия потеряла 53 процента своего состава, 425 танков.

«Неоднократно поднимался вопрос, — писал позднее генерал-полковник Гейнц Гудериан, тогдашний начальник генерального штаба немецкой армии, — почему русские, зная о начале восстания в Варшаве, не предприняли что-либо, чтобы поддержать его извне, мало того — остановили свое наступление на Висле… Но пусть бывшие союзники сами разбираются между собой… У нас, немцев, сложилось впечатление, что русское наступление остановила наша оборона, а не намерение русских саботировать польское восстание. У командования 9-й немецкой армии создалось, во всяком случае 8 августа, впечатление, что попытка русских захватить Варшаву стремительной атакой, продолжая преследование, которое до этого велось почти беспрепятственно, разбилась о ее оборону, несмотря на Варшавское восстание, и что Варшавское восстание, с точки зрения неприятеля, началось преждевременно»{123}.

2 августа около полуночи генерал Бур поднялся на крышу своего командного пункта на фабрике Камлера в районе Воли. Проливной дождь заглушал треск перестрелки, и только медленно разгоравшееся зарево обозначало контуры сражающегося города. Донесения не поступали, связь была прервана, радиостанции повреждены: не было даже возможности сообщить правительству о выполнении приказа. Он еще не знал, что разбитые в первом штурме отряды периферийных районов — Жолибожа, Мокотува, Охоты — выходят из города, что в Праге повстанцы отступили и укрылись в не контролируемых немцами жилых домах. Лишь на следующий день он получил донесение Монтера:

«Важнейшие объекты — Дом Академицкий, сейм, аллея Шуха, комендатура города — не были взяты. У меня нет надежды овладеть объектами, не занятыми до сих пор…»

Через несколько часов еще одно:

«Во всех районах не были заняты важнейшие объекты… Боеприпасы на исходе. В некоторых отрядах стреляют за счет последних запасов… Из-за недостатка боеприпасов я, собственно говоря, не могу влиять на ход битвы. Учитывая положение дел, прошу поторопить через Лондон большевиков и дать общие инструкции на ближайший период боев»{124}.

Уже истекли 24 часа с начала восстания, минуло 48 часов с момента решения о том, чтобы не опоздать, чтобы хотя бы за 12 часов до вступления большевиков… Сражение состоялось, но не принесло успеха, правительству негде было утвердиться. Впрочем, «выступить в роди хозяина» было не перед кем.

Демонстрация кончилась. И так же, как там, в Сельской пуще, над маленькой Студзеницей, здесь, над большой Вислой, было абсолютно не ясно, что же делать дальше. Разве только просить «поторопить через Лондон большевиков»…

Потоки дождя и зарево пожаров придавали небу Варшавы в первую ночь восстания мрачный вид. Исчезли отличная продуманность всех разработанных ранее планов и изящная утонченность политической и военной концепции и стратегии. Осталось лишь та, чего больше всего опасались лучшие люди, чего они всячески хотели избежать: начатая преждевременно безнадежная борьба, поражение, разрушение и смерть…

По радио и телефонным проводам между Варшавой и Краковом, Томашувом и Берлином, генеральным штабом в Цоссене и «Вольфшанце» в Кентшине шли донесения, решения, приказы, которые должны были поднять в одном месте бригаду Каминьского, в другом — бригаду Дирлевангера, в третьем — полицейский полк, в четвертом — специальные штурмовые саперные батальоны… На второй день восстания Гитлер издал приказ о вспомогательных действиях, в котором говорилось, что Варшава должна быть стерта с лица земли, что каждый ее житель должен быть убит, что пленных быть не должно. Гиммлер лично подписал мандат Дирлевангеру, позволяющий ему «по собственному усмотрению убивать всякого, кого он найдет нужным»{125}.

5 августа Рейвефарт нанес первый удар по району Воли, разбил две сотни плохо вооруженных повстанцев, расстрелял более тысячи безоружных мужчин и женщин, стариков и детей, раненых и медсестер, профессоров, трамвайщиков и перекупщиков.

На следующий день подполковник Ян Мазуркевич, командир лучшей повстанческой группировки, сражавшейся на главном направлении немецкого наступления, доносил:

«Противник, сжигая дом за домом, истребляет население Воли… Положение считаю отчаянным… Готовится огромная трагедия. Делаю все, что могу, чтобы уменьшить эту трагедию, продвигаю людей через Повонзки, чтобы направить часть на Старе-Място, но что делать с этой массой безоружной молодежи? Если можете сегодня помочь, действуйте быстро: времени осталось мало. Палками никого не смогу оборонять. Радослав»{126}.

И не злой ли дух истории, самый злобный сатана польских порывов и колебаний, хихикает в аккомпанемент шагам утомленного Бура, идущего но коридору фабрики Камлера? Разве он не вправе повторить теперь слова великого генерала, которые в течение пяти лет были догматом веры и для него, и для его полковников: «Восстание в Польше не может не удаться»? Ведь эти слова вслед за генералом Владиславом Сикорским они повторяли в течение четырех лет, указывая на опасность большевистского лозунга немедленной борьбы, опасность преждевременного выступления…

«…Именно немцы своими репрессиями провоцируют поляков на несвоевременные вооруженные выступления, чтобы иметь предлог для истребления нации и уничтожения ее достояния…» — так ведь говорил сам Бур много раз: и в дни «50 повешенных», и в дни выселений из Замостья, и совсем недавно, в дни кровавых уличных казней.

«При нынешнем состоянии немецких сил в Польше и противоповстанческих мероприятиях, заключающихся в превращении каждого дома, занятого частями и даже учреждениями, в укрепленные крепости с бункерами и колючей проволокой, — восстание не имеет шансов на успех…»{127}.

Это его собственные слова, произнесенные всего две недели назад, 14 июля.

Сколько иронии в том, что теперь он отказывался от той стратегической религии, которую сам исповедовал! Ирония это или неодолимая необходимость, необходимость парадоксальная, необходимость абсурдная? Стратегическая ошибка — неправильная оценка ситуации на фронте и советских намерений? Историческая ошибка — неправильная оценка положения нации и приоритета ее потребностей?

Время отсчитывало минуты и часы, календарь — дни восстания, дни борьбы, измеряемые сотнями павших, тысячами замученных…

Каждый час — 13 павших солдат, 99 замученных штатских.

Каждый день — 317 павших солдат, 2380 замученных штатских.

Каждую неделю — 2219 павших солдат, 16600 замученных штатских.

Трагический календарь. Обвинительный календарь. Горестный календарь.

ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛА

И все же вместе. Мне думается, что вопрос о том, изменился ли 2 августа политический характер вооруженных действий, начатых 1 августа по приказу Главного командования АК, не имеет никакого значения. Кровь, пролитую в боях с немцами, нельзя делить на кровь, пролитую 1 августа вечером «в рамках «Бури», и кровь, пролитую утром 2 августа и в последующие дни «в рамках справедливой оборонительной борьбы города», независимо от того, чья это кровь — полковника Радослава, или Живицеля, или рядового повстанца. И те и другие сражались за свободу родины; и те и другие сражались за вполне определенную политическую концепцию, которая не имела шансов на осуществление…